RIPPER

— Ненавижу. Вот и всё. Единственное слово, порванной струной звенящее в голове, капающее с кончика языка гнилым ядом, жалким криком сверлящее глубину ночи. Сердце, покрытое холодной, застывшей кровью, бездонно свистело в груди. Он стоял на краю — не пропасти, а на тонком клочке земли, окружённом пустотой. Шаг влево, шаг вправо — падение, треск, смерть. После истерзанного в клочья сердца, высосанной до дна души, исцарапанных ногтями рук и разбитых вдребезги кулаков — что хуже: умереть или продолжать жить? Куда идти, что делать, как быть? Он зажат меж двух пульсирующих язв: предательства и любви. Противоположности, до сих пор существовавшие порознь как в реальном мире, так и в глубинах сознания, стали теперь взаимными дополнениями, сплетающимися в сплошную агонию. Сейчас бы закрыть глаза, устремиться к звёздам, безжизненно и равнодушно подмигивающим с тускло-серого неба, и никогда больше не опускаться на промозглую Землю. Он отдал бы всё, что у него было, за возможность избавиться от этого дикого зверя, разрывающего тело и душу изнутри. Но у него ничего не было. Откупиться нечем. Он бы с превеликой радостью подставил грудь под выстрел — решающий, убийственно точный, метко бьющий в самое сердце, как и пережитый удар, от которого невозможно оправиться. Никто не спешил в него стрелять. Возможно, оно и к лучшему. Если ему суждено взять грех на себя, то в скидывании бремени своей жизни на плечи другого человека не оставалось никакого смысла — даже в слепых надеждах, глухих иллюзиях и немых мечтах. — Ненавижу, — шептала боль, срываемая холодным ветром с огрубевших губ, устраивающая красочные пируэты в воздухе и с размаху ударяющая по лицу. Суровый мороз вырезал слёзы из глаз, щипал кожу вокруг них, врывался в рот и проводил ледяными пальцами по воспалённым гландам. Шатким ногам он давно уже не доверял, потому кротко сидел, прислонившись спиной к бесчувственной бетонной стене. Пальцы рук, он был уверен, давно уже отвалились и догнивали в снегу — безразличный взгляд убедил в их наличии. Стоило бы уйти в тёплое место, иначе грозные перспективы в скором времени осуществятся. Потому он шёл, куда — сказать не мог. Его потряхивало и покачивало в разные стороны, отчего некоторые люди недоверчиво, опасливо обходили убитое жизнью тело по широкой дуге. Остановился он в первом попавшемся круглосуточном заведении, на вырытые из кармана смятые купюры заказал горький чёрный кофе — под стать состоянию — и тяжело опустился за стол в отдалённом углу, молчаливо глазея в тёмную пасть окна. Который час? Почти двенадцать ночи. Жизнь потеряла смысл примерно четыре часа назад. Слишком больно и пусто. Мир вокруг, казалось, озлобился на него: люди смотрели с угрозой, обсуждали потихоньку, вполголоса, чтобы он не услышал; холодная ночь стучалась в окна и двери, тянула тонкие чёрные щупальца в мельчайшие щели, поглаживала его по плечам, приглашая в свои объятия. Он не обращал внимания на происходящее. Мир стал ему неинтересен — тот, что существовал для всех: счастливых и несчастных, добрых и злых, смеющихся и плачущих, богатых и бедных, умных и наивных — для людей. Мир, которым он жил столько лет, рухнул с раскатистым грохотом, а любой другой мир никакого значения не имел. Он не понимал, что делать дальше. Не то чтобы его это волновало, но незавидное будущее без смысла и цели так или иначе вплеталось в воспоминания о пережитом — или переживаемом? — круге Ада. Ему ничего не хотелось сейчас, даже лишить себя боли. Самоубийство — и оно перестало казаться выходом. Сложить бы руки крестом и утонуть в бескрайнем море внутренней пустоты… Быть может, потом, когда он переживёт декады тьмы, раны затянутся, оставив после себя только ноющие в непогоду рубцы? Алые пластыри на изрезанном сердце. Отодрать их и выставить напоказ зияющие дыры — чтобы весь этот реальный мир увидел, как много может чувствовать человек, в один миг потерявший всё. Жизнь его, пёстрая, яркая, цветная, как палитра художника, стала кроваво-красной. Стрелы горечи и тоски впивались в грудь и спину, обжигали всё чистое и доброе внутри — то, что который час беспризорно болело, корчилось в ужасе. Он чувствовал — всем своим опалённым сердцем, — что от тьмы, не ночной, а куда более пронзительной, бесконечной и страшной, его отделяет лишь маленький шаг. Слишком много всего в голове, а дальнейшей жизни там нет. Молчаливый крик прорезал темноту. Безмолвный, неслышимый, пробившийся резким выдохом сквозь сомкнутые губы. Он мог бы закричать, но не хотел — или не мог? — издавать звуков. Реальный мир ответил ему грязным смехом, проходясь ночными когтями по сердцу и оставляя новую кровоточащую трещину. Застывший взгляд выхватил из размытой картины живой силуэт. Ребёнок, маленький незнакомый ребёнок… девочка… с поджатыми губами, длинными ресницами и плотной чёрной косой, что тяжёлой плетью свисала с плеча. Остановилась рядом, положила на стол шоколад и несколько белоснежных салфеток, еле слышно обронила: «Всё будет хорошо». И испарилась — растворилась в темноте улицы эфемерным сновидением. А он смотрел на длинный красный батончик с расплывающимся названием — и без него понятно: «KitKat». Любимый, бьющий кровавым цветом по спине. Озябшие алые пальцы потянулись к шоколаду, неуверенно сжали в руке. И вот — взрыв, громкий треск недоброкачественного шва, под которым скрывалась вся боль. Снова — слёзы, всхлипы, прижатые к лицу трясущиеся пальцы, дрожь в ногах и в груди, гудение в области сердца. И шоколадный батончик цвета смерти, подаренный незнакомым человеком. В этом подарке — вся оставшаяся жизнь, весь её смысл, которого он не видел в упор, под каким бы углом не пытался рассмотреть. Он небезразличен реальному миру. Люди вовсе не осуждают его: они жалостливо косятся, гадая, что же произошло. Ночь не хочет задушить его объятиями пустоты: она пытается окутать его дрожащее тело и спрятать от угрозы. Реальный мир готов принять и помочь. Всё, что требуется от него, человека, жившего совсем другой реальностью, — измениться. Но ради чего? — Ненавижу. Скромная ложь, смешанная с наглой правдой. Ненавидел. Обожал. Любил до беспамятства. А теперь знал, что в любви нет ничего хорошего и красивого — одно сплошное разрушающее безумие, оставляющее после себя кромешную тьму, перед которой даже ночь почтительно отступала, содрогаясь от страха. Летать он больше не мог. Оставалось только ползать, одиноко прижимаясь к безмолвной земле, но куда ползти? Вот он — вопрос, на который нужно найти ответ как можно скорее. Иначе тьма столкнёт его с сирого клочка земли, окружённого червонной пропастью.

Вонзи в меня кинжал, чтобы яд весь вытек.

Доведу тебя до дна путём из красных ниток.