Хьюстон, я - проблема

Они ушли с работы вместе. Чимин ковырялся в ноутбуке чуть дольше обычного, Юнги в своих записях, заметив это – чуть меньше, чем всегда, но не обсуждал это с самим собой. Не хочет ли он пройтись? Но ведь им не по пути. «Сейчас теплые ночи, я бы прогулялся перед сном, хен. Пару километров сторону твоих сельских построек, заодно растрясу все бургеры, что сожрал на ланч.» Мин улыбается, шагая за Чимином через парковку. Младший назвал его район сельскими постройками, любимый скотч Юнги – жуткой гадостью, а вечернее небо над их головами – темно-лиловым, тяжелым и теплым. «Это последние недели тепла. Чуешь, хен? Стало рано темнеть.» Они шли по нагретому за день тротуару, мимо них с тихим гулом полз густой автомобильный поток. Любил ли хен гулять, когда жил в Тэгу? Каждый день после занятий, лишь бы не встречаться с семьей за ужином. Иногда до самого вечера, такого же, как сейчас: душного от прошедшего дождя, ароматного от цветущих деревьев. Гулял ли он один? - Не верю, что у тебя не было кого-нибудь в Тэгу, - говорит ему Чимин, остановившись у пешеходного перехода. - Милая аспирантка? «Разве что аспирант.» - У моего семейства очень традиционные взгляды на брак, - отвечает Юнги, залипая на мигающий светофор, - отец считает, что должен взять этот вопрос под свой контроль. «Как и любой другой.» - Дочь его партнера по бизнесу заканчивает университет через полгода. - Умница, красавица, послушная и немногословная? Вроде тумбочки из IKEA? - И с юридическим дипломом. Отец давно твердил ему о женитьбе. Юнги хотел – очень надеялся – что старика, все же, хватит деменция, но вчера по телефону мама опять заговорила об этом: «Постарайся его понять, Юнги. Он ведь не для меня всю жизнь старается, - усталый смешок, - а для детей. Ты сам знаешь, как сильно не похож на своих братьев, за тобой бы глаз да глаз. Поддержка семьи – столп, на котором держится твоя жизнь.» Юнги знает, что она имела в виду. Наследство, ценные связи, машины-квартиры и «добрый отцовский совет». «Ты же знаешь, он терпеть не может препирательств. Отречься от отца – значит начинать с нуля. В чужой стране, на съемной квартире, от зарплаты до зарплаты. А молодость и без того слишком коротка, чтобы тратить ее на каторжный труд и одиночество. Соглашайся, сынок, хотя бы попробуй. Умная девушка, богатая семья…Тебе уже пора. Ты ведь так никого и не встретил к двадцати семи.» - Я прямо вижу это, - говорит Чимин и жмурится от теплого ветра в лицо, - свадьба в лучшем ресторане, квартира поближе к дому ее родителей. Ребенок, спустя два года еще один. Она будет драить полы и готовить ужин, вести блог о семейной жизни, а ты, закрывшись в спальне, пытаться пустить себе пулю в лоб. - Заткнись, иначе мне станет дурно. - И когда назначено судьбоносное знакомство? - Весной. Я должен успеть вернуться в Корею к этому времени. «Сбежать куда угодно до этого времени.» На сердце давит что-то стотонное. Юнги бросает на Чимина косой взгляд, но тот, кажется, не разделяет драматичность момента: ухмыляется чему-то своему, умиротворенно глядя на гудящую дорогу. Загорается зеленый. - Ну, Юнги хен, - говорит он старшему, нащупав его руку, и тащит за собой, - ты ведь пока не в Корее. Затем – заполоненная людьми пешеходная улица. Хозяева вынесли на террасы стулья и столики, официанты, суетясь, мелькают белыми фартуками, хватают со столов пустые пивные бокалы и кофейные чашки. Кто-то громко попросил сменить пепельницу. Места мало, и, продираясь через толпу, Чимин держит Юнги за руку, не оборачиваясь. Все, что происходит вокруг, ему идет: хохот и галдеж, яркий цвет неба, лоск небоскребов и те ребята с радужным флагом, кажется, проспавшие Pride Month. Рукава его полосатой рубашки лихо подвернуты, совсем так же, как у сидящих за столами американцев. На нем бежевые шорты до колен и мягкие эспадрильи. И пахнет он так же, как выглядит – Юнги учуял, прижавшись поближе – сладкой, свежей свободой. - Когда мне было пятнадцать, я помогал родителям в их маленьком кафе, - Чимин не отпускает его руку, а Юнги не просит, - готовил бинсу, пек эклеры с карамелью. Семья очень хотела, чтобы я остался с ними и перенял семейный бизнес вместе с братом. - Я прямо вижу это, - хмыкает старший, отвечая Чимину его же словами, - фермерские яйца, тыквенные пироги по акции. Брат возится на складе, ты – на кухне, и в голове – ничего сложнее школьного курса математики. Чимина не задевает. Он неопределенно поводит глазами: «Ну, что-то вроде того». - Джихен неплохо устроился. Кафе принадлежит ему, недавно он купил еще одно – побольше, с террасой и видом на побережье, нанял повара и бармена. Родители в Джихене души не чают. Хотел бы я оказаться на его месте. Юнги хмурит брови: - Их младший сын – долбаный оператор космических систем. - О нет, - Чимин смеется, - не говори таких страшных слов. Моя мама до сих пор думает, что я «изучаю физику в Америке». Оправдать мечты – значит остаться с ними, продолжать общее дело. - Так почему ты не остался? Младший пожимает плечами: - Были другие планы на жизнь. Чимин не то, чтобы ребенок. Но его ответы слегка…обескураживают. «Ты ведь пока не в Корее.» Кто угодно ответил бы иначе, но только не Пак. Он и Намджуну так отвечает: «Мы итак всю неделю работаем сверхурочно. Не рычи, Намджун хен, тебе – да и нам тоже – нужно поспать. К черту Рэя с его проверками вместе, он ведь пока не приперся сюда». Мин плетется немного позади (пешеходная дорожка узковата) и пялится младшему куда-то меж лопаток. Другие планы на жизнь…У всех они были. Вся жизнь Юнги – это чужой план. Частная школа, потому что «там качественнее», университет Тэгу, потому что «это ближе», участие в «Хьюстоне», потому что это «способ проявить себя». Для отца. А для Юнги – шанс от него сбежать. Глядя на Чимина со стороны можно подумать, что жизнь для него – что-то вроде приключения. Нет вещи, к которой он относился бы слишком серьезно, особенно в вопросах, касающихся дисциплины: «Гуки снова припозднился? Брось, хен, не смей сдавать его Намджуну, он все равно не заметил. Мало ли, чем наш макнэ занимался всю ночь». Как минимум, все фокусы Чонгука, от задержек в точках прибытия до внеплановых коротких полетов – его рук дело. Мин не знает, как это расценивать. Чимину, мать его, серьезности не хватает, вот чего. - Зацени, - восторгу младшего меры нет. Он улыбается во всю рожу, - возьмем тебе какой-нибудь? - Мы зашли в магазин за сигаретами и молоком, - Юнги вздыхает, матерясь, и трет глаза, - на две минуты. А застряли – именно застряли, Чимин - на ебучие двадцать. Что это за хрень? Чимина все устраивает. В его руках – детский браслетик за полбакса с маленькой желтой уточкой. - Ты знал, что у древних китайцев утка была символом гомосексуальности? – говорит он невозмутимо, примеряя браслет на запястье старшего, - мало кто знает об этом, твой отец уж точно не в курсе. - С чего ты взял, что я…, - Юнги нервно дергает рукой, но поздно: браслет подошел, и Чимин, победно улыбнувшись, кладет его на кассу, - почему ты вообще решил, что я… Я ведь ничего не говорил. - А есть, что сказать? Туше. - Сколько это стоит, мисс? – Чимин вскидывает голову, обращаясь к продавцу, - я ищу подарок для парня, видного ученого. Мне понравился этот. Он выглядит сексапильно? Девушка устало улыбается, не отрываясь от возни с кассой: - Более чем. Ему реально пофиг. Чимин – это солнце, яркое и непоколебимое в своем похуизме. Хочу браслет – возьму браслет. Хочу свалить из родительского дома, поставив перед фактом – почему нет? Он понятия не имеет, когда должен сдать Намджуну отчет, но помнит, когда у «Юнги хена» визит к эндокринологу, как зовут его собаку и как достал Юнги его отец в последней их беседе. Чимин – это ласковый распиздяй, внимательный, кажется, только к Юнги. - Ты просто делаешь, что хочешь, да? – тихо спрашивает Мин, наблюдая, как младший возится с завязками на его запястье. Чимин не отвечает на вопрос. - Обещай, что будешь носить. - Только если ты тоже, - бурчит старший, одернув рукав рубашки, и быстро окидывает взглядом стойку, - вон тот, самый дебильный, с котом. - Кот – это тоже какой-то скрытый символ? - Символ долбоебизма. Мадам, эм…Мисс! Правило Мин Юнги номер один: иметь четкий план и держать его под контролем, до последнего пункта. Представитель Колледжа Бейлор уже связался с ним. Первая лекция для третьекурсников в среду, если все пройдет удачно, позволят провести еще несколько. Ничего обязывающего – разбор клинических случаев, темы по нейроанатомии уровня научпоп, но этого хватает, чтобы Юнги, репетируя, на дерьмо исходил от предвкушения. Понравишься студенту – понравишься начальству. Понравишься начальству – останешься работать. Останешься работать…останешься. Самолет до Тэгу улетит без тебя. Главное - работать усердно и не обделаться в процессе. Думать о чем-то, кроме этого не то, чтобы некогда. Просто не нужно. Юнги – не ценитель ни собственного характера, ни собственной внешности, и особых иллюзий на счет взаимных симпатий никогда не питал. Лет пять назад, глазея на однокурсников, он старался об этом не думать, а теперь, кажется, и впрямь позабыл, что значит влюбляться. То, что он гей, давало о себе знать пару раз в месяц, при выборе порно, не более того. Правило Мин Юнги номер два: не создавать себе проблем, а отношения – это проблема. И отношения с Пак Чимином – самый главный пункт правила. Чимин ни на что не претендует. Юнги не мог бы, как ни старайся, найти своим подозрениям на его счет веских оснований. Пак просто находится рядом. Просто мило щурится, когда смеется с шуток старшего, не всегда лестных. Просто подолгу смотрит на Юнги, когда тот работает, заставляет за себя переживать на утренних пятиминутках. Веселит, иногда до колик и легкого, ненавязчивого чувства привязанности. Просто прямо сейчас провожает старшего до дома. Иногда он доводит до бешенства. - Знаешь, я слышал, диабетикам курение противопоказано. Вам об этом говорили в универе? - Допустим, - мычит Юнги, сдирая зубами пленку с упаковки Richmond, - и что? - Так же я слышал, что пассивное курение – вреднее активного, - Пак кивает на пачку, - хочешь травить меня? - Хочешь учить меня? Вряд ли. Учить кого-то жизни – не в стиле Чимина, он либо не замечает чужие пороки, либо всячески их поощряет. Юнги вряд ли бросит курить, а из-за нравоучений – тем более, но замечание младшего, вполне безобидное, щипает его за внутренности. - Вовсе нет, - Чимин махает головой, - просто я решил, ты дотерпишь до дома, чтобы я не надышался и не умер в агонии, плюясь кусками собственных легких. - Ты курил при мне, и не раз. - За компанию. Нет, все нормально, просто я подумал… - протягивает Чимин, - что, раз уж я здесь, ты не станешь подвергать меня опасности. Ты бросил бы ради меня, хен? Чисто гипотетически. Чимин проверяет его, и Юнги это знает. Это вовсе не нравоучения, скорее…Странная, изощренная форма флирта, но Юнги ей не поддается. - Видишь вон те дома, Пак? – Юнги выдыхает дым через ноздри. Стены из высоток редеют. Впереди узкой линией над горизонтом виднеется частный сектор с идеальными газонами и Рэндж Роверами на парковках, еще дальше, на пустыре – гипермаркет с вывесками бутиков на фасаде. - Я снимаю квартиру в одном из таунхаусов. Здесь до работы – почти час на машине, если без пробок, в квартирах холодно зимой, а летом полно мошкары. Вариантов жилья в Хьюстоне – хоть задницей жуй, но я выбрал именно это. Догадаешься, почему? - Тишина и покой? - Именно, - еще затяжка. – Ни назойливых соседей, ни вечеринок, ни пьяных драк. Все сидят по домам и в сотый раз смотрят «Хор». - Звучит, как вся твоя жизнь. - Заткнись. Так вот, аренду я делю с парнем из Теннесси. Он неплохой. Немного странный, но если идет за пивом к холодильнику, цепляет и мне бутылочку. Мы живем в этом доме два года, и я не уверен, что за все это время он сказал мне что-то кроме «привет» и «пора платить за коммуналку». - С парнем из Теннесси? Пауза. Юнги не отвечает: продолжает курить, наблюдая за Чимином краем глаза. Он знает – надеется где-то внутри – что новость о парне задела младшего, и прямо сейчас он ее переваривает. - Я плачу больше тысячи в месяц за то, чтобы вечером выйти в сад и покурить в тишине. И знать, что ни одна живая душа не будет ебать мне мозги вредом курения и несоблюдением пожарной безопасности. Тысяча баксов за право делать то, что я хочу, смекаешь? - Понял, понял, - примирительный жест поднятых рук, - я понял. Как в «Шреке»: нет никаких «мы», есть только ты и твое болото. И сад, в котором ты куришь под «Lookalike» Конана Грея, как классическая драма-квин. И сосед, который курит рядом, а на припеве вы целуетесь и пафосно пускаете дым друг другу в рот. - Ты отвратителен. - Я знаю. Отвратителен, но потрясающ. Юнги послал бы его. Наверняка послал бы, если бы это не было так смешно и…мило? Он бросает окурок в урну не глядя и демонстративно прибавляет шаг, уходя вперед. - Постой! – хохочет Пак, едва поспевая за ним. – Признайся, ты живешь с этим парнем, просто чтобы не убирать квартиру одному! Почти темно. Далеко у горизонта тлеет красно-оранжевым, ветер шумит в густых кронах деревьев, но Чимин, одетый по-летнему, не ежится – расстегивает еще одну пуговицу, пуская холод гулять по ключицам. Они мнутся на гравийной дорожке. Юнги – понуро пиная камушки, Чимин – с любопытством глядя на его «хоромы»: - Я и не знал, что в Хьюстоне есть таунхаусы… - Как ты узнал? – выпаливает Мин. Если не спросит, продумает об этом весь вечер. Чимин со скотской ухмылкой опускает на него глаза: он, блять, сразу понял, о чем речь. - Думаешь, это сложно? - Когда ты узнал? - Почти сразу. Я приехал в Хьюстон…В апреле, кажется? Я знал, что ты гей, спустя пару дней после нашего знакомства. - Мы почти не общались. - Но видели друг друга, верно? Я и слова тебе не сказал, но ты быстро все обо мне понял. Сложно не понять. Юнги знал, что Пак гей, все вокруг это знали. Ему интересно, знал ли об этом кто-нибудь там, по другую сторону океана. Знала ли его семья. Если да, то он правда сумасшедший. Или…Слов не подобрать. - Ты поэтому всегда на мне…Висел? Молчание. - Я имею в виду…, - продолжает Юнги, - ты знал, что я гей с самого начала, и всегда был ко мне слишком добр. Ты помнишь все, что я говорю, до последней мелочи, и эти твои вечные обнимашки, разговоры, жесты…Когда это делаешь ты, очень сложно воспринимать знаки внимания без намека на секс. Даже сейчас. Юнги смотрит на гравий под носками кед, умоляя себя поднять глаза. Он сам не знает, на какой ответ рассчитывает и какой ответ принесет ему облегчение. Часть его сознания надеется, что все это – игры разума. Что Чимин рассмеется и скажет, что он, вообще-то, со всеми такой, Юнги просто попался под руку. Но когда Мин, наконец, решается поднять взгляд, младший смеется. Молча, одними глазами. - И ты, подытожив, решил, что раз я гей и ты, очевидно, тоже, это – единственный повод на тебе висеть? «Да.» «Нет.» «Блять.» - Ты мужик, и, раз мне нравятся мужчины, это судьба? Не было вариантов вроде: «я привлекателен», «я харизматичен», «я очаровательно чавкаю, когда ем»? - Я не знаю, - Юнги нервно поводит плечами и хмурится, - забей. Зайдешь выпить чаю? - Уже поздно…Разве что, с ночевкой. Обещаю не прижиматься жопой… - Нет уж, пиздуй домой. - …и яйцами не соприкасаться. Ни на миллиметр. - Я вызову тебе «Uber». В высокой траве у дороги стрекочут сверчки, сосед выключил свет на верхних этажах таунхауса. Наверное, ложится спать. Пак не обнимает старшего на прощание – мягко жмет руку, чуть потянув на себя. Браслетик с уточкой, блеснув, выглядывает из-под манжеты. - Это уже кое-что, - ухмыляется Чимин, кивая на уточку, - следующий шаг – радужная наклейка на макбуке и просмотр «Горбатой горы». Начнем с азов. Ты должен подавать отцу знаки, иначе «тумбочки из IKEA» тебе не миновать. Спокойной ночи? Юнги обнимает его сам. Привлекает младшего к ближе, сомкнув руки на талии. Неловко и торопливо – наверное, оступился на проклятом гравии. Обычное, дежурное объятие. Браслетики дружбы были – значит, можно, верно? Внезапно он вспоминает: - Чимин? – невнятный бубнеж в розоватый висок. – Твои родители в курсе, что ты педик? Смешок. Юнги очень не хочет уходить , и Пак это чувствует: стоит расслабленно, обвив руками его плечи. - Естественно. - И какие…знаки ты им подавал? - Никаких. Я сказал родителям прямо. Юнги молчит. То ли охуевая в очередной раз, то ли давая шанс объяснить. - Я расскажу тебе завтра, хен, если ты захочешь. Он захочет. Определенно. Юнги добрался до постели в полвторого ночи. Сначала он сидел на крыльце, наблюдая, как Чимина увозит такси, затем бесцельно шатался по прихожей. Так и не тронул вскипевший чайник: выпил пару глотков молока, пролил на рубашку. - Блядство… Ванная, корзина с бельем, замызганное брызгами зеркало. При таком освещении светлые пряди Юнги кажутся седыми. Ключицы запали, тени под глазами – совсем, как у панды, и бицепс маловат. И, кажется, что-то тянет под ребрами. Уставший, болезненный, бледный трус. Ему не нравится смотреть в зеркало. Может, потому, что себе он тоже не нравится. Юнги никогда таких не уважал, он никогда не был к себе по-настоящему добр. Отражение смотрит на него устало и строго, с немым укором – так, как он смотрит на самого себя. А затем, совершенно неожиданно, улыбается: - Ничего, - пальцы ведут вдоль первых морщинок у глаз, будто разглаживая, - ничего. Окно в спальне распахнуто настежь. Ветер гуляет по обнаженной груди: пижама осталась в шкафу, сегодня Мин забил на нее. Тонкая серая простынь, сбившись, едва прикрывает впалый бледный живот и шишковатые колени. Засыпая, он думает о маленьком кафе где-то в Пусане. О шумной пешеходной улице, смуглой шее под воротом полосатой рубашки, о браслете с «гейской уткой» и мельком, напоследок – об отце. И впервые за долгое время спит без снов. Спит и не знает, что на другом конце Хьюстона его коллега, «младшенький придурок» Чон Чонгук не может уснуть.

***

Остаток ночи после возвращения с крыши Чонгук не спал. Лежал в темноте, рисуя что-то на спине Тэ кончиком пальца, слушал его мерное дыхание. Иногда прижимался поближе, чувствуя щекой, как где-то в грудной клетке тихо бьется его сердце. Тэхена разморило от чая и усталости, и он спал, ни о чем не догадываясь: лишь иногда, чувствуя прикосновение, сильнее сжимал в объятьях подушку. Он не мог, просто прислушавшись, сказать: «Ты громко думаешь, Гуки», и Чонгука это спасало. Однажды, в первый день лета он вошел в свою квартиру, зная, что судьба трепещется в его руках. Первого июня, стоя в спортзале Университета Хьюстон, Намджун назвал его первым пилотом, и Чонгуку казалось, что всю жизнь до той самой минуты он не жил, а ждал. Его школа и университет, его первая любовь, его работы и выступления, бесконечная зима – декорации к той жизни, которая началась. Каждый день, прожитый им ранее – неумелый черновик, вся его боль – отвлекающий маневр. Все, что он носил в себе до этого, больше ему не принадлежало, Гук отказался от него, как отказываются от собственного имени. Закрыл поглубже в памяти, пообещав доставать лишь изредка – в полном одиночестве по ночам. Остался только «Хьюстон». Все, о чем он думал – это «Хьюстон» и то, как не потерять его. Ничего не могло быть важнее, так Чонгук думал тогда. Тэ продолжает спать, повернувшись к Чонгуку спиной. Его лица не видно, но младший знает наверняка, как безмятежны во сне тэхеновы черты. Приподнятые брови, очерченные губы… Как много времени прошло с того момента, когда Гук впервые захотел их поцеловать. Однажды, в первый день лета Чонгук упал с лестницы и утянул за собой парня, волей судьбы сидящего на ступеньках. Первого июня, стоя перед ним на крыше, Гук смотрел то на его разбитую камеру, то на свои окровавленные колени, и чувствовал себя самым потерянным и раздосадованным. Тэхен не понимал, что ужасного совершил, в буквальном смысле подвернувшись под ноги. Не понимал, что плохого в его вопросах и почему Гук отметает все его попытки помочь, потому что не знал. Тэхен не знал, что был проблемой. И Чонгуку казалось, что он его ненавидит. Его запах и голос, его перекись и ватные диски, печенье и кофе, чертову камеру, квартиру по соседству – все, что было с ним связано. Он мог помешать, он мог оттянуть момент, и ни одному его слову Чонгук не верил. Сколько всего случилось с тех пор. Сколько раз Чонгук, сидя на коленях у доставучего соседа, просил себя поцеловать, сколько раз этот юноша слушал его россказни, бережно сохраняя каждое слово. Давным-давно, прилетев сюда впервые, Гук был уверен, что Хьюстон – его дом…Не Хьюстон, а квартирки в одном из районов под самой крышей. Человек, с которым он их делил – ночь в одной, ночь в другой, и ощущал себя самим собой, и никем другим. К шести утра Чон перебрался за письменный стол, но так и не решался начать: что-то дергало в последний момент, заставляя обдумать все еще раз. Кто-то убрал весь хлам со столешницы. Составил книги в ровные стопки, выбросил тонну мусора и упаковок из-под лапши. Этот же «кто-то», стерев с книжной полки пыль, оставил на ней свои фотоаппарат и планшет. И выделил для Тео – Чонгука это особенно умиляет – свое особое место. Астронавт сидит на краю полки, свесив ноги в тяжелых белых ботинках. Руки согнуты в локтях и опущены на колени, Тео опирается на них позади себя, и голова его приподнята. Кажется, что он смотрит в окно – туда, где, дожидаясь утра, одна за другой гасли звезды. - Мы так давно не говорили с тобой, - шепчет Гук, осторожно снимая Тео с полки. – Я столько должен тебе рассказать. И Чонгук рассказывает. Еле слышно, озираясь на спящего Тэ, говорит астронавту обо всем, что чувствует. В этом ритуале, странном и детском, есть что-то особо интимное, и Гук убеждается в который раз, что будь Тео человеком, он бы его слышал. Он был бы прекрасным человеком. Высоким. Пышущим здоровьем, как все астронавты… С добрым взглядом и лучезарной улыбкой. Храбрым, очень честным и понимающим – таким другом, каких ищут всю жизнь. - Помнишь, я обещал тебе еще в Соннаме, что ничего во всем свете не будет важнее того, чем я занимаюсь? Я обещал тебе. Но это не так. Теперь это не так. Гук не знает, в какой момент все изменилось – в один из откровенных разговоров, в обсерватории на их с Тэхеном первом свидании. Может, в их первую ночь на крыше. Как много времени прошло с той ночи, когда Тэ, завернувшись в плед, рассказывал Чонгуку о мальчике, который не хотел взрослеть. О детских мечтах, волшебных кораблях, крепкой дружбе и настоящей любви, и Гук знает теперь: рассказывая о Питере Пэне, Тэ, сам того не понимая, говорил о себе. Потому что чудо, чистое и слишком искреннее – это он и есть. Небо светлело. Из подземной стоянки под окнами, как земляные жуки, выбирались машины, воздух теплел, а Чонгук смотрел на камеру, которую сам когда-то заказал. Не так давно, лежа на кушетке у Мин Юнги, он читал ее характеристики и понимал родной корейский через слово. Видео каких-то французов на YouTube убедило Гука в том, что зум этой камеры позволит заснять самые мелкие детали, и парню этого хватило. Он сверлит взглядом слепой объектив, тянется к кнопке включения. На последнем фото – зоопарк Хьюстона в грозу, залитый ливнем газон и слоны, склонившие головы. У ограждения стоит Чонгук, промокший до нитки, с растекшимся в ладони мороженым и довольный до невозможности. - Я тогда первый раз слонов увидел, - усмехается Чон, - никто не пошел к открытым вольерам, а он меня потащил. «Посмотри поближе…». Мы смеялись на весь зоопарк – я от того, что выглядел глупо, а он…Я не знаю, отчего. Спальня в квартире у Тэ. Гук, скрестив ноги по-турецки, роется в коробке с деталями к новой тумбочке, отвертка зажата в зубах, а сам он – почти красный от напряжения. Он потерял пакетик шурупов и был зол, но Тэхен говорил, что Гук выглядел сексуально. «Почти как мастер на час из эротических фильмов. И твои руки… Закатай-ка рукава побольше.» Крыша. Столик из перевернутого поддона, куча какой-то еды, даже свечка. Тэхен просил его потянуть спагетти за обе стороны, как в «Леди и бродяге», Чонгук просил его не быть пидором и уминал свою порцию. Здесь он особенно хорош: в кресле-мешке с ногами, с тарелкой пасты в руках и в капюшоне, надвинутом на самые брови. - Посмотри, - шепчет Гук, листая снимок за снимком, - я выбирал этот чертов зум битый час. Я думал, что он будет снимать то, что его вдохновляет: пейзажи, улицы, закаты… Но здесь только я. Через кадр – я или день, который мы провели вместе. Десятое, двадцатое, тридцатое фото, и каждое – в том же духе. - Однажды он сказал мне: «Жаль, что у нас нет машины времени. Если бы она у нас была, я вернулся бы лет на десять назад, чтобы сфоткать все то, чего не увидел.» Иронично, да? Иронично. Гуку хотелось смеяться от этих слов, а он, Тэхен, говорил их совершенно искренне. Ни о чем не подозревая, болтал, заканчивая очередную главу комикса. Он не знал. - Я думал, он говорит о прошлом в целом. Может, о собственной жизни, но нет. Тео, он говорил обо мне. Ему хотелось знать, что было со мной до него. Побывать в моей прошлой жизни, понимаешь? Тео молчит. - Он и без того в ней побывал, - от собственных слов какая-то горечь на языке и слегка давит в горле, - в Соннаме, в университете, в моем детстве. Все перерыл с ног на голову. В это сложно поверить, но клянусь тебе – с тех пор, как он появился, все прошлое кажется совсем другим. Я думал, что я ошибался на счет всего на свете, но оказалось, я был прав. Чонгук вдыхает поглубже. Все его мысли на счет Тэхена и «Хьюстона» до этого момента были свалены в кучу и теперь, кажется, становятся на места. Последовательно, на удивление ясно. Не хватает последнего шага. - Я надеюсь, что он нас не слышит, - кивок в сторону спящего Тэхена, - и надеюсь, он знает, что сделал со мной. Вещи, о которых я мечтал, чувства, которые ощущал…Он дал мне понять, что я делал все правильно, но ошибся в том, что сошел с пути. Я должен был продолжать. Все его мультики, выдумки, смешные истории – ни хрена не детские. На столе, прислонившись к стене, стоит пробковая доска. Раньше здесь были гуковы формулы, а теперь - много, много бумажных рисунков. Маленьких, размером со стикер для записей. И на каждом… - Мы, - произносит Гук. – Как и на фотографиях. Куки и Питер Пэн – это два парня. Один хотел научиться летать, а второй всегда умел. И вся их история, от знакомства на крыше до финальных титров – наша история. Не запороть бы ее. Тео был бы прекрасным человеком. Храбрым, очень честным и понимающим, но сейчас, глядя на него, Гук не уверен, что нашел бы в нем понимание. Он становится чуть серьезней, объясняя, в сущности, сам себе: - Сегодня ночью он спросил, не хочу ли я позвать своих ребят к нам в свой день рождения. Но дело вовсе не в его общительности. Он хотел познакомиться с ними, потому что они – это часть меня. Он спрашивает обо всем, что меня касается, потому что это – часть меня, и превращает это в свое искусство. Я не могу ему врать. Я должен все ему рассказать, чем скорее, тем лучше, потому что, если честно, Теодор, - вздох, - меня, как и его, гложет странное чувство, что время кончается. Спустя несколько месяцев, сидя в опустевшей после рабочего дня лаборатории, Гуки думал, что эти его слова стали отправной точкой. Нынешний Гуки не думает. Резко выдыхает, прикрыв глаза, и тянется к ручке. Ощущения похожи на те, что испытываешь во время полета в капсуле. Мысли сжимаются до размера точки, а затем взрываются в голове, в конечности будто дает разрядом. Торопливо царапая план, Гук больше не смотрит на Тео. Он не видел одобрения в его полированном скафандре – а значит, не видел в самом себе, и медлить опасно. 1. Прошерстить переписку 2. Выяснить координаты и время 3. Не забудь чертову камеру! - История нашей переписки – вещь недостоверная, - бубнит Чонгук, едва поспевая за мыслями на бумаге, - но не слишком объемная. Хорошо, что Тэ предпочитает звонки. Жаль, их не переслушать. В сообщениях вместо дат свиданий или более-менее точного времени – видео, где индусы строят дом из глины; тонны селфи; фотка чьей-то корги; список продуктов. Иногда встречается что-то вроде: «Где ты? Парень в билетной кассе смотрит на меня уже десять минут, если ты опоздаешь, я буду смотреть кино с ним». «Как называлось то созвездие? Южный крест?» «Ну, теперь ты хотя бы знаешь, почему не стоит идти в аквапарк в плавках на слабой резинке <3» Ни одну из найденных зацепок нельзя было назвать достоверной, но как уж есть. Гук пишет время сообщений на обороте бумажки. Остальное отыщется позже. 4. Найти сообщника. С этим куда сложнее. Ручка замирает в гуковых пальцах, едва нацарапав последний пункт. Он медленно выдыхает, потирая свободной рукой переносицу. В то, что о его поступке, в конце концов, никто не узнает, верилось с трудом. Намджун узнает наверняка, и довольно быстро – проверит истории полетов для очередного отчета, и сходу отличит «лишние» координаты. Во всем, что касается работы его память была идеальной. Сокджин и Хосок узнают тоже. Услышат звуки, с которыми Джун будет рвать макнэ на куски, и не бросятся на помощь, потому что он, Чонгук, в конец охренел, он знает это сам. Ожидать от кого-то понимания или участия – наивно и смешно. В «Хьюстоне» работает шестеро мужчин, из которых как минимум пять – взрослые и рассудительные люди. Гук не смог бы, как ни старайся, объяснить ни одному из них, что за хрень он удумал и почему эта хрень так важна. Ни один из них не поймет, почему Гук, так стремившийся к своей должности, легко подвергает себя риску ее потерять. Никто не сможет понять, что «Хьюстон» может быть проблемой. Разве что…