Несколько историй, написанных после прочтения тех или иных рукописей, без лишних примечаний, ремарок и эпилогов

Я заново растворился в исходной бесконечности кристального забвения, откуда демон по имени Жизнь призвал меня на один только краткий и безотрадный миг. Howard Phillips Lovecraft

      Когда наступят мои последние дни земной жизни, и ничтожные желания и мысли перестанут водить свои дьявольские хороводы в глубинах затуманенного сознания, подобно тем стервятникам, что кружат над головами медленно разлагающихся жертв, я стану все чаще искать прибежище в радужном царстве миров, рожденных книжными фолиантами. В них я находил ту толику красоты, которой мне так недоставало в жизни, и по долгу бы бродил по воссозданным мирам, неописуемым садам под сенью неизведанных рощ.       В некоторых мирах, где ветер был мягким и теплым, я ощущал далекий шум прибоя и, мчась к нему навстречу, парил над бескрайними водным пространством под светом тысячи несуществующих созвездий. Подо мной пенилось и бурлило стремительное течение, в потоке которого виднелись продолговатые тела, сплошь покрытые блестящей чешуей, плывущие одним большим костяком куда-то на юг. Там, чуть выглядывая из-за края горизонта, вздымались из неведомых водных глубин скопления базальтовых скал. Прислушавшись, можно различить, как огромные потоки воды стекаются со всех сторон к безмолвным глыбам и обрушиваются на самое дно океанских вод. Одна лишь мысль о том, что скрывается и таится в этих неведомых пучинах заставила меня содрогнуться и замедлить свой беспечный полет. Устремляя внимание на существ, я пытаюсь предупредить об опасности течения, которое все дальше и дальше ведет их к неминуемой гибели. Я неумело и нелепо махаю руками и жестикулирую, но ловлю на себе лишь пару недоуменных взглядов. Существа смотрят на меня выпученными глазами лишь мгновение, а затем, отталкиваясь посменно четырьмя своими конечностями, устремляются в свое последнее плаванье.       А там, где ветер яростными потугами взбивал гладь золотистых полей, я шел вдоль бескрайней долины к многовековому, увитому плющом и диким виноградом, дому, который со старческой гордостью возвышался над этим бескрайним долинным морем. На моем пути — то в отдалении, то рядом — встречались разбросанные по полю сооружения и идолы, возведенные в небывалой спешке и, с присущим только человеческому существу, фанатизме. Но стоит уйти в глубину, раствориться в бескрайних просторах, то и не заметишь, как остался в гордом одиночестве посреди необъятного глазу пространства. И лишь дом являлся надежным ориентиром, сросшимся с плодородной почвой давно растворившимся фундаментом. Будто и не было вовсе бетона, лишь корни растений и травы пробивались сквозь щели паркета и сохраняли целостность постройки. Дом был подобен исполину, возвышавшемуся над землей таким образом, что его можно было легко разглядеть со всех концов долины. Меня вела к этому дому история, даже не одна, а огромное множество слухов, легенд и разговоров, которые я дотошно выписывал в свой блокнот. Они появлялись на страницах, то соблюдая хронологию событий, то превращаясь в непостижимое буйство фантазии и вымысла, в котором не было ни сил, ни возможности разобраться. Запутавшись, я снова шел вдоль бескрайнего долинного моря к увитому плющом и диким виноградом дому, дабы вновь взглянуть в глазные впадины окон, увидеть потрескавшийся, заросший фундамент и окунуться в вечную пустоту и безмолвие этих стен.       В мирах, где шел вечный дождь, я, вцепившись озябшими пальцами в борт лодки, плыл вдоль засоренных грязью и мусором каналов, которые, подобно венам, пронизывали древний, как само время, город неизвестного мне штата. Плыл, пока не попадал в страну витиеватых деревьев, ревущих закатов и бесчисленных цветов, которые сплетались в невероятные недвижимые монолиты неувядающей жизни.       Еще я видел, как огромные живописные руины покоятся в глубинах непроходимых джунглей и постепенно растворяются под гнетом времени в зеленной разросшейся массе. Они продолжают хранить свои сокровища, а джунгли, отдавая последние почести некогда великой постройке давно забытых существ, оберегают их от глаз слишком любознательных. Я пытался проникнуть в эти руины, бывшие когда-то древним городом остроконечных башен и впечатляющих — с невероятной смесью архитектуры, камня и минералов — аллей и улиц. Пробирался сквозь непроходимые заросли растительности и, неизвестно откуда выросшего в джунглях, кроваво-красного репейника. Там, в тени деревьев, я натыкался на грациозное и неуловимое существо, помесь белокрылого дракона с головой тигра, которое охраняло резные и давно проржавевшие ворота. Диковинный зверь, парящий над землей, продолжал хранить покой жителей затерянного города, давно стертых с лика Вселенной, и стоило мне приблизится, как я мог испытать на своей шкуре его грозный рев, который сотрясал окрестные джунгли.       Иногда я блуждал в непроходимых лабиринтах песчаника в надежде уловить порами кожи дуновение спасительного ветерка, который мимолетно рассеивал пласты затхлого воздуха очередного тоннеля. Я брел в этом лабиринте, освещал себе путь керосиновым фонарем и тени, клубившиеся на стенах, заставляли мой разум рисовать затейливые образы давно ушедшей из этих лабиринтов жизни. Можно было увидеть и стройные ряды солдат, и работяг, что закладывали основу этого, давно засыпанного песком и временем, лабиринта, а на периферии своего зрения, где охваченные взором образы сильнее поддаются воздействию фантазии, рисуемой разумом, можно было разглядеть силуэты существ, места для которых в нашем мире не нашлось.       Случалось, что скитания по этому лабиринту приводили меня к одному загадочному и невероятному месту, природа происхождения которого мне была не ясна. Это был огромный призрачный город. Гордо парил он в окружающей его небесной сфере и, вобрав в себя все возможные архитектурные изыски, величаво сиял, подобно звезде. Каждый раз, когда я оказывался в городе, непреодолимая сила тянула меня к центральной площади этого величавого призрака. Вновь и вновь, приближаясь к величественной и застывшей в выше постройке, я постепенно начинал понимать, что первое впечатление оказывалось ошибочным. Сфера, казавшаяся проницаемым обрамлением парящего гиганта, в которой отражалась беззвездная синь неба, оказалась ничем иным, как самим этим небом, сомкнувшимся над городом в петле немыслимых размеров. Сфера буквально тянулась от незримой поверхности небесного полотна и опоясывала город у самых его дальних границ. На земле, под тенью улиц и этажных зданий, можно было разглядеть обломки крыш, домов и множества других камней и булыжников, которые находились в таком состоянии, что невозможно было определить, какую частью призрачного города они представляли собой до этого. Из увиденного можно было сделать вполне обоснованный вывод, что необычное небесного явление удерживает город от неминуемого крушения и разрушения, так я и думал в первые разы моего посещения этого места, а затем — вырвавшись в очередной раз из затхлых лабиринтов на бескрайние поля, над которыми высилась эта петля — я разглядел одну странную особенность. Самая верхняя часть ее была собрана в одной точке, которая сомкнулась прямо над центральной площадью своеобразным узлом, придающим особенную форму сфере, походившую на гигантский мешок сотканный из неба. Город же собирал в едино незримые нити вокруг себя. Они тянулись вдоль и поперек, стягивались в определенном порядке в одну целую структуру, которая объединяло вместе веление неведомых природных сил, сокрытых за множеством улочек, улиц, и под навесом бесчисленного количества скошенных черепичных крыш. Казалось, стоит призрачному городу ослабить хватку, дать узлу развязаться и распахнуть свои плотные объятья, как все видимое пространство, в одно мгновение,зальется бушующим потоком синевы. Тем веществом, неисчислимое множество веков наполнявшим и бурлящим во внутренних потоках небесного свода, от которого это место и казалось столь ярким, а город сиял и переливался палитрой бесчисленных цветов и оттенков. Непривычному взгляду было трудно уловить его материальную природу, от чего он казался призрачным силуэтом парящим в вышине.       Мои наблюдения не заканчивались только внешним любованием красоты парящего города, я подбирался и ближе, обходил его вокруг множество раз и с непередаваемым трепетом вступал в границы его тени. В один момент — не могу никак уловить его, сколько бы раз это не повторялось вновь — я оказался в границах призрачного города. Он был безлюден, ни одной живой души не повстречалось мне на пути к центральной площади. Вдоль просторных улиц, с обоих сторон окаймленных многочисленными домами, тянулись ряды пышных деревьев. Без надлежащего ухода и присмотра, они разрослись ветками во всех доступных направлениях, влезали в незакрытые окна вторых этажей и не забыли скрепиться неразлучными объятьями друг с другом, тем самым закрыв древесной аркой видимое пространство над моей головой. Через равные промежутки также встречались и фонари, сделанные на старинный манер, которые выстроились сверкающими рядами и указывали своим зеленоватым свечением путь к центральной площади. Бывало, я терял направление и плутал вдоль фасадов домов, пока не выходил на очередной просторный перекресток, где мне открывался вид на вереницу старинных черепичных крыш, тянувшуюся до самой видимой границы. Охваченный отчаянием, я пытался найти правильный путь среди множества улиц и переулков, а затем мой исступленный взгляд улавливал в отдалении свет очередного загоревшегося фонаря. Подталкиваемый непреодолимым желанием,мне вновь удавалось найти правильный маршрут.       В грозном молчании призрачный город провожал своего единственного спутника к указанной цели, и все вокруг меркло перед начинающим закрадываться в душу страхом, который давил сильнее по мере приближения к источнику, манившему меня. И вот, оказавшись на краю площади, я опять терял контроль над собой и никак не мог завершить начатый путь.Глаза застилала пелена, которая не позволяла разглядеть тот преследуемый образ, а силы покидали мое тело. Я молил кого-нибудь помочь мне, но город был безлюден, как и всегда.       Бывало, после очередной своей слабости, охваченный стыдом и отчаянием, я с бешеной скоростью падал в бездонную пропасть, где свои дьявольские хороводы водили неподдающиеся описанию аморфные существа. Они громко смеются и уверяют меня, что на той площади нет ничего, что бы звало меня. Они издеваются надо мной, хватают меня своими когтистыми лапами, не давая возможности вернуться в призрачный город и найти то, что так манит меня все эти годы. Я опять теряю ту тонкую связь с воссозданным миром и оказываюсь в темном лабиринте, по стенам которого скачут разнообразные тени, вторящие моей тихой грусти.       Я все еще пытаюсь противостоять сковывающей меня слабости, пытаюсь найти другие пути к центральной площади города, которая с каждым разом тянет к себе еще сильнее. Я продолжаю попытки путешествовать по мирам, так щедро разбросанным моим воображением, в надежде найти в одном из них то, что поддержит меня в час слабости и даст мне необходимый импульс, способный пробиться сквозь пелену, застилающую, подобно тучам, загадочные вершины неисследованных гор.              Как говорят многие, даже сейчас, когда во мне неиссякаемым ручьем бьет жизнь, я продолжаю впитывать в себя всю многогранность миров, которые существуют на страницах множества ненаписанных книг. Чтобы — будучи на смертном одре — я смог бы найти ту спасительною лазейку во всем этом непостижимом моему сознанию лабиринте, в наслоении сюжета и фантазии, лелея надежду, что мой разум в последний миг отринет бездну бытия и ринется по созданной лестнице в миры, которые приведут меня к манящему источнику. Я не знаю наверняка, какая участь меня ждет, но желание попасть в те неведомые страны сияет во мне подобно сердцу смелого Данко, ибо ничто так не притягивает нас, как тайна и неопределенность.       Мой дух, полный решимости, стряхнет с себя слои пепла и сажи, и, с тупым упрямством цепляясь за ступени, умчится по ту сторону, где таятся расписанные мною чудеса и в грозном молчании пребывает единственный бог этой Вселенной. Незрячая, многоликая и бездушная статуя, имя которой — Жизнь.