Очень трудно любить

Рома в Москву вернулся и начал преданно ждать. Основательно так, Хатико позавидует. Потом плюнул на всё: Федоров себя после Ромкиного отъезда никак не проявлял. Вот вообще. Ни слуху ни духу. Локи сначала сам написать хотел, потом позвонить, потом посидел, телефон в руках покрутил, на провода за окном позалипал и решил не навязываться. Всё, что нужно было сказать, он сказал там, на кровати, пока Федорова на коленях нежил. Нахуй это всё. Молчит, значит, так надо ему всё это было. Мирон-то чё, он ничего и не обещал на самом деле, какие с него взятки? Но тоскливо так было, чёрт возьми, лучше б и не было ничего. Когда не знаешь, как оно может быть, то как-то легче от мыслей всяких уходить. Рома надеялся, что со временем всё пройдёт. Правда, много времени Мирон ему не дал, недели через три объявился, позвонил как ни в чём не бывало. Да ещё и ночью. Рома мобильник нащупал, один глаз приоткрыл, охуел немного, так, между делом, и на звонок ответил. Радостный Мирон сообщил, что вообще-то если Рома дома, то не соизволит ли он дорогого гостя принять. Рома соизволил. Даже кивнул сам себе, и Мирону, и вообще всему миру, наверное, а потом окончательно проснулся, ноги с дивана свесил, ночник включил, на срач в комнате посмотрел. Мда уж. — И носки стоят в углу, — прокомментировал Рома обстановку и поднялся. Пошёл покурил, шмотки в шкаф затолкал — управился. Ну простите, Мирон Янович, так и живём, да. Мирон минут через тридцать только добрался, сумку на пороге кинул и разулыбался, словно реально был рад Рому видеть. — Привет. Рома энтузиазма такого вот вообще не разделял. Привет, блядь. Немногим позже разделил, конечно. Они как-то уже не обсуждали, почему между гостиницей, кучей знакомых и Ромой Мирон выбрал последний вариант. Что тут обсуждать, люди взрослые, всем всё понятно. Мирон на диван уселся, прилично так, на краешек самый, полотенце на бёдрах поправил, типа прикрылся, ага, и посмотрел наивно так, ресницами хлопая. — А мы это… На одной кровати спать будем? Рому вынесло. — Не поверишь, дядь. Мирон, однако, поверил и под одеяло резво залез, ещё и рукой поманил: сюда иди, Ромчик. — Греться будем. Только гандоны не забудь. Рома постоял, повтыкал тупо в пол, вспоминая, где у него презики завалялись, и в ванную утопал. Где презервативы, вспомнилось: в кармане куртки завалялись, а вот смазка — не, ну штука нужная, даже необходимая — за стиралку завалилась. Наконец-то настал ее звёздный час, не зря покупал, оказывается. Худяков все нужное до кучи собрал, возле дивана бросил и к Мирону полез. Ну, а что? Его диван, в конце концов. В прошлый раз Мирон ему не дал и брать ничего не собирался: на первом свидании ни-ни. Рома не выдержал и хихикнул. Почему-то на поржать потянуло, от нервов, наверное. — Ты чё? — Мирон нахмурился, отодвинулся подальше, посмотрел недоверчиво. — Ты чё ржёшь? Рома примирительно ладони вперёд выставил, язык прикусил, чтобы очередную глупость не сморозить, и Мирона за бедро ухватил. Ибо нехер. Назвался груздем — полезай на член. Мирон особо не возражал и вообще как-то с тем, что Рома на себя всё берет, смирился — и расслабился. Целовать себя разрешал, по телу руками шарить — Худяков бы так и гладил, запоминая, где и на что Мирон острее реагирует, стонет едва слышно и дышит горячо в плечо. — И долго ты меня лапать будешь? — наверное, должно было звучать сварливо, но получилось обиженно. Федоров сам это понял, захлопал глазищами, в довольное Ромкино лицо вглядываясь, фыркнул и отвернулся. Ромка уже понял прикол: в любой неудобной ситуации Мирона уши выдавали, краснели так… Трогательно. — А уже можно, да? Мирон зыркнул злобно, бровь приподнял недоумённо. — Нет, давай дальше пальпировать будешь. Только давай как-то пониже пальпируй, окей? Рома с дивана свесился, смазку нащупал и громко щёлкнул крышкой. Пусть только попробует что-нибудь спиздануть… Рома прям ощутил, как Мирон сейчас рот откроет и ляпнет в отместку за смущение хрень. — М. Ты меня ждал, да? Рома вздохнул, на Мирона оглянулся — тот на боку лежал, ладонь под щеку подложив, ухмылялся, зараза. — Ждал, — сказал Рома, и Мирон ухмыляться прекратил, руку протянул, потянул на себя за запястье. — Иди сюда. Трахаться с Мироном — это как в запойного превратиться, Рома потом эту параллель провел, когда между ног расположился и присунуть успел. Лишь бы не кончить раньше времени, Господи. Мирон лежал напряжённый весь, между нахмуренными бровями морщинка пролегла: больно было, как бы Рома не старался растягивать — все равно неприятно. Рома вздохнул, двинулся на пробу, реакцию с лица считывая. Мирон поморщился, но ногами сильнее обхватил — значит, можно, только осторожно. Дальше лучше стало, легче и вообще приятнее. Для Мирона, разумеется, Рому и так уже накрыло нехуёво. Он потом сам себе клялся, что дольше бы продержался, если б Мирон стонать не начал и бёдрами подмахивать. Рома в себя пришёл от тычка под рёбра. Мирон лежал под ним и страдальчески пялился в потолок. — Миро, — Рома вздохнул, целоваться полез. Мирон ответил вяло, так, чтобы показать, что злится, но не так чтобы очень. Рома вниз сполз, полувставший член обхватил и в рот взял. Ну, а что, любишь раньше партнёра кончать, люби и минет делать. Мирон сопел над головой, ромкины вихры ерошил и дёрнул вдруг требовательно так, внимание на себя обращая. Рома попытался что-то спросить, потом все же рот освободил, кивнул: говори, мол, чё? — Пальцы вставь, — попросил Мирон, краснея уже не только ушами, но и щеками, и откинулся на подушки. Рома решил, что стоны и определенные предметы в заднице Мирона — вещи взаимосвязанные. Потому что Федоров ему опять партии похлеще, чем в порнухе, выдал, пока его орально удовлетворяли и на простату давили. Мирон носом Роме в плечо уткнулся, потёрся благодарно — это максимум, на что его хватило. — Я в душ не пойду… Сил нет. Рома разулыбался: по телу тепло ползло, рассеивались по нервным окончаниям, на грудную клетку приятно так давило. Пока Худяков в неге плавал, Мирона окончательно сморило, сопел тихонечко рядышком, и только ресницы едва-едва подрагивали. Рома через спящего Мирона аккуратно перевесился, выключателем щёлкнул, чтобы свет не мешал, и удивительно быстро в сон провалился. Мирон у него на пару дней остался. Поздним утром проснулся, Рому растолкал и сообщил, что если Романа Вениаминовича не притеснит, то погостит немного. Естественно, не притеснит. Гонит он, блядь, что ли? Рома промычал, что рад гостю дорогому, и безапелляционно подтащил Федорова поближе. — Давай ещё поспим, а? Мирон был не против. — Да блядь, Локи, не здесь же! Ромка-Локи-Худяков искренне не понимал, чем Мирона подворотня не устроила. Вот чё ему не так? Ну темно же? Темно. Никого нет? Нет. Ну поцеловать-то можно? По-жа-луй-ста, Мир Яныч. — Мирон, ну чё ты ломаешься, а? Ну пожалуйста. Тебе жалко, что ли? — Роме за эти два дня, пока Федоров у него погостить решил, крышу рвало нихуёво так. Дорвался, короче, и нисколько этого не отрицал. А смысл? — Ну давай до дома дойдем? — Мирон оглянулся на освещённый выход из проулка, в темноте которого они прятались. — Блядь, отошёл поссать на свою голову. Вот чё ты пристал, а? Рома вздохнул. Они с Федоровым в бар закатились, больше, конечно, пили, чем ели, вот и ударило в их хмельные головы не на такси поехать, а пешком пройтись. Прошлись, пока жид сам в проулок не свернул: отлить ему приспичило. А ему, может, тоже приспичило, но не отлить, а Мирона потискать немного. А то уедет и не приедет больше, надо от жизни брать все. Рома руки убрал, отошёл на пару шагов. — Ладно, я понял. Мирон фыркнул и к стене отвернулся, вжикнул молнией. — Спасибо, — язвительно так поблагодарил, ширинку застегивая. Рома молча развернулся и побрёл на выход. Тоскливо так стало почему-то. Завтра Мирон свалит. Утром. Осталось-то херня времени, гулькин хуй. — Ты чего, обиделся? Серьёзно, блядь? — Мирон его догнал, вперёд забежал, в глаза попытался заглянуть. — На что? Рома улыбнулся, плечами пожал: нормально же всё. Реально, на что обижаться. — Нормально все. Просто Мирона отпускать не хотелось. Рома вздохнул — ну что поделать, если он, Ромка Худяков, реально припизднутый. Нахера Федорову все эти его признания в любовях сдались? Ну потрахались, хуёво, что ли? Да нет, все очень даже хорошо. А любовь… Да хрен с ней. Ромкиной на двоих хватит. Мирон утром уехал, а ночью не дал, гад, сказал, что жопа не казённая, и его, бедного старого еврея, заездили за эти два дня. Рома в темноте обнял его покрепче, мочку уха в зубах зажал и предложил полечить бедного жида. Там. Языком. Мирон аж задохнулся от возмущения. Засопел зло и Рому нахрен послал. А утром обувался, невыспавшийся и от этого злой, ворчал под свой выдающийся нос, что вообще хрен он больше так припрется, да-да. Потому что Рома голодный до сексу, шо пиздец. За-е-бал. Худяков посмотрел на Мирона, у дверей бубнящего свою речь о заебанности и что тот сюда больше ни ногой. Ну и хуй с тобой, уёбок, блядь. Муторно так стало, херово, если честно. Эмоциональный бодун, да. То от эндорфина плющило, то теперь на, получи депрессивные мотивы с нотками обиды. — Я люблю тебя, Мирон, — сказал в очередной раз. Ну так, чтобы тот об этом не забыл. Рома вообще считал, что такие вещи говорить необходимо. Открытость в отношениях — это хорошо. Так проще. Мирон, видимо, на Ромкино мрачное лицо посмотрел, охренел слегонца от таких скачков настроения — только что лыбу же давил — и даже зауважал, как биполярник. — Я шучу, успокойся, блин. Шутил он, смешно, однако, юморист какой. Худяков шутки понимал, а тут что-то не выкупил юморка. Совсем. Через неделю Рома сам в Питер засобирался. По делам. Ага, конечно же, по делам, неотложным таким. Рощеву проболтался о поездке и кучу подъебов услышал про ту самую девочку, у которой Ромка в прошлый раз потерялся. Худяков нахмурился, посмотрел сурово исподлобья, и Денис решил, что у друга все серьезно. Ну, почти прав оказался. Только с тян промашка вышла. Ну что ж, Окси-кун, жди в гости. Мирон, как ни странно, против Ромкиного набега на его жилплощадь не был. Даже встречать припёрся. Ох уж эти высокие отношения. Пока ехали, сидел с нечитаемым лицом рядом с таксистом и в мобиле залипал. Рома подавил желание через плечо заглянуть, хоть глянуть, чем жид там так увлекся. Вовремя себя остановил и в окно уставился — жалко, что светло ещё было и неоновые вывески не горели. Вот бы, как тогда, синие огни посчитать, успокоиться и радость от встречи спрятать куда поглубже. — Я соскучился, — нашел нужным сказать Рома, стоило им в квартиру зайти. Мирон сдержанно так улыбнулся, куртку скинул и на кухню ушёл. Рома рюкзак на пол осторожно опустил и сел на корточки: шнурки развязывать. Пока с узлом возился, успокоился немного, улыбку эту мимолетную перевел в разряд жидовской эмоциональной инвалидности: ну, ведь тоже скучал, наверное, просто говорить не считает нужным. — Ты чего там застрял? Рома вздохнул, обувку на полку задвинул и на зов потопал. — Не ори, тут я. Орал Мирон ночью. Не, ну это сильно сказано, конечно. Скорее громко охал на одной ноте, пока на члене скакал. Рома в темноте трахаться напрочь отказывался: ему видеть всё было необходимо. — Миро? — когда Мирон так впервые охнул и в спине аж до хруста прогнулся, Рома испугался. Мирон на него посмотрел мутным взглядом, губу закусил и снова на член насадился до упора. — Хорошо… Слишком. Рома руку поднял, провел пальцами по шее, под ладонью кадык заходил — хорошо было, да. Слишком. Под конец, когда оргазм вот-вот на подходе был, Мирон наклонился, губами Ромкиного плеча коснулся и засос оставил. Метка, блядь. Рома в долгу не остался. Расписал потом всю шею и слушал все оставшееся время, что так только мудаки поступают. Ну и ладно, зато Мирон ходил по квартире расписной такой и сверкал отметинами не только на шее. Роме нравилось. Через полгода Ромкины пацаны приперли его к стенке и сказали, что пора бы уже с избранницей познакомить. Худяков посмотрел на них как на идиотов и подумал, что бедная избранница в Питере с гриппом лежит и надо бы подсуетиться с поездкой. Как-то некрасиво Мирона с болячкой без внимания оставить. Рома отмахнулся, отбрехался, отшутился, что девочка-красавица пока что не настолько избранница, чтобы мужиков с ней знакомить, и галопом домой слинял. Они лежали, херню какую-то на ноуте смотрели, когда Мирону смска упала. Одна, вторая, третья — Рома глаза скосил, на дисплей мельком глянул. Ванечка. Даже не переименовано. Ну, глупо до такого доёбываться, конечно. Просто интересно стало, а как он у жида записан? Ромка? Локи? Ёбарь? Не, с ёбырем, конечно, перебор… Федоров на пиликанье никак не среагировал, только горячими ступнями к Ромкиным ногам прижался: к ночи опять температура подскочила, морозить начало. — Поспи, Миро, — Рома на ноуте звук убавил, Мирона поцеловал во влажный висок. — Я люблю тебя. — Спокойной ночи, Ром. Рома поцеловал ещё раз, по плечу огладил, прижался лбом к лысой макушке. Да, Худяков, спокойной, сука, ночи. Рома утром Мирону чай заварил с лимоном, лекарствами напичкал, окошко открыл покурить и о сообщениях вспомнил ни к месту. — Тебе Ванечка написывал… Мирон улыбнулся, пепельницу на тумбочке к себе поближе пододвинул, пепел стряхнул и посильнее в одеяло закутался. — Ага, я видел. Рому от улыбки этой передёрнуло, он к окну отвернулся, чтобы рожу свою перекошенную не палить. Ва-неч-ка. — Ты как ваще, нормально уже? Мирон кивнул, бычок затушил и на кровать завалился. — Тебе уезжать пора? Роме спешить было некуда, в принципе, работа не волк, да и написанного материала дохрена. Только любить за двоих не получилось. — Ты без меня справишься? Мирон прищурился подозрительно, на локтях приподнялся: — Это просто грипп, Худяков. От этого сейчас не подыхают так часто, как ты думаешь. Если что, Ванечка с Женькой лекарства привезут. — Хорошо, — просто сказал Рома. — Хорошо, Миро. — Я не понял, Ром. Рома рюкзак из угла вытащил, немногочисленные шмотки затолкал, присел на постель. Примету типа соблюсти, да. На дорожку же посидеть надо или как там… — Рома? Худяков на пол посмотрел. Рядом с кроватью упаковка из-под пиццы валялась: вечером впадлу выкидывать было, надо бы с собой мусор прихватить, а то Мирону сейчас не с руки убирать. — Ты чё, Худяков? — Мирон его за плечо цепко ухватил, дёрнул на себя. Рома про себя отметил, что щетина у жида рыжая-рыжая, ему идёт. Красивый такой, только глаза воспалённые. Все равно красивый, даже когда болеет. — Не приезжай ко мне больше, — попросил Рома. — Пожалуйста. Мирон пальцы разжал и пожал плечами. Дело твоё, Рома. Дело твоё. — Хорошо. Рома на пороге остановился. Всегда ж откровенным был, так что, прости, Мирош. — Я тебя люблю, Мирон. Но у меня батарейки садятся за двоих это делать. Мирон плечом дёрнул и отвернулся. Рома постоял, погипнотизировал кокон из одеяла и удержаться не смог, хотя стоило бы. — Ванечке привет передавай. Надо было по возвращению в Москву билет купить. Очень хотелось домой в Томск. К маме хотелось. По-детски так вернуться на родину, к родителям. Рома понял, что попал домой, когда мама обняла и отец за ее спиной улыбнулся едва заметно, и руку протянул. Запах из кухни в нос ударил: мать старалась, готовила для него праздничный стол. Есть не хотелось, но обижать родителей — грех. Рома за стол уселся, на расспросы отвечал терпеливо, вроде после пары рюмок и аппетит проснулся, вспомнилось, что несколько дней уже не ел. Даже радостно стало и за разговорами не думалось вообще о том, что там в Москве с Питером осталось. А нихуя и не осталось, ну, из личного-то. Рома об этом подумал, когда слегка захмелевший на заботливо застеленный старый скрипучий диван улёгся. Подумал, как назло, и снова накатило, алкоголем подпиталось. Думал, что легче станет, а вот хрен там. Вспомнилось, как Мирон руку на него закинул, поперек груди обхватил и на привычное — чтобы знал, чтобы донести — признание (Мирон, люблю тебя, понимаешь?) дежурно-сонное пожелание спокойной ночи бросил. Вот тогда и накрыло окончательно. Сам виноват. Рома перевернулся на другой бок, коленками в холодную стенку упёрся: пыл остудить, ага. А в пылу всякое вспоминалось. Не только признания. Если бы. Вот голый потный Мирон тоже вспоминался, чёрт бы его побрал, да и Рому бы тоже побрал, хер там. В последние разы Рому вообще разрывало напрочь то ли от собственной ебанутости, то ли из-за нежности, которой в Мироне как-то больше стало. Мирон тогда как раз приехал в Москву, и дел у него в ней вот совсем не было, сам сознался, пока после душа на кухне курил, в огромное Ромкино полотенце кутаясь. — А вот ты, Роман, есть. Серьезно так заявил и улыбнулся вдруг обезоруживающе, и покраснел кончиками ушей. Рома тогда значения сначала не придал, только шутканул про официальное такое Роман. Ещё добавил, что он Роман Вениаминович тогда уж. Мирон рассмеялся и краснеть перестал. Ну да, Ром, я понял, ты уже важный хрен и звезда. Это потом Рома в голове прокрутил простое «А ты есть», и ёкнуло там, в груди, что-то так кувыркнулось, на двойное сальто потянет. — Хочешь, я тебя там того… — предложил Рома, когда в кровати над Мироном навис. Мирон в очередной раз сделал вид, что не понял, и серьёзно собрался соскочить с предложенного. Впрочем, как и всегда. — Мирон, не ломайся, заебал уже. — Иди нахуй, нечего туда языком лезть, — сварливо возразил, коленом в бедро пнул, а потом неожиданно обмяк, расслабился и ноги раздвинул пошире. — Давай. Рома вообще всю эту брезгливость, вполне себе объяснимую, в постели с Мироном напрочь терял. Вот просто его целовать и вылизывать — святое. А ебанутое глазастое и жидовское, со своим этим жбаном набекрень, все никак не давалось. Ромка поднялся, на цыпочках на кухню пробрался и окно приоткрыл: курить захотелось до одури. Как-то с опозданием дошло, по затылку шандарахнуло, что всё, всё, блядь, Худяков. Кончено. Рома все же ждал, что Мирон позвонит или напишет — сам по пьяни, если такое случалось, мобилу старался в руки не брать, больно уж чесались заветный номер набрать. Только обида и сдерживала. Хотя, думалось Роме, на что обижаться-то? Насильно-то мил не будешь. Ну как мил… Было же, ну было, а, Локи? И Мирон был, и сейчас никуда не делся. Сам виноват. Не отсёк вовремя. Повелся. Урвал кусок. Вкусно же было, Ром? Хорошо. Слишком. Мирон приехал, когда Ромки дома не было. Мать в прихожке встретила, улыбнулась, шепотом сообщила, что к Роме друг прилетел из Питера. Ну да, мам, друг. Друг сидел на табуретке и чай травяной прихлебывал, чинно так, благородно. Хороший еврейский мальчик. — Ты меня бросил, — сказал Мирон, когда официальное чаепитие подошло к концу и их наконец-то оставили наедине. — Вот просто так, да, Ром? Рома вдохнул глубоко-глубоко. Не хотелось Мирона бить, вот совсем. Бросил? Ну да, бросил. А может, просто освободил от себя, а? — Зачем ты приехал? Мирон щеку подпёр, поёжился: зябко было, сквозило откуда-то, Рома даже знал, откуда — из щелей в окне. — Поехали домой, Ром, а. Рома головой покачал. Неа, Мирон, не сработает, хоть всю скорбь еврейского народа во взгляд вложи. Нихуя, Миро. — Ром… — Нет, Мирон Яныч, вы как-нибудь без меня, пожалуйста. Я молодой и дурной, Мирон Яныч, я не справляюсь, — на Рому веселье накатило, истеричное такое. — Ванечку позовите, он постарше, Мирон Яныч. Мирон чертыхнулся сквозь зубы, лицо ладонями растер, посмотрел вымученно: так на нерадивых детей смотрят. Рома сидел напротив, скалился злобно. Хотя орать хотелось, громко. Вот просто орать. — Рома… — Нет, Мирон. Мирон встал, взъерошил Роме волосы, посмотрел сверху, до щеки дотронулся. — Брейся почаще, моложе выглядеть будешь, Ром. Рома головой мотнул, наваждение сбросил. Руки убери, блядь, Мирон, не прикасайся, не надо. Нахер это все, просто нахер. — Ты в какой гостинице остановился? Федоров, падла, в этот момент выглядел, словно очередной охеренный альбом выпустил, вот Рома был готов в этом поклясться. — Я не бросал тебя, Мирон. — Я знаю. Рома полночи не спал, крутился с боку на бок, много думал, вспоминал. Вспоминалось много чего и Мирон с Ваней тогда, в ту самую ночь, тоже вспомнились. Мирон Ваньку нежил, от Ромы укрывал, агрессию лаской сглаживал. Хорошо же им было. Мирону было хорошо. С Ваней-то. В гостиницу Рома не поехал, и Мирон больше не приезжал. Ну оно и понятно, почему. Худяков бы тоже не поехал туда, где ему отказали. В Москве теплее было, чем в Томске, ненамного, но все же. Худяков потихоньку к работе вернулся, пока у родителей гостил, придумал кое-что интересное, теперь нужно было в жизнь воплотить. Только не очень получалось. Вот с чего начать — хрен его знает. И придумано вроде бы все, но не ложится, как надо, хоть убей. Рома как раз очередную попытку предпринял сесть и написать то самое, что в голове с места на место перекатывалось, как шарик в пустой комнате, когда в дверь позвонили. Видеть никого не хотелось. Вот от слова совсем, идите нахер, ребят, без обид. Но звонили настойчиво и уходить не собирались. Рома дверь распахнул, посмотрел на Мирона, брякнул недовольное «проходи». Потом вдуплил, кто именно пришёл, с нехилым таким опозданием. Жид-сюрприз, твою мать. — Я никуда не уйду, — твердо предупредил Мирон и губы сжал в бледную линию, подбородок вперёд выпятил — ух, грозный какой, Рома ебать обосрался, конечно. — Не уходи. — Заебись, — коротко подвёл итог Мирон. — Я тебя люблю. Понял? Рома согласился. Не, ну, а чё? Так-то Мирон прав. Заебись же. Рома Мирона к стенке притер, сграбастал за задницу и целоваться полез. Имеет право, между прочим. — Раздеться хоть дай, Ром… — Совсем? — Бля-а-ядь! Худякова накрыло до дрожащих рук, до мешанины в мозгах, до смеха на грани истерики. Мирона из одёжек выпутывать трясущимися пальцами так себе идея, но они справились. Мирон не лучше выглядел, истеричка, блядь. Ржал всю дорогу, пока до дивана добирались. — Знаешь что? — Рома ночью подорвался, засыпающего Мирона в бок ткнул. — Я придумал, как начать… Мирон посмотрел расфокусированно, твердой рукой Худякова обратно на подушку уложил. — Считай, что заразился от меня вдохновением. — Как венеричкой? Федоров цокнул, ногу на Рому закинул, выматерился едва слышно про вдохновлённых горячих юнцов. — Да спи ты уже, а. Рома спать не особо хотел, на адреналине держался, но бросать Мирона в кровати одного тоже не хотелось. — А волшебное слово? Ну скажи, жалко, что ли? — Ты мне нужен, Худяков. Очень. Очень, правда. Я тебя люблю. Сколько ещё надо сказать, чтобы ты поверил? — Точно? — Заебал. Рома улыбнулся и закрыл глаза. Завтра он всё-всё напишет. Завтра. Всё завтра. А пока спать.