RIPPER

      С того момента, как небо с размаху рухнуло на голову в виде ужасающей надписи «ограничил доступ к своей странице», Ден без конца давился сигаретами, пытаясь залатать глубокие раны в груди. Стоило только прикрыть одну из них пластырем и оставить заживать — тут же под волнами боли с обеих сторон от раны пролегали две новые. Каждое воспоминание о Риппере сдирало алые пластыри с сердца, обнажая старые царапины. В итоге боль в груди всё росла и росла, невзирая на умоляющий скулёж сквозь стиснутые зубы, от которого Бруно перепуганно забивался в угол, а Кэп юркал в узкий проём между стеной и диваном, отсиживаясь в темноте.       Бруно отказывался гулять. Сегодня утром Ден попытался вытащить его на улицу, но пёс убегал, вырывался, скулил, один раз даже зарычал и облаял. Ден написал об этом маме, и она пообещала прийти с работы в обеденный перерыв, чтобы выгулять его. Даже она понимала, что дело вовсе не в Бруно, а в Дене. Пёс не хотел лишний раз контактировать с тёмной, болезненной энергетикой, что волнами исходила от некогда доброжелательного человека. Бруно боялся Дена. Ден и сам начинал себя бояться.       Мама с каждым днём всё сильнее настаивала на записи к психологу — Ден уверял, что из-за такой «фигни», как разрыв отношений, обращаться за помощью к специалисту не стоит. «Сам справлюсь, не хочу позориться». Мама говорила, что он ошибается, что его состояние требует более квалифицированного подхода, чем взаимодействие с близкими людьми и сигаретами. Ден слушать её не желал, хоть и понимал, что она права. «Психолог — лишние денежные траты, плюс нужно подыскать нормального и по разумной стоимости, а в Челябинске вряд ли хорошо развита подобного рода помощь, — рассуждал Ден, невидяще глазея в потолок. — Ещё и мотаться постоянно в Челябу на приёмы. Свои деньги все потратить, потом и мамины. Нафиг оно мне надо. Психолог всё равно не решит мою проблему. Даже если уберёт боль, Риппер добавит новую. И так из раза в раз».       Ден несколько дней назад порылся в мамином ноутбуке и увидел историю браузера. Она не бросала задумку подыскать ему хорошего специалиста и упрямо листала сайт за сайтом. Ден не стал разговаривать с ней по этому поводу. Кто знает, вдруг он поменяет свои взгляды на необходимость психологической помощи, вдруг перестанет жалеть деньги, вдруг поймёт, насколько правдива любимая фраза мамы: «Самолечение не работает с психическими проблемами». Пока ему казалось, что расставание не относится к числу случаев, которые выносятся на разбор с психологом. Да его же просто засмеют с такой колоссальной «проблемой»!       Когда стрелки часов минули за полдень, Ден едва удержался от желания убежать из дома и переждать возвращение мамы где-нибудь на улице. Что она скажет, когда увидит его? Как он вообще выглядит после ссоры с Риппером? Ден не хотел смотреть в зеркало: знал, что ничего хорошего не увидит. Он не спал почти всю ночь — трясся от эмоций, рыдал, зажимая рот подушкой, чтобы не разбудить маму. Наверное, точно так же плакал Август в своей квартире, боясь, что его услышат.       Было так страшно. Дена всего лишь бросили в чёрный список, а ощущения такие, будто глотку перерезали, оставив давиться кровью и медленно умирать. Ден действительно задыхался — несколько часов кряду. Доступ к воздуху перекрыли. Он лишился своего права дышать вместе с блокировкой.       Ден отчётливо помнил, как потемнело перед глазами, как пальцы резко потеряли чувствительность и едва не выронили телефон, где кровавым пятном отпечатался значок возле неотправленного сообщения. Риппер не блефовал. Он взаправду заблокировал Дена, совершенно наплевав на его чувства. Когда Ден попытался извиниться в «WhatsApp», Риппер без всяких промедлений кинул его в чёрный список и там.       Ден был уверен, что его сердце не справится с болью. В груди царствовала сквозная пустота, и только по отчётливо слышимому стуку можно было понять: сердце ещё с ним, оно не раскололось вдребезги, хотя невыносимая боль внутри говорила об обратном.       Он не решился писать Рипперу в других соцсетях, чтобы не оказаться заблокированным абсолютно везде. Очень хотелось позвонить ему и расплакаться в трубку, надрывно закричав: «Всё-всё! Прекрати! Мне слишком больно! Доволен?»       Но Ден не стал бы делать это даже в самой заветной мечте по одной простой причине: Рипперу плевать.       Ден наконец-то понял это. Риппер наслаждался его болью. Риппер с удовольствием питался ей сейчас, как раньше поглощал все хорошие эмоции Дена. Рипперу приносили радость страдания, которые он мог причинить некогда близкому человеку.       Ден не решился рассказать маме. Он не видел её со вчерашнего вечера: она легла спать до того, как Ден навлёк на себя очередную беду, и ушла на работу, пока он спал — с семи до десяти утра.       Проснулся Ден с бешеным сердцебиением и проступающим потом на лбу. Его трясло, как в лихорадке, мозг отказывался соображать. Ден заставил себя встать, доплёлся до ванной и там уже сполз вниз по стеночке. Руки дрожали, метались в разные стороны неподконтрольно сознанию, леденели и теряли чувствительность. Бёдра тоже тряслись, вынуждая всё тело шататься за компанию. Грудная клетка неравномерно дёргалась, словно рёбра готовы были вывернуться и выпустить беснующееся сердце. Перед глазами плыло, мир вокруг терял чёткость и ясность. Ден впервые переживал такое, потому не мог понять, что с ним происходит. Паническая атака? Нервный срыв? Реакция организма на пережитый стресс?       Он просидел на полу в ванной часа два, не меньше. Когда встал, ноги с трудом удержали тело: едва не подогнулись, увлекая Дена обратно на пол — он в последний момент схватился руками за раковину. «Ты доволен, Виктор? Скажи мне, ты доволен?» — скрипучей пластинкой крутилось в голове.       Ден добрёл до комнаты и улёгся на кровать. Когда бразды правления телом вернули в его дрожащие руки, он смог, наконец, соображать и шевелиться.       Может, Бруно не пошёл с ним гулять вовсе не потому, что боялся Дена? Может, он боялся за него? Знал, не имея сознания, что хозяин способен в любой момент рухнуть и отключиться? Вдруг Бруно заботился о нём? Оставалось только надеяться. Лучше верить в хорошее, чем понять, что даже животные настроены против тебя в ситуации, где ты глубоко провинился.       Представать перед мамой в невесть каком состоянии совсем не хотелось. Она наверняка заходила к нему в комнату утром и видела, что он не в порядке, но не стала тревожить сон. Или не придала значения? Ден не был в порядке уже много дней. Сложно отследить скачки во внешних изменениях человека, когда каждый день видишь его, наблюдая за динамикой ухудшения.       Ден боялся даже представить, как сильно волновалась за него мама. Порой становилось очень стыдно за себя, и Ден жалел, что не остался в Москве, а маячил перед глазами, угнетая своими проблемами. С другой стороны, в Москве он остался бы совсем один в квартире, где каждая мелочь напоминала о человеке, которого потерял. Теперь уже, кажется, навсегда.       Ден не мог воспринимать уверения Августа в том, что Риппер «пропсихуется и успокоится», что этот чёрный список перед глазами не навсегда, что Риппер не вычеркнул Дена из своей жизни блокировкой. Для Дена это был конец всего. Его словно разрубили пополам. И теперь обе половинки кричали, бились в истерике и медленно умирали без возможности соединиться.       Как же он его ненавидел. Он, кажется, никогда никого не ненавидел. Он не ненавидел его даже в тот раз, когда Риппер отказался от общения, испугавшись открытия в ориентации. Ден тогда любил его, несмотря ни на что. Сейчас ненавидел всеми фибрами души. За то, что Риппер с ним делал, за то, что не хотел слушать, за то, что всерьёз считал, что какой-то Август сможет заменить Дену Риппера.       Но куда больше Ден ненавидел самого себя. Он сделал больно этому человеку. Вчерашние сообщения Риппера сочились убийственным ядом, и Ден на космическом уровне чувствовал, как его Риппера разрывает от обиды, злости и боли. Ден хотел бы забрать все его чувства себе. Всё бы отдал, чтобы Риппер не страдал. Чтобы Риппер не хотел больше мстить Дену, раз за разом вонзая в его сердце ножи.       Ден ненавидел себя до безумия. Он давился чувством вины, что постоянно стояла поперёк горла нерастворимым комком. Он так виноват перед Риппером. Он так сильно его обидел. Он причинил ему невыносимую боль. Он его предал. Он впустил в своё сердце другого человека, он поцеловал другого человека, он больше заботился и думал о другом человеке. Он сам давным-давно наплевал на Риппера — ровно с того момента, когда отдал престол самого значимого человека Августу.       Ден его предал. Ден ему изменил. Ден ему изменял каждый божий день и совсем не испытывал вины.       Дело не в поцелуе, хоть он и стал отправной точкой. Именно благодаря нему Ден понял, что его чувства к Августу нельзя охарактеризовать одним только желанием дружить. Он испытывал к нему столько тепла и нежности, сколько давно уже не питал к Рипперу. Он уделял Августу большую часть времени, отдавал ему все свои силы, оставляя для Риппера только злость и усталость.       Ден его предал. Задолго до поцелуя. Если бы его не случилось, смог бы Ден понять, что Август для него больше, чем просто друг? Или продолжал бы водить Риппера за нос до тех пор, пока Август не заменил бы его во всём?       Жаль, что сейчас нездоровая привязанность к Августу не давала никаких плодов. Риппер незаменим — как минимум на данном этапе жизни. Ден любил Риппера. Его сердце всё ещё билось только ради него. Чувства к Августу погасли на фоне боли утраты, словно их и не было. Остался только Риппер. Только расставание. Только боль человека, которому Ден испортил спокойную жизнь.       Он понимал, что заслуживал такого обращения с собой, но это нисколько не притупляло боль. Риппер во вчерашней переписке спросил: «Как я могу тебе верить? Как я могу тебя простить после такого?» Ден пытался найти ответ, но его не существовало. Он предал доверие Риппера, обманул его, совершил непростительную ошибку. Но цеплялся за него, как за сдутый спасательный круг, в надежде, что Риппер вытянет его из воды. Не вытянет. Ден проткнул его своим промахом. Ему нужно найти другой спасательный круг, но он продолжал хвататься за Риппера, как обезумевший.       Когда замок входной двери громко щёлкнул, ознаменовав возвращение мамы, Ден нервно заметался по углам, но нелепый страх быстро иссяк, и Ден обессиленно рухнул на диван. Сердце замерло в груди в ожидании. Дверь в комнату открылась. Маме хватило одного взгляда на него, чтобы понять: произошло непоправимое. Неужели Ден настолько плох?       Он зажмурился от стыда, а когда открыл глаза, мамы в комнате уже не было. Вскоре он услышал из коридора:       — Алло, Сонь, привет! Можешь меня подменить сегодня? Ага… да у меня дела нарисовались. Ага, спасибо, ты чудо!       Ден ударился затылком о стену, сгорая от стыда. Он мешал маме работать. Да и жить мешал, что уж там. Чёртов эгоист. Не смог решить свои проблемы сам — приехал играть на нервах мамы. Она жила себе здесь, никого не трогала, радовалась каждому дню, а он нагло ворвался в её личное пространство и умело портил ей настроение. Так нельзя. Ему нужно было остаться в Москве, а не сбегать от проблем. Но теперь уже поздно что-то менять. Возвращаться некуда.       — Сиди здесь и никуда не уходи, — без лишних слов приказала мама, заходя в комнату. — Я выгуляю Бруно, приду, и ты мне всё расскажешь.       — Ма-ам… — нервно протянул Ден, неотрывно наблюдая за её перемещениями по комнате. Вот она взяла с полки поводок и ошейник, подошла к Бруно, что ничком валялся в углу, успокаивающе погладила по голове. Бруно посмотрел на неё и слабо завилял хвостом. Он её любит. Это Дена уже никто не любит.       — Что? — Мама помогла псу встать на лапы, надела ошейник, прицепила поводок. Встала, сделала несколько шагов к выходу из комнаты, потянув Бруно за собой. Он нехотя поплёлся в её сторону. Мама всех может поднять на ноги. Мама — волшебница.       — Прости, — сглотнув очередной комок в горле, пробормотал Ден, опуская голову. Он чувствовал на себе мамин тёплый взгляд.       — Всё в порядке. Не хочешь с нами прогуляться?       Ден отрицательно мотнул головой, особо не раздумывая над ответом.       — Тогда проветри, пожалуйста, а то дома духотища… и жди меня.       Сразу после щелчка замка Ден с трудом поднялся на ноги, добрался до окна, открыл его нараспашку. Сегодня на улице прохладно, но температура давно уже ушла в плюс: снег стремительно таял, расплываясь грязью и лужами, солнце ослепительно сияло на затянутом лёгкими облаками небе, отражалось в окнах яркими бликами. После дня рождения Риппера действительно начиналась весна. А с днём рождения Дена весну заменяло лето. И так было из года в год. Теперь это не должно волновать их обоих.       Ден смотрел на грязный асфальт и рисовал в воображении картины, где в этой снежно-чёрной грязи лежит распластанным его тело. Если он выпрыгнет из окна, что с ним случится? Он умрёт или только переломает кости? И выживет, оставшись инвалидом? Он не хотел бы выжить.       Ден оторвался от окна, вернулся к дивану, обессиленно рухнул на него. Бессмысленно уставился в потолок. Только через минут десять задался вопросом: почему мысли о смерти не вызвали у него никаких эмоций? Где страх, недоумение, злость на себя? Почему он так спокойно представлял своё тело искалеченным и бездыханным? А если бы раньше, до расставания, он захотел умереть, что бы он чувствовал? Такую же мерзкую пустоту или искренний ужас?       Мама учила, что психологически здоровые люди не хотят умереть, что живые существа не должны стремиться к смерти — они жаждут жить и выживать. Любое желание смерти — это лишь завуалированная потребность избавиться от болезненных проблем и начать жить по-другому. И люди, которые кончают с жизнью из-за недовольства своим положением, просто не знают, что всё могло сложиться иначе.       Ден всегда соглашался с ней практически во всём. Если даже не соглашался, в итоге она оказывалась права. Ден привык безоговорочно верить ей. И даже сейчас понимал: на самом деле он не хочет смерти, хоть и трактует своё самочувствие как желание умереть. Но эта боль, что душила изо дня в день, давя своими мерзкими когтями на кадык, ощущалась слишком отчётливо, чтобы он поверил в «завуалированную потребность жить». Такое впечатление, что она никогда не уйдёт.       А куда ей деться? Она либо пройдёт сама собой вместе с любовью к Рипперу, либо Риппер простит Дена и вернёт отношения. Но прошло уже около трёх недель со дня расставания, а Риппер до сих пор даже намёка не подал на желание примириться — вчерашний чёрный список яснее всего остального показал его настрой. Риппер давно уже помахал Дену ручкой на прощание. А Ден всё никак не мог выйти из поезда отношений на станции «Бывший парень».       Чувства к Рипперу никогда не кончатся. Ден любил его задолго до знакомства, любил по мере нарастания общения, любил на протяжении всех лет отношений. Каждая клеточка его тела дышала любовью к Рипперу. Ден, честно говоря, не понимал, почему из-за Августа чувства к Рипперу притупились, а теперь всплыли на поверхность, как страшные утопленники? А что, если Ден обманывал самого себя, уверяя, что любит именно Риппера? Вдруг ему просто нужно кого-нибудь безумно любить, и несколько лет назад выбор пал на Риппера? Тогда он мог пасть на другого человека, но Дену подвернулся именно этот. И он твёрдо знал, что любил только Риппера, пока не появился Август и не внёс смуту в его душу и сердце. Но почему сейчас так больно, почему Август резко растерял свою значимость? Может, Дену нужен был эмоциональный толчок, чтобы чувства к Рипперу снова вышли на первое место в жизни? Может, они притупились не по вине Августа, а из-за навалившихся проблем, но Ден это перефразировал в постулат «Август стал дороже»?       В его груди слишком много боли, за его спиной слишком много потраченных лет, чтобы он поверил, что сможет жить без Риппера. Получается, если ни забыть Риппера, ни помириться с ним не выйдет, истязающая боль никогда не исчезнет? И что же Дену делать? Жить с ней в обнимку? Надеяться, что всё чудесным образом пройдёт? Или действительно проще уйти и не мучить ни себя, ни маму, ни Августа, ни Риппера…       От размышлений отвлекло возвращение мамы. Ден заставил себя подняться на ноги и выйти в коридор. Бруно выглядел довольным, отдохнувшим: он, виляя хвостом, проскочил мимо Дена в спальню. Ден же не сводил глаз с мамы, которая торопливо снимала пальто и лакированные ботинки.       — Ты кушал? — спросила она, натягивая на лицо улыбку. Ден помотал головой — отросшая чёлка упала на глаза, избавляя от необходимости смотреть прямо перед собой. — Тогда пошли. Кормить тебя будем.       Еда перестала приносить удовольствие уже давным-давно. Ден всю жизнь отличался большой любовью к ней. Ему были непонятны такие люди, как Риппер, которые ели только с целью наполнить желудок. Ещё больше Ден не понимал людей, воспринимавших еду как нечто ужасное, злое — как врага. Ден видел, как эти люди с упоением поглощают вкусняшки, а потом сутками корят себя за слабость. Как можно ненавидеть то, что приносит столько удовольствия? Как можно так сильно не любить своё тело, чтобы отказывать себе в приёме пищи из-за страха набрать лишний килограмм? Еда — это не просто удовлетворение чувства голода. Еда зачастую единственное развлечение, которое человек может себе позволить, если загружен проблемами, если у него нет близких друзей, что устроили бы ему более интересное времяпровождение, если сам человек не может развлечь себя чем-либо кроме вкусной еды. Ден никогда не отказывал себе во вредных продуктах, но редко питался ими: с детства привык, что вкусняшка никуда не денется — всегда можно сходить в магазин и купить, — а чем доступнее предмет, тем меньше в нём нуждаешься. Если хотел — покупал и съедал. Жил без ограничений. Удивлялся, как другие люди умудрялись отказывать себе во вредной пище, но при этом потреблять её в несколько раз больше Дена из-за почти ежедневных срывов. Запретный плод сладок, конечно, но зачем себя мучить, если есть другой способ существования?       После расставания с Риппером Ден совершенно перехотел есть. Даже когда желудок урчал от голода, когда Ден сгибался пополам от боли в животе, он не мог заставить себя сходить и покушать. Его тошнило от одной мысли о еде. Если бы не мама, что усаживала его за стол и следила за тем, как он ест, Ден наверняка уже загнулся бы от голода. Когда она находилась на работе, Ден волочился в кухню и нехотя жевал завтраки и обеды — только бы мама не переживала.       Когда он не без труда запихал в себя порцию гречки, мама увела его в комнату, усадила на диван, опустилась рядом и во все глаза на него уставилась, явно чего-то ожидая.       — Что? — нервно спросил Ден, сжимая в кулак край одеяла. Будто бы не понимал, в чём дело.       — Что случилось? — Мама запустила пальцы в его волосы, успокаивающе перебирая, потом принялась гладить плечи и спину. — Тебе нужно в душ, — мягко наставила она. Мама только так и делала эти недели: указывала Дену, что ему стоило бы сделать с собой, а он послушно исполнял.       — Прости, что вырвал тебя с работы, — пробормотал Ден, опуская голову. Хотелось провалиться сквозь диван, пол и землю от горького приступа ненависти к себе.       — Всё хорошо. Ничего страшного не случилось. Ты важнее, чем работа. — Мама помолчала, не переставая водить ладонями по его спине. — Так что случилось, солнышко?       Ден не представлял, как рассказать ей это. Показать переписку? Кратко объяснить, о чём они с Риппером говорили? Признаться, что снова всё испортил и теперь пожинал плоды своего неподобающего поведения?       В голове пусто, в груди пусто — одно только сердце повесилось на идущих от него артериях, не выдержав нагрузки. Дену не хотелось говорить о Риппере. О чём угодно, но не о нём. Можно признаться, как сильно он любит маму, как благодарен ей за самопожертвование и трату времени на его проблемы. Можно обсудить любую волнующую её тему, поспорить с ней, потом сойтись на общем заключении и от души посмеяться над неудачными попытками доказать свою точку зрения, как это бывало раньше. Мама ведь всегда права.       — Он меня заблокировал, — проговорил Ден, непроизвольно вжимая голову в плечи в попытке защититься. Но мама не собиралась его бить. Она бы никогда его не ударила — как физически, так и словесно. В их семье абьюз был под строгим запретом, да и потребности в нём никогда не возникало.       Зато Риппер мастерски умел бить словом. Прямиком по шейным позвонкам, отчего голова безжизненно, сломанно откидывалась назад. Его не научили, что членов семьи нельзя обижать. Либо же он не считал Дена своей семьёй.       — Так… — мама глубоко вдохнула, шумно выдохнула. Движения её ладони, покоившейся на спине Дена, стали более быстрыми, грубыми, давящими — уже через несколько секунд рука напряжённо замерла. Ден готов был поклясться, что услышал работу закрутившихся шестерёнок в маминой голове. — Ох. Я не ожидала такого, — несколько виновато произнесла она, сжимая пальцами плечо Дена. Наверняка неосознанно.       — Да ну? — хрипловато выдавил он и тут же заговорил, словно завёлся от звука собственного голоса: — От Риппера? Да от него только этого и можно было ожидать! Нужно было! — Он чуть не захлебнулся собственными словами. Замолчал, не понимая, почему едва не сорвался на крик. Неужели боль вырывается наружу?       — Тише-тише. — Ладонь мамы снова принялась выводить замысловатые узоры на его спине. Ден почувствовал собственную дрожь: тело истерично билось о подставленную руку. «Успокойся, успокойся! Тебе же сказали!» — мысли рвались в голове гитарными струнами. Тело тряслось. Тело хотело вывернуться наизнанку. Ден не понимал, что происходит с его организмом, но ему было откровенно плевать. Ему почти на всё стало плевать. Как при таком безразличном отношении к миру он умудрялся чувствовать так много боли? Можно отключить? Есть где-нибудь красная кнопка «Стоп»? — Ты как себя чувствуешь?       «Никак. Я сплошное ходячее страдание».       — Плохо, — отозвался Ден, срываясь в шёпот. Нужно закрыть лицо руками и раствориться в своей боли. Пропасть навсегда, исчезнуть. Чтобы больше не беспокоить маму. Чтобы Рипперу не на кого было злиться. Чтобы Бруно смог спокойно дышать здоровой энергетикой.       Ещё есть Август. А что Август? У него нет никого ближе Дена. Бросить его на произвол судьбы — всё равно что отобрать единственный шанс на спасение. А разве Ден уже не сделал это, когда покинул Москву?       Как скоро Август найдёт ему замену? Как скоро разлюбит человека, на которого потратил столько времени и сил? Ден боялся, что этот процесс затянется надолго. Боялся, что не выдержит и сорвётся раньше, чем Август отречётся от него.       Он боялся даже представить, как неприятно было Августу видеть Дена в таком искажённом, потрёпанном виде. Никому не захочется рыться в чужих проблемах, никому не захочется переживать вместе с кем-то его боль. Хотелось бы Дену избавить Августа от контакта с собой, но, пока тот сам настаивал на общении, ничего изменить нельзя. Оборвать общение с ним без очевидных причин было бы слишком жестоко. Хотя и правильно, наверное.       «А Риппер ведь так же поступил. Содрал с меня кожу своим решением. Наживую. Без анастезии. Я был совсем не готов к расставанию, мои чувства к нему ещё не успели угаснуть, поэтому и приходится лежать одному на полу и умирать в слезах. Нельзя допустить, чтобы Август чувствовал то же самое. Нельзя с размаху вонзить в него клинок и убежать. Нужно постепенно отгородить его от себя, а потом, когда он охладеет, оборвать связи. А что делать с мамой? С ней никакое отдаление не прокатит, она будет любить меня, даже когда узнает, какое я дерьмо. Может, мне лучше просто уехать? Затеряться хрен знает где? Пропасть без вести? Или переехать на другой конец страны и постепенно снизить общение до минимума? И уже потом, когда они забудут обо мне, решать, что делать со своей жизнью… Боже, у меня совсем нет выхода. Избавиться от своей боли равно причинить боль другим людям. Я не могу поступить так».       — Так, послушай меня. — Мама повернула его лицо к себе за подбородок. Помолчала, закусив губу: видимо, различила следы бессонной ночи и очередного потока слёз. — Люди иногда совершают опрометчивые поступки, ты и сам знаешь. Когда нужно выплеснуть куда-нибудь свои эмоции, человек делает единственное, что может в данной ситуации. Кто-то может ударить, кто-то — накричать. Это не значит, что такие поступки правильные, вовсе нет, но они все вызваны гневом. У Вити сейчас нет с тобой личного контакта, поэтому он решил выплеснуть свои эмоции именно так. Это не значит, что он заблокировал тебя навсегда. Ему просто нужно время, чтобы всё обдумать, понимаешь?       — А если это навсегда? — пробормотал Ден, чувствуя, как предательски подрагивает нижняя губа. — Откуда тебе знать?       — Я просто смотрю на это со стороны, а ты всё видишь по-своему, потому что находишься в центре событий. — Ден слабо кивал каждому её слову. Она говорила именно то, что он хотел услышать, но, несмотря на логичность поступающей информации, мозг отказывался верить на сто процентов. В груди зияла бездонная пропасть, которую не мог заполнить ни один человек в этом мире. Возможно, даже сам Риппер тоже не смог бы.       — Я сам его довёл, — признался Ден, перебив маму, которая не переставала высказывать свои мысли. Она затихла. Ден чувствовал на себе пронзительный взгляд. — Это я виноват. Я выносил ему мозг полдня. Он сказал, что не хочет на моё нытьё больше время тратить. Думаю, он меня не… — Голос сорвался, не давая закончить фразу. Ден притих. Мама тоже молчала, устремив задумчивый взгляд уже в пол. — Он ведь предупредил меня, — безжизненно добавил Ден. — Я мог бы… мог бы… — «Ну, давай, заплачь ещё, слабак!» — Я мог бы просто отстать от него. А я всё равно написывал. Как идиот. Не поверил, что он так сделает. Он правильно поступил. Я заслужил.       — Ты не…       Ден не дал ей закончить:       — Я сам виноват. Я не имел права на него давить, но давил. Потому что я сраный эгоист и видел только свою боль, не замечал, что ему тоже больно это всё обсуждать. Он дал мне шанс, а я…       Непонятно, в какой момент монолога он начал рыдать. Только к концу понял, что слёзы обжигают кожу вокруг глаз раскалённой лавой. Он прикрыл лицо ладонями. Будто бы мама не заметила.       — Ты не эгоист. Ты был кем угодно в этой жизни, но не эгоистом. — Свинцовая тишина и рвущиеся из груди всхлипы. Как же он жалок. — Пошли, умоешься. И крем от раздражения тебе дам.       С приступом истерики пришлось бороться не меньше часа. За это время мама пару раз очень ясно намекнула, что обязательно найдёт Дену психолога, на что Ден очень невнятно ответил, что в помощи не нуждается. Это звучало забавно на фоне его зарёванного лица и трясущегося, как в лихорадке, тела, но никто и не думал посмеяться. В квартире уже давно не отмечалось настоящих улыбок. Всё из-за Дена и его состояния.       — Не взваливай на себя такой груз. Ты же знаешь, что куда хуже чувствовать вину, чем обиду или гнев. Вина всегда действует разрушительно, а обида и гнев, наоборот, дают силы жить.       Это объясняло, почему Риппер не переставал развлекаться, не выпадал из жизни, в отличие от Дена, и учился жить дальше. Риппер черпал ресурсы для существования из негативных эмоций; Дена же, напротив, чувства изводили настолько, что он не находил сил глаза утром открыть. Даже процесс дыхания порой становился пыткой. Ден всё чаще ловил себя на мысли, что не хочет дышать. Ему слишком лень тянуть носом воздух.       — Нужно жить дальше, слышишь? И ты должен понять, что я не смогу вытягивать тебя из твоего состояния. Я сначала думала, что смогу, но теперь вижу, что нет. Тебе нужен психотерапевт.       — Не надо… мне… никого…       — Пойми, что ни я, ни твой друг не сможем сдвинуть тебя с мёртвой точки. Психотерапевт умеет работать с людьми вроде тебя, он окажет тебе медицинскую помощь, которую просто друзья или родители не могут оказать.       — Я и сам справлюсь, ясно? Это не проблема. Это не то, зачем ходят к психологам. Это просто мои чувства.       — Эти твои «просто чувства» рано или поздно тебе всю психику снесут, так и знай.       — Её уже нет.       — Тем более.       Время текло слишком медленно. Сколько раз Ден не смотрел на часы, они всегда показывали, что с предыдущей проверки времени прошло от силы минут пять.       За остаток дня Ден сорвался в истерику ещё четыре раза. Каждый из них сопровождался морозной дрожью по всему телу, новыми потоками слёз, которые действовали разъедающей кислотой на многострадальную кожу лица и причиняли невыносимую физическую боль, и бесконечно мрачными мыслями. Он готов был поклясться, что все его внутренние органы дружно отказали после второго или третьего срыва, потому что единственное, что он чувствовал, когда пытался заглянуть внутрь себя, — боль по всему телу, от головы до ног. Словно тело решило взбунтоваться и ударило болезненными импульсами по всем внутриорганным нервным сплетениям. Жаль только мозг от этого не переставал работать в усиленном режиме и продолжал отчаянно искать пути спасения.       Он всё-таки принял душ. Долго смотрел на бритву. Ден пользовался ей в последний раз дней пять назад — за это время лицо успело обрасти щетиной. Он решительно взял бритву, долго смотрел на синие вены, отчётливо просвечивающие сквозь кожу на правой руке. Всё можно закончить в один момент — и боль исчезнет.       Ден встряхнулся, сбрасывая с себя наваждение, и потянулся за пеной для бритья. У него есть мама, которая его любит. Если он бросит её, то впервые в жизни выставит себя эгоистом.       Впервые за несколько дней Ден посмотрел на себя в зеркало — от этого зрелища захотелось на стену лезть. Это же не он. Это совсем другой человек, которого прибило к земле невыносимым горем. Да он даже на человека не очень похож, чего греха таить.       Выйдя из ванной, Ден услышал приглушённый голос мамы, доносившийся из спальни. Она снова закрыла дверь, чтобы Ден не мог расслышать её телефонные разговоры. Кому она звонила уже второй или третий раз? И к чему такая конфиденциальность?       Мама пришла к нему через пятнадцать минут и застала не самую приятную для неё, мамы, картину: Ден лежал на полу, подложив под голову руку и глазея в стену. Мама попросила его подняться и перелечь на диван. Ден не нашёл в себе сил отреагировать — даже голову не повернул. Мама спросила, почему он выбрал такое неудобное место для отдыха. Если бы Ден знал ответ. Он не понимал, что делает, какой смысл таится в его движениях, зачем он вообще дышит и почему существует.       Мама вышла из комнаты, и Ден краем глаза заметил, как она приблизила к лицу телефон. Страшная догадка пришла в голову только через минуты три, и Ден подскочил, как ошпаренный — точнее, с трудом поднялся, опираясь на стену, и поволочился в её спальню, без стука открывая дверь.       Мама замолчала моментально. У её уха Ден различил телефон, крепко сжатый в пальцах. Повисла уничижительная тишина, в которой было слышно каждый шорох. Ден почти слышал учащённое дыхание взволнованной мамы. В трубке молчали. Если бы заговорили, Ден бы наверняка услышал, хоть и стоял в другом конце комнаты.       — Ден… — осторожно проронила мама, не выдержав давления тишины.       — Не надо. П-п-пожалуйста. — Голос сорвался, задрожал, как тектонические плиты, и Ден по уже знакомой боли на лице понял, что снова плачет. — Не звони ему.       — Я не звоню, — обескураженно проговорила мама, убирая телефон от лица и тыкая пальцами в экран. Сбросила трубку. — Всё в порядке. Только успокойся.       Ден закусил губу так, что чуть не пронзил зубами насквозь, стукнулся спиной о стену и принялся сползать вниз. Ему было так страшно и больно, что перед глазами поплыли чёрные пятна.       — Ден! Ден! Ты чего?! — Мама рванулась к нему, беря в ладони его руки. Они дрожали. Чьи именно — его или мамы, — Ден так и не понял.       Он почти ничего не чувствовал. Вспышки боли по всему телу, взрывы боли глубоко в голове, толчки душевной боли где-то под рёбрами. Она шевелилась внутри огромным чёрным слизняком. Это она съела его внутренности. Это из-за неё он не чувствовал своё сердцебиение. Эта бесформенная желеобразная масса заполонила его изнутри, а теперь сочилась наружу. Иначе как объяснить пятна перед глазами? Откуда в ушах появился непонятный шум, почему голос мамы заглушился?       Он не отследил переход из спальни в комнату. Совершенно не понял, как оказался в своей постели. Мозг — его остатки, придавленные к черепу чёрным слизнем — лениво заворочался, когда перед глазами засверкал смутный дисплей телефона.       — Вот, видишь? Он достал тебя из чёрного списка. Всё в порядке, слышишь? Ничего не кончено, Ден! Успокойся, пожалуйста!       Это ложь. Это не может быть правдой.       Руки потянулись к телефону. Ден не узнал их — бледные, тонкие, болезненно трясущиеся. Это не его руки. Это человеческие руки его внутреннего слизняка. Это не могут быть его руки.       — Я вызову тебе скорую, ладно? — дрожащим голосом попросила мама, пока Ден усиленно моргал, пытаясь сфокусироть зрение. Всё расплывалось перед глазами. Слёзы? Или что-то другое?       — Нет! — рявкнул он так грубо, что мама пошатнулась. Отпрянула в сторону, как котёнок при виде огромной злой собаки. Сжалась, напрягла плечи, готовая либо бежать, либо притвориться невидимой.       Ден ничего не чувствовал. Ни стыда, ни жалости. Только мерзкого слизняка. Только мерзкую боль. Только мерзкого себя, такого другого и неправильного.       Риппер вынул его из чёрного списка: страница снова доступна, разве что Ден уже не в друзьях — и личка для него теперь закрыта, как и для любого другого «незнакомца». Риппер ослабил петлю на его шее, но всё ещё не развязал узел верёвки. Теперь у Дена нет возможности писать ему. Но он больше не заблокирован.       — Уйди, — прошептал Ден, откидывая телефон в сторону — он рухнул на пол. — Я хочу побыть один.       — Хорошо. Но, послушай…       — Уйди!       Это не он. Это не он. Он не мог наорать на неё. Не мог, не мог, не мог.       Когда Ден открыл глаза, в комнате было темно и пусто. Ден заскулил сквозь зубы и заплакал. Как он мог накричать на неё? Кем он стал? Что сделал с ним этот проклятый Риппер? Что делал с ним этот мерзкий слизняк внутри?       Слизняк — это Риппер. Червь-паразит. Живёт внутри, растекается по венам своим чёрным ядом. Откусывает по кусочкам от его сердца.       Ден представил, как его полуживое тело валяется на полу под ногами Риппера, как подошва его ботинка впивается Дену в горло, надавливая, перекрывая доступ к воздуху, как на сером, как пепел, лице расплывается безумная улыбка. Бледная смерть в тёмных одеждах. Вот кто он для Дена.       Нужно послушать музыку. Это единственное, что способно помочь.       Рука потянулась к телефону. Пальцы схватили его не с первого раза: не могли зацепиться.       Ден разблокировал экран. Глаза расширились. Слизняк внутри удивлённо, испуганно застыл.       Виктор Штольц хочет добавить вас в друзья       Виктор Штольц: Извини       Слизняк молчит. Не двигается. Смотрит на хозяина ярко-красными глазами, ожидая развития событий. Внутренний Риппер — личная смерть. Бездушное бесформенное существо, состоящее из разрушительной боли.       Ден ничего не ответил. Он никогда больше ничего ему не напишет, чтобы снова не оказаться заблокированным. К чёрту.       «Правильный выбор», — слизняк самодовольно усмехается, готовясь к новой атаке.

Под раскаты грома мы промокали до нити. И пусть карты лягут боком, вырвется огонь — вдохните.