Очень трудно любить

Рома башкой хмельной на подушку опустился — мысли роились под черепной коробкой как пчелы в улье: хаотично. Мирон своего бэка за коленки лапал, жопотрах ебаный. Лапал, собственнически так по костлявым чашечкам елозил и особо не прятался — Роме дела до этого почти не было, вот совсем не было. Просто вот оно как оказывается, вроде бы думаешь: хей, чувак, ты, конечно, самое что ни на есть красивое в этом говенном мире, но мы по разные стороны баррикад. И девочки вьются вокруг каждого из них, как и положено, и Роме-то дела до них нет, а до Мирона, блядь, Яныча — есть. Рома страдальцем себя никогда не считал и к женщинам никого не ревновал особо: ну вот так, чё тут поделаешь. Гетеро, все дела. Не меньшинство. Только татуированная ладонь на мужской коленке как-то под дых долбанула, и мир накренился, как после пары стопок абсента. Мирон что-то там про бухнуть на посошок ещё брякнул — Рома с темы съехал, про пальцы на чужих коленках вспомнил и потерялся в клубной толпе. Нахер это все. Коленки, руки, гомоеблю эту, боже. Лучше бы Мирон для Худякова гетеросексуалом и оставался, так проще. Так хоть и безнадёжно, но привычно. Почему-то думалось, что не заснуть: организм стресс испытал, как-никак типа пидоры одни вокруг, ага. Типа чугунная жопа действительности по хрустальным замкам как долбанула с размаху — хотя замки из говна и палок, чё уж там. Рома лежал с закрытыми глазами и Мирона свет Яныча по коленке мысленно наглаживал — ну, фантазии-то ещё никто не запрещал. Потом уснулось незаметно, под ментальные поглаживания и ощущение, что пьяное тело на волнах качает — убаюкалось удачно и спалось до позднего утра. Потом стало не до Мирона с его голубыми предпочтениями, пришлось в Томск уехать по семейным обстоятельствам, и оно не то, чтобы забылось, просто билось в закутке и вспоминалось под бухло. Так и жилось, даже писалось и сочинялось, и вообще… Кто он такой? Так, знакомец. Таких у Мирона вагон и маленькая тележка, кому сдались Ромкины терзания душевные. Рома абстрагироваться умел и ситуацию отпустил. Особенно когда в Москву вернулся: некогда совсем стало, не до терзаний, когда пахать нужно. Хочешь удержаться на плаву — работай. Работай, пока попёрло, пока о тебе заговорили. И все вроде на нет сошло, так, мутная херня иногда снилась, где Мирон смотрел на него, глазищами хлопал и спрашивал тихо: «А ты меня любишь?» Рома впервые аж в холодном поту проснулся — хера се оракул, Нострадамус под грибочками, Ванга, блядь, доморощенная. И смотрел же, падла, прямо в душу. Но любить и хотеть трахнуть — это таки две большие разницы. Вот чё докопался-то, жид? В общем, Рома проснулся, мотнул головой, остатки сна разгоняя, и долго потом курил на кухне, в кружку с кофе залипая. Сон не то чтобы пугал, просто нахрена спрашивать такое — ведь в реале-то похер. Весело стало по приезде в Питер. Судьба свела с Рудбоем в пивнухе — это не удивительно, там многие тусили. Удивительно было другое. Ваня щурился хитро и тащил его то покурить, то воздухом свежим подышать — если б Рома был трезвее, то раньше бы в голове тревожный звоночек забренчал, а так что-то приглох под градусом. Потом тупо интересно стало: хрена Рудбой все вокруг да около ходит, темы двусмысленные поднимает, завуалированные такие: «А не пидарок ли ты часом, Рома Худяков?» Откуда и что мог знать Рудбой, Рома спросить хотел непосредственно у него, но после того, как шутки про хуи уже совсем за грань перейдут — до этого оставалось стопки три водяры. — Я знаю, что ты по этой части, — сказал Ваня и с размаху задницей на лавочку хлопнулся. Рома брови приподнял и в мобильник пальнул незаметно: бухого Рудбоя в такси пора пришла загрузить, перебрал мужик немного, с кем не бывает? — По мужикам. Мне один чёрт спалил. — И чё? — Рома прикинул, кто это мог быть, у кого из бывших язык гнилой и трепливый. Ответа на вопрос не нашёл, да и не до этого сейчас было, вроде как и похер, кто спалил: Ванечка-то вон тоже не без греха. — Хочешь развлечься? — вот просто. В лоб. Ваня медленно моргнул: от бухла давление, видать, накрыло, аж сосуды в глазах полопались — Яныч за такое по головке не погладит. Рома хмыкнул и сдержался, чтобы не заржать. — Не то думаешь. Тройничок. Вот тут Рома охуел. Прям вот серьезно так охренел, потому что… Что, блядь? А что, так можно было? — А чё я-то? Ваня сигарету прикурил, посмотрел свысока так, ответ обдумывая. Можно подумать, самый умный тут, ага. — А ты не пиздлявый: даже если не согласишься, дальше тебя не уйдет. Рома согласно кивнул: уж что-что, а растрепать чужие тайны на всю округу — это не в его правилах. Ну, а дальше-то что? — Тебе плохо не будет? Куда ты на водку столько смолишь? Ваня плечами пожал, отмахнулся: не об этом сейчас речь. Он тут разговор о высоком ведёт, а этот за курево переживает. — Да и нравишься ты мне… Рома Убер в мобиле нашел, посмотрел на Рудбоя внимательно. Ну, что ещё скажешь? — Да ты тоже ничё так. Не, ну тут и не соврал. Рудбой и правда ничего так, симпатичный. Ваня неожиданно рассмеялся, громко, от души. Смешно ему, придурку бухому. Вань, алло, все в порядке, вот разговор вообще, походу, не напрягает, да? — Я тебе такси вызову… Ваня фыркнул, отправил окурок на тротуар: — Мирон против тебя не будет. Рома удивлен не был, вот совершенно, потому как знал, но глаза округлил, типа: ого! Ваня поморщился, отмахнулся от наигранного удивления, вроде это ж все такое, естественное. Приходи, Ром, к нам на огонёк. Ебаться будем, Ром. — Я подумаю, — сказал Рома. Хотя, уже знал, что пойдет. С момента подтверждения наличия в кровати Мирона — знал. Но кому до этого дело? Во-вторых, Рудбой мог передумать, протрезветь, охренеть от собственного предложения и сказать, что ничего не говорил. Или реально не вспомнить, что предлагал задорно трахаться сексом на их общей с Федоровым кровати. От дальнейшего разговора Рому выручило подъехавшие такси: Ваня поднялся, пожал на прощание руку, уселся на заднее сидение. — Ты подумай, — крикнул он напоследок, и Рома махнул рукой. Подумать было над чем, но для начала надо было выспаться. Оказалось, что Рудбой не шутил. И помнил все прекрасно. Рома об этом узнал в обед, когда, видимо, Ванька проснулся, в себя пришел и с Мироном все обсудил. Ваня короткое «Ну так что ты там, надумал?» отбил. Рома вздохнул, минералкой аспирин запил и ответил положительно. Ваня молчал часа полтора, потом написал: «Хера в гостинице торчишь, приезжай к нам вечерком. Потусим». А потом адресок и время встречи вдогонку оттелеграмил. Рома пытался поймать себя на чувстве неловкости: внутри что-то ворочалось такое непонятное. Какая-то обречённость, что ли, которая твердила: «Ну, хоть так». От этого «ну хоть так» хреново становилось, не сильно, но давило на мозги вязкой жижей: обидно было за себя. Неудачник, блядь. Чтоб тебя, Мирон. Ну бы вас всех нахер. Все равно поехал. По вечернему Питеру так-то в кайф кататься, настроение поднимает, от такой красоты дышать легче становится — Рома всю дорогу на яркие огни залипал, как сорока и считал синие, именно синие: мозги разгружал. А синий цвет ему всегда нравился. Ну его встретили, как обычно, никаких там взглядов манящих и прочей лабуды: голый по пояс Рудбой дверь открыл, мотнул головой приглашающе. — Заходь. Рома зашёл, споткнулся взглядом о подпирающего дверной косяк Мирона. Федоров руки на груди сложил, смотрел не мигая, изучающе, под шкуру ввинчивался. — Выпить хочешь? — спросил Ваня, и Роме подумалось, что кое-кто уже похмелился, вот и скалится жизнерадостно. Ещё б он не скалился: видимо, планы кайфануть у Вани Рудбоя наполеоновские. — Нет, спасибо, — деликатно отказался Рома, продолжая топтаться на коврике. Ваня кивнул и свалил, судя по всему, в спальню: ну, а что, они ж не в покер играть собрались. Мирон отлип от двери, подошёл наконец-то, и вот тут Рому перемкнуло, несильно так, но ебнуло током слева. Федоров глаза отвёл, и вроде как попустило даже. — Ваня сказал, что все согласовано, — Рома попытался улыбнуться — получилось неуверенно, словно он опоздал на лекцию и извиняется перед преподом. — Согласовано, Ром, — заверил его Мирон, заталкивая ногой чьи-то кроссовки под обувную полку. — Ванечка все… урегулировал. Рома усмешку еле удержал. Ванечка чё, не просек, что Мирону это нахер не падало? Мирон Яныч, а чё вы такой невоодушевлённый, простите, извините, блядь. В комнате было темно, совсем темно, и Рома вздохнул — вышло горестно и безрадостно, да ещё и громко так, что Ваня не выдержал и хмыкнул. — Это Мирон заартачился, — пояснил он и расслабленно откинулся на застеленную свежим, пахнущим типа скандинавской весной бельем кровать. — Не бойся, Ром. Все свои. — В душ? — светски осведомился Мирон где-то за спиной, и Рома подавил желание отряхнуться от этой театральщины. Мирону это было не нужно, он знал это с самого начала, понял по обреченному взгляду, ещё там, возле обувной полки, когда стаскивал кроссовки. — Я только там был, перед выходом искупался. — Ну и славно, — Рудбой поднялся, высокий, дёрганый, подошёл вплотную — табаком запахло и мятной жвачкой. — Я снизу, если что. Худяков как-то и не сомневался. Рома глаза прикрыл и отпустил ситуацию скакать к черту на кулички прям на фоне рубинового заката. Целоваться Рудбой умел и любил, Рома это сразу понял, стоило языками сплестись. Мирон маячил где-то там за спиной и присоединился только тогда, когда Ваня позволил с себя штаны стянуть и на кровати разлёгся готовый. Уселся одетый возле Рудбоя и наклонился поцеловать. В темноте чувства обострялись, приглядываться приходилось, интересно же было на них посмотреть — Рома вздохнул: возбуждало почему-то нехило так, несмотря на всю ситуацию в целом. Рудбой ноги раскинул, под коленки себя ухватил, пробормотал невнятное «Разденься», и непонятно, кому это сказано было, но шмотки стягивали с Мироном на пару. Ваня лежал, дрочил себе размеренно, головку гладил, ждал. Рома между ягодиц провел, холод смазки на пальцах ощутил. Ванечка готовился, Ванечка, ответственный, растягивал себя и теперь на пальцы свободно так наделся, как по маслу все вошло, короче. — Эй, — Мирон в плечо Рому толкнул. — Держи. Точно. Смазка. Переживает, как бы Ване жопу на лоскуты не раздербанили. Рома кивнул, щёлкнул крышкой, выдавил лубрикант, поверх презерватива нанес и толкнулся на пробу. Рудбой застонал, пихнул его пятками в поясницу. Вообще Ваньку трахать было классно: у Ромы перед глазами метелики белесые плясали, удовольствие тягучее такое от паха по всему телу разливалось. Мирона не слышно было, Ваня обнимал того за шею и стонал между поцелуями, как заведённый. Мирон его в руках своих нежил, едва не укачивал, гладил осторожно по груди, шептал что-то ласковое, мокрые пряди аккуратно со лба убирал. Рома выдохнул и зажмурился. Вот так, да? Пока твоего Ванечку пялит левый чел. Альтруист хуев, Мирон Яныч. — Переворачивайся! Ваня замычал, вцепился пальцами Мирону в запястье, замотал отрицательно головой. Рома понял: оргазм только что человеку обломал. Похуй как-то, успеет. — Переворачивайся. Мирон, вопреки ожиданиям, от Ваньки отстранился, помог того перевернуть, дёрнул слегка за волосы, заставляя голову поднять, и дал в рот. Рудбой сосал, давился на члене, тощую задницу под Рому подставлял и вообще балдел настолько, что даже сам себе не дрочил. Худяков наклонился над белеющей в темноте спиной, руку протянул и Мирона за загривок ухватил, потянул к себе. Мирон наклонился скорее по инерции, позволил своих губ коснуться. Замер, то ли к ощущениям прислушиваясь, то ли думая нечто вроде: чё происходит-то, блядь. Рома скулы осторожно огладил, по щетине пальцами провел, и Мирон ответил. Рудбой захрипел, вжался ягодицами в пах и затрясся в оргазме. Рома поцеловал Мирона в последний раз и рухнул вслед за Ваней. Рома стянул презерватив, завязал дрожащими пальцами на узел и бросил на пол. Ваня завозился рядом, выдохнул хриплое «Охренеть», приподнялся на локтях и лениво полез целоваться — Рома ответил, зарылся пальцами в жёсткие, всклоченные волосы, сжал в горсти. Рудбой выдохнул расслабленно и блаженно улыбнулся. Рома прислушался к себе и почувствовал много нихуя. Вот просто как тот гондон, что на полу: использовали и выкинули. Хотя кто его использовал-то? Сам пришел, сам трахнул, сам же. Пора сваливать. Нахер. В гостиницу. Чё, Ромка, как тебе такое, а? Засосал Мирона, доволен? Вот ради этого вот это вот все? Или настолько долго один был, что развлекайся хоть так, Худяков. Молодо-зелено. — Оставайся, — предложил Ваня, — не выдумывай хуйни, на ночь глядя через полгорода ехать… Рома покачал головой, погладил сонного расслабленного Рудбоя по потному плечу. Ваня вольготно лежал в объятиях Мирона, прижимался спиной к груди и сыто щурился. — Не, я пойду, — Рома сел, отвернулся от Вани с молчаливым ласковым Мироном и натянул трусы. Только сейчас дошло, что трахался он в носках. Классика жанра. Одеться было делом техники: штаны, футболка, вроде ничего не забыл, мобильник из куртки не вытаскивал. — Я провожу. Мирон отлип от Вани, поднялся, абсолютно не заботясь о том, что голый, а в комнате свежо. Рома представил, как усыпанная не сошедшими с лета веснушками кожа покрылась мурашками. — Пока, Вань, — Рома махнул рукой и вышел из спальни. Мирон поплелся следом, клацнул на полпути выключателем, и Рома остановился, дезориентированный после темноты спальни. — Вот, кроссовки твои… Мирон достал с полки обувь, поставил перед часто-часто моргающим Ромой. У Мирона профиль словно обострился за эти два часа, Рома только сейчас это заметил. — Мирон, — тихо проговорил Рома, и Федоров поднял взгляд. Ну чё ж ты такой красивый уродился, Мирон Яныч? — Что? — Мирон как-то моментально сжался и дернулся было прикрыть пах, но потом выдохнул, гася по-детски наивный порыв. Нашел кого стесняться, что за чушь. — Ничего, — сказал Рома: содержательного диалога все равно бы не вышло. Не сейчас. — Такси вызвал? — Я из подъезда вызову, — отмахнулся Рома. — Мирон, — позвал он. Мирон вздохнул, посмотрел глаза в глаза, пристально и изучающе — Рома вздрогнул: насколько зрачки у Мирона по радужке растеклись. Рома потом ругал себя, когда садился в такси — ругал и тогда, когда вымотанный упал на кровать прямо в одежде, ругал, а потом перестал. Только улыбался, как придурок. А сейчас Рома прижал холодного, замёрзшего Мирона к двери, прошёлся по шее большими пальцами и поцеловал. Мягко, аккуратно, как если б они были наедине, как если б Мирон был его. Мирон застыл, сжал поначалу губы, упёрся ладонями в грудь: Рома, игра закончилась. Тормози. А после, противореча сам себе, закрыл глаза и языком по губам прошёлся, позволил у себя во рту хозяйничать и против совсем не был. На тебе, Худяков, суперприз. Рома оторвался от Мирона, когда понял, что реально задыхается. Мирон отлип от стены, щёлкнул замком, приоткрыл дверь. — Пока, Ром. Рома посмотрел на покрытые мурашками плечи, на острый профиль, на контрастную татуировку на светлой коже шеи и протиснулся в дверную щель на лестничную площадку. — Мирон… Мирон устало улыбнулся, покачал головой: — До свидания, Рома. Худяков вышел в промозглую питерскую ночь и достал сигареты. И что теперь, а? На душе было удивительно пусто. И что теперь делать-то, господи.