Очень трудно любить

Тепло, сонно и… тяжело? Мирон открыл глаза, прищурился — очертания комнаты плыли перед глазами, как всегда у него бывало после пробуждения, мягко так тонули в предрасветных сумерках, он привычно стащил с тумбочки очки, покрутил в руках и вернул на место. К черту, спать надо. Ваня дышал куда-то в ключицу, давил перекинутой через бедра ногой на утреннюю эрекцию и ничего не подозревал о дискомфорте, который создавал своей острой коленкой. Мирон протяжно выдохнул и пошевелился, пытаясь аккуратно сдвинуть Ваню: коленочки-то коленочками, но на хер давит невыносимо. Рудбой на шевеления откликнулся, промычал что-то под нос и отвернулся, заодно стащив с Мирона одеяло — стало холодно и непривычно легко. Мирон принял единственное верное решение: обнял Ваню, прижался плотнее и отвоевал край одеяла. — Заебал вертеться. Мирон усмехнулся и поцеловал ворчливого Ваньку в шею, лизнул солоноватую кожу, раскатал вкус на языке. Ваня был вкусный, его хотелось вертеть на смятых простынях и вылизывать — Мирон был удивительно не брезглив, а Рудбой идеально подходил для всяких этих требующих не брезгливости штук. — Да бля-а-ядь, — сварливо протянул Ваня, но прижался голой задницей к паху в противовес своим словам. — Дай поспать, а. — Спи, спи, — прошептал Мирон, облапал худую ягодицу, вцепился пятерней, раздвигая. — Ты спи, Вань. Ваня щурился, улыбался мягко, подставляя бледную, покрывшуюся мурашками спину под прикосновения и засыпать ну никак не хотел — утро переставало быть томным. — Давай, только по-быстрому, — внезапно сказал Ваня и недвусмысленно полез рукой между телами, цепко хватая Мирона за член. — Ого. — Разбудил, теперь отдувайся, — проворчал Ваня. Ну, если отдуваться так, то Мирон только за. — Куплю билет и назло кондуктору пойду пешком? Ваня задушено пробормотал что-то в подушку, но поползновения не прекратил. Мирон поморщился: дрочка сухой ладонью это не мягкие и чувствительные движения со смазкой — тут жёстче, с эффектом «на скорую руку». Он бы так и лежал, уткнувшись лбом в выступающие между лопатками позвонки, смакуя тянущее от каждого движения чужой руки удовольствие. Ваня сопел, двигал рукой дергано, безо всяких излишеств, мало уделяя внимания головке и чувствительной уздечке. Мирон задышал глубже, прислонился губами к покрытой родинками лопатке, толкнулся в кулак и кончил — оргазм был быстрым, однотонно-спокойным, ленивым, как и Ванькины утренние ласки. — Рука затекла, — пожаловался Ваня, стараясь беспалевно вытереть ладонь о край простыни. Беспалевно, конечно, не получилось, но кому до этого дело? Мирон блаженно жмурился, начало клонить в сон. Ваня завозился, ткнул острым локтем наслаждающегося негой и тишиной Мирона в живот. — М? — Эй, а я? Мирон притворно вздохнул и поборол в себе желание показательно отвернуться: вот возмущений бы было. Член у Вани был влажный от смазки, Мирон плюнул на ладонь, прошёлся большим пальцем по уздечке. Ваня засопел сосредоточенно, откинул голову, выставляя на обозрение шею с острым кадыком — Мирон тут же откликнулся, поцеловал тонкую, часто бьющуюся жилку и затих. — Мирон… Посильнее. Мирон усилил нажим, заторопился, чувствуя, как напряглись мышцы на костлявом бедре. Ваня всхлипнул, задышал глубоко, хватая прохладный воздух широко открытым ртом, и мелко затрясся в оргазме. Мирон улыбнулся, звонко чмокнул разморенного Ваньку в ушную раковину и поднялся. — Кофе сварить? — первым делом, конечно, в душ, а потом и кофеек можно. Сон уже пропал, это Ванька может до обеда спать, а Мирон тот ещё жаворонок с хроническим недосыпом. — Иди к черту, а? Спать хочу, — ну это ожидаемо. Значит, кофе варить на двоих. Ваня появился на кухне как раз в тот момент, когда Мирон закуривал вторую сигарету и разливал по кружкам ароматный, с крепкой пеной кофе. Рудбой плюхнулся на стул и потянул на себя пепельницу. — Знаешь, чё я подумал? — нарушил умиротворенную благостную тишину Ваня и смачно затянулся, замер, прикрыв глаза, и выдохнул дым через нос. Мирон приоткрыл окно, чтобы дым вытягивало, а то вся квартира провоняется напрочь, и вопросительно приподнял брови: продолжай уже, Вань, что ты там надумал. — Как ты относишься к сексу втроём? Мирон нахмурился, словно сути вопроса не уловил. — Втроём? — нашелся что переспросить и внезапно смачно выругался: кофе оказался очень горячим. — Втроём, — просто подтвердил Ваня и потёр ладонью глаз. — Дым, сука… Мирон вздохнул, наклонил голову, рассматривая помятого, домашнего Ваньку с его татушками, родинками, прыщавой спиной и острыми, горячо Мироном любимыми, коленками. Хуйню Рудбой какую-то ляпает, не проснулся ещё или утренний дроч так в голову ударил? — Херово, Вань, — лаконично обрисовал свое отношение к групповухам Мирон. Это был первый раз, когда Евстигнеев заговорил об этом. И, к сожалению Мирона, не последний. В клубе было шумно, жарко и очень темно. Мрачно и тухло, это Ваня виноват: притащил его в этот гадюшник, нравится ему тут, понимаете ли. Мирон покачал хмельной головой, боднул Ваню в плечо и тут же отстранился, а то мало ли кто что подумает. Народу много, знакомых мало, хоть в чем-то плюс. Хотя, вон Рома-Локи-Худяков тоже тут тусит, поздороваться подходил и свалил куда-то, даже от рюмашки с водярой отказался. Тактичный. Вот с фанами вообще сейчас не в кайф общаться, слишком в башке тяжело: то ли водка дерьмо, то ли настроение. Мирону хотелось домой, но Рудбой сидел, вальяжно развалившись на диванчике, и ногой в такт музыке дергал. Ему-то что до мысленных страданий Мирона, ему норм, хуле. Мирон вяло зажевал алкогольный привкус оливкой, покосился на Ваньку… Ох уж это пресловутое «а че люди-то подумают». Хотя подумают правильно, но знать им об этом не обязательно. Даже нежелательно. Утром Ваня на нем скакал так, что Мирон не на шутку распереживался за громко скрипящую кровать, правда, потом стало не до скрипов и кровати в целом… Утром Ваня стоны давил и выдавал их дозированно, едва-едва слышно, в такт собственным движениям. Мирон улыбнулся, опрокинул в себя очередную стопку, вспомнив, как Ваня замер, сжался на его члене, выдав хриплое «Мирон» и его черты лица, некрасиво искаженные судорогой оргазма, разгладились, стали мягче. Вот об этом, о таком, значимом только для двоих, знать не нужно никому. — О, накидываешься, — проворчал Ваня и пьяненько хихикнул. Вот же пидор, а. — Накидываюсь, — согласился Мирон и облапал Рудбоя за коленку. Один хрен никто не увидит, освещение не то. Ваня против не был — даже ногой топать перестал, — только пошел пятнами, Мирон не приглядывался, просто точно знал: он покраснел. — Вань, — Мирон сжал коленку, обращая на себя внимание. Рудбой закатил глаза, цокнул раздражённо, оторвавшись от разглядывания мутно светящегося под потолком диско-шара. Не клуб, а сарай какой-то, даже яркий шар ни черта не яркий. — Чего? — Я тебя люблю, — сообщил очень ценную, по его мнению, информацию Мирон. Ну, а что, если оно так и есть. Он это готов повторять хоть каждый день, с него не убудет. — Ага, а разнообразить нашу сексуальную жизнь слабо, — проворчал Ваня. — Я б, например, хотел попробовать что-то новенькое. Мирон поджал губы, примерно догадываясь, куда Рудбой клонит. Затея ему чертовски не нравилась: делиться Мирон никогда не любил. Ничем и никем. Тем более никем. Да и откуда у Вани такая херня в голове завелась? Или он просто не замечал? — Фистинг трехлитровой банкой? — не удержался от подкола Федоров, с каким-то непонятным удовлетворением отмечая, как Ваня раздражённо передернул плечами. Рудбой отвернулся, покраснел уже и шеей и ушами и вообще стал похож на недозревший помидор. Мирон хмыкнул — стопудово покраснел. Ничего, переживет. Как о коллективном сексе рассказывать, так нормально, а как вибратором перед носом помашешь — я не такой. — Я тебе больше ничего не расскажу, — Ваня стряхнул руку с колена и поднялся. — Я покурить. Мирон посидел, вяло махнул проходящему мимо Локи, приглашая всё же опрокинуть стопочку, но тот покосился как-то странно, окинул Федорова тёмным липким взглядом и — «извини, я не один тут, спешу-бегу» — потерялся в толпе. Странный он всё-таки, Рома этот, припизднутый. Мирон отмахнулся от собственных мыслей и выполз на улицу вслед за Ваней. Рудбой стоял в сторонке, подпирал стенку, и даже в позе его была какая-то завуалированная обида, в гордо вздернутом подбородке, в крепко сжатом в пальцах фильтре — непримиримость с ситуацией. Мирону стало смешно. — Не дуйся, принцесска. Ваня посмотрел на Мирона с высоты своего роста, фыркнул и протянул зажигалку. — А по еблу? За принцесску, — уточнил он. Мирон разухмылялся, пытаясь не рассмеяться и прикурить одновременно. С первой же затяжки развезло ещё больше, словно никотин усиливал действие алкоголя, хотя оно так и было. — Опять будешь пиздеть про групповухи? — проницательно спросил Мирон, и даже опьянение не смогло притупить нежелание принимать Ванькины фантазии про трах втроём. — Но разве это не интересно? — воистину говорят, водка язык развязывает. — Думаешь, мне с тобой плохо? Нихуя. Ты не думай. Просто… Мирон как раз так и не думал, пока Ваня предположение свое бухое не высказал. Мирон считал, что опять же нихуя. Не интересно. Вот эти вот разнообразия, они всякие бывают, и ситуация эта, с маленькой сексуальной революцией в отдельно взятой кровати, его подзадолбала. Не по-детски так. Мирон ревновал к абстрактному любовнику просто потому, что он был где-то там, в теории. В крашенной Ванькиной бестолковке существовал. Второй раз как-то удачно потонул в пьяном угаре, потому что потом стало не до выяснения отношений и разговоров о сексе. Скучающий в клубе Мирон все же перепил, и в его голове прочно обосновались вертолеты, а в организме стойкое желание блевать. Мирон сидел у батареи, грелся, прислонившись спиной — замерз, пока до ванькиной квартиры добрался. Зима выдалась холодная, с пушистым снегом и забавно тающими на ресницах, капюшонах и щеках снежинками. Надо было заставить себя подняться и поставить ботинки сохнуть, а то в коридоре, небось, уже под ними лужа натекла. Надо было заставить себя подняться и залезть под горячий душ, потому что по ощущениям — оттаивать у батареи он будет очень долго. — Чаю горячего набодяжить? — Ваня лежал на кровати, лениво свесив длиннопалую татуированную ладонь, и как-то непонятно косился на Мирона. — Я вискарика принес, в пакете на обувнице стоит, погреемся? В итоге грелись все же чаем, и когда Ваня, блестя шальными глазами, рухнул перед ним на колени, Мирон довольно хмыкнул и наклонился, чтобы коснуться губами сосредоточенно наморщенного лба. — Вань, ты чё удумал? Как будто есть куча вариантов, когда перед тобой вот так на колени встают. Волосы у Ваньки были пережженные краской, с секущимися концами. Сухие и ломкие — вспомнилось определение из какой-то рекламы. Мирон по-хозяйски зарылся в них пятерней и залихватски прихлебнул уже порядком остывший чай. Ваня глянул лукаво, опёрся руками на бедра и полез целоваться. — Штаны приспусти… Мирона дважды уговаривать не пришлось — кто ж от такого откажется? По телу разлилось приятно тянущее ожидание, щеки обдало жаром — и куда делись воспоминания о промозглой улице? Ваня упирался носом в лобок, в жёсткие рыжеватые волоски, и забавно морщился — рот после чаепития был неестественно горячим, чувствительность подскочила, казалось, до максимума. Рудбой носом упирался и щеки старательно втягивал, сосал так, словно от этого его жизнь зависела. Потом, правда, упираться уже не получалось — хер встал, а заглатывать Ваня толком не умел. Мирон смотрел, обводил пальцами влажные от слюны губы, натянутые на собственный член, и блаженно закатывал глаза в приступах острого, не только физического удовольствия. Нанизывающийся ртом на его хер Ваня был чудо как хорош. Надолго Мирона не хватило. В тот момент, когда Рудбой ласково погладил пальцами поджавшиеся яйца и гортанно застонал, Мирон кончился. — Блядь-блядь-блядь, — высказал он свои ощущения и кончился. Вернее, кончил. После минета Ваня, покорно сидящий у него в ногах, завел разговор о сексе втроём. Завел шарманку, и его несло и несло, словно агента Орифлейм, втюхивающего очередную новинку: у Мирона мировоззрение какое-то, сука, зашоренное, ведь ничего в этом нет, ведь он, Ванечка Рудбой, ничего плохого в этом не видит, и вообще. Мирон выдохнул обреченное: — У тебя хуй стоит, ты, агитатор херов. Мирон сказал: — Да завались, блядь, нахуй. Мирон подумал и решился: — Ладно, один раз не свингер. Ваня прижался щекой к бедру, потерся, словно большой сытый кот, и одарил Мирона довольной улыбкой. — Я люблю тебя, — сказал Мирон. Ваня благодарно поцеловал его в живот. — Свингеры — это немного другое, разве нет? Мирон вздохнул и молча погладил Ваню по голове. Ему было глубоко плевать на свингеров, эксгибиционистов, зоофилов и прочих. На Ванькины желания наплевать не получалось.