Очень трудно любить

Локи в Москву вернулся, и дома, в съемной однушке с вечными холодными сквозняками, даже слегка отпустило со временем: видимо, холод мозги остужал и в чувство приводил. Некогда было хернёй страдать и о высоком думать, правда, иногда думалось, и Рома старательно отодвигал на задний план сопливо-ванильные раздумья на тему: ну было, было же, Локи. Ну было, и что? Что было-то, Ром? О Ваньке особо не помнилось, ну, потрахались разок — и теперь чё, всю жизнь, что ли, здороваться? Вот только Мирон запомнился больше, ну оно и логично, в принципе. Постепенно то тёплое, что после поцелуев в груди осталось, на нет сошло, горечью вытеснилось: хуле ответил-то? Кто его просил? Ванечка, а ты в курсе, что твой Мирон не так прост и в прихожке себя припизднутому Худякову засосать позволил? Ромка в такие моменты желал себя по голове стукнуть и нахер послать: Федоров не заслужил, чтобы о нем так думали. Люди называли это ревностью, Худяков — долбоебизмом. Локи думал над этой трансформацией, когда такое солнечное и яркое воспоминание превращается в болотную муть, и в голове всплыла фраза «Не твоё, вот и бесишься». Рома рассмеялся и приложился тяжёлым лбом о столешницу. Ибо нехер. Вообще все зашибись пошло, концерты кормят, творчество прёт, что б не радоваться? Рома и радовался, пока Мирон на питерский концерт не пришёл. Цивильно так по купленному билету в випку просочился, тихонько затаился и просидел все выступление, вискарик потягивая, пока Рома жилы рвал. Локи об этом много позже узнал, от самого Федорова. А пока он Рому на улице выцепил. Худяков как раз от своих отпочковался, устал, как собака, сил ни на что не было, хотелось упасть и вырубиться. Мирон его в темноте окликнул, от стены отлепился и на свет вышел. Рома, признаться, удивился, руку протянул, пожал ледяную ладонь и тупо поинтересовался: — Замерз? Мирон плечами пожал, капюшон на голову накинул, потёр ладонями покрасневшие от холода уши и согласно кивнул. — Заебался тебя ждать. Пиздато выступил, кстати. Тебя нехило так на сцене ебошит, аж завидно становится. — Энергией от зрителей заряжаюсь. Мирон скептически бровь изогнул, на губах усмешка мелькнула. Язвительная такая ухмылочка. Вот сучара, а. — Оно и видно. Рома прикинул, насколько сильно заебавшимся выглядит, и вздохнул. По шкале усталости десять из десяти, стопудово. — Как Ваня поживает? Его не то, чтобы прям интересовало, но Мирон был один, и вообще какая-то малопонятная херня творилась. Чего ждал-то? Реально стоял и караулил, чтобы расписать, какой Худяков чудесный исполнитель и концерт офигенный? А чего тогда не подошел, когда Рома у черного хода с пацанами своими стоял курил? Ну-ну, Мирон Яныч, расписал, комплимент отсыпал с барского плеча, спасибо большое. Дальше что? Рома всегда мечтал вести светские неспешные беседы под тусклым фонарем, когда у тебя яйца вот-вот от мороза зазвенят. — А Ваня всё. Ну, в смысле, мы разбежались. — Бывает. — Бывает, — легко согласился Мирон и закурил. — Проехали, короче. Рома отвернулся от ветра, зажигалку ладонью прикрыл, попутно в мозгах пытаясь порядок навести. Вот чего тебя черти принесли, Мирон? — Ты в гостинице остановился? Рома наконец-то прикурил и кивнул. Ясно же, что в гостинице, где ж ещё. Вот и отошел в сторонку, потому что тусить влом, выспаться бы, а то батарейки садятся. — Бухнем? — предложил Мирон и неэстетично так носом шмыгнул. — Холодно, блядь. Худяков вздохнул: похоже, у Мирона румянец не только от холода. Вон как глаза блестят, употребил огненной воды, небось, на концерте. — Ты прикалываешься? Я от своих только свалил, чтобы по клубам не шарахаться. Федоров замолчал, перекатился задумчиво с пятки на носок, грязный снег под ногами гипнотизируя, и произнес магическую фразу: — Поехали ко мне, а? Рома подумал, что завыёбываться бы, послать нахер и продолжить задуманное: под душ залезть и в кровать завалиться. Мирон переступил с ноги на ногу, бычок затоптал и выжидающе так из-под капюшона уставился. — Ну давай, — согласился Рома. Ну, а что? Выпить — дело нехитрое, только ощущение такое странное было, будто он своих мужиков бросил и с тянкой на свидание украдкой слинял. Рома проснулся моментально: так бывает, когда в незнакомом месте спать приходится. Тепло так было, хорошо, что глаза открывать не хотелось. Пока лежал, зажмурившись, вспомнилось, где уснул, и почему-то стало ещё теплее. Рядом Мирон сопел, ногу из-под одеяла высвободил и дрых, как ни в чем не бывало. Они вчера заполночь засиделись, всё о музыке спорили, Федорова вообще несло дичайше, конечно, его хрен переспорить: то молчит-молчит, а тут ты посмотри, хрен заткнешь. Пока дебаты вели — Рома уже просто кивал согласно, как неваляшка, — под шумок полбутылки вискаря приговорить успели. Худяков потом едва в кресле не вырубился. Благо, Мирон его до кровати дотянул. Как он заснул, Худяков не помнил. Рома потянулся, проморгался — темно ещё было, пацаны, наверное, не хватились, что его на месте нет. Та и похер, в принципе. Отпишется и отзвонится попозже, жив, здоров — и ладно. У девочки сладкой завис, мужики, да-да, у той самой, ага. Девочка, может, и сладкая, но простите, Мир Яныч, вы получше будете. Рома к Мирону прижался, ногу на него закинул, поцеловал в затылок - не, ну а чё - и собрался дальше спать. В принципе, у него получилось, и спалось до самого обеда. Он слышал сквозь дрёму, как Мирон по квартире расхаживал, звонил кому-то, гремел на кухне посудой, потом на цыпочках к спальне подошёл и дверь прикрыл. Видимо, дошло, что Рому разбудить может. Худякову, если честно, такая забота даже немного польстила, но пора и честь знать. Так и до вечера проявляться можно, а это вот вообще не дело. Рома руку под подушку сунул, нащупал телефон — ага, пропущенных куча, — отзвонился своим по-быстрому: типа живой я и очень жизнью доволен. Выслушал пару подъебов про «не протрахай завтрашнее возвращение домой» и отключился. Мирон нашёлся на кухне с ноутбуком и чашкой кофе. Рома, помятый весь, взлохмаченный — успел свое ебло в зеркале шкафа спалить, — на стул присел и на Федорова уставился. Мирон поверх монитора на него глянул, буркнул нечто похожее на «добр день» и кивнул в сторону чайника. Ага, самообслуживание… Понятно. Рома чай пакетированный нашел, заварил покрепче и тихонько в уголке уселся. Мирон ему пепельницу пододвинул вместе с сигаретами. — В холодильнике пожрать сам ищи. Есть, кстати, не хотелось. Хотелось в душ и Мирона. Но первое в приоритете было, о втором и думать не хотелось: это за гранью реальности, вот пусть там и остаётся. Федоров, видимо, после вчерашних споров выдохся и отмалчиваться решил. — Я свалю сейчас, только чай допью. Рому никто не гнал, но свою функцию собутыльника он выполнил, чего ещё надо? Посидели-то неплохо, и дальше бы сидели, если б Ромку не сморило окончательно. Мирон вздохнул, глянул куда-то поверх Ромы — взгляд такой отрешенный был, — а потом посмотрел глаза в глаза, словно решался на что-то. — Не уходи, — попросил он. И повторил, чтобы до Худякова точно дошло. — Не уходи, пожалуйста. А потом добавил: — Хуёво что-то, Ромка. Рома не нашел ничего лучше, чем полотенце попросить и в ванной закрыться. Мирон его словно караулил. Ебанутый. За запястье ухватил, стоило только дверь открыть, и в комнату утащил. Впрочем, никто и не сопротивлялся. Это точкой невозврата стало, Рома позже об этом подумал, когда Мирона в спальне на колени затянул. Сначала холодно было: Худяков из душа выскочил, волосы толком не просушив, капли воды по шее стекали, охлаждали нехило. Потом и это не помогло. На Мирона смотрелось голодно, жаждуще. Долгожданно. Мирон дышал в шею, опалял жарким дыханием ушную раковину и жался к Роминой груди. Рома пальцами по позвонкам гулял неспешно — острые такие, — и ему казалось, что Мирон сам на тонкой грани, которая в его голове непутёвой поселилась. Рома будто по льду хрупкому ступал, гладил осторожно, успокаиваще, чтобы не спугнуть, чтобы Мирона с замёрзшего, небезопасного и умертвляющего на тёплую живую землю вытащить. Мирон с Ромкиными пальцы переплел, посмотрел из-под ресниц, моргнул лениво, губы в улыбке растянул — грустно как-то получилось. — Рома. Рома благодарно ткнулся губами в ключицу — в голове всплыло про прикосновение к святым мощам. Бред какой. Да в них любой камень бы кинул. Нашел святых, блядь. И в него, и в Мирона голышами бы. Только в Мирона не надо. Он не заслужил такого. — Рома… Рома ладони к лицу поднял, поцеловал костяшки — RIVM. За окном залаяли собаки и проехала тачка с грохочущим — совпадение — Городом под подошвой. Мирон усмехнулся, заелозил, усаживаясь поудобнее. Рома в полумраке любовался, смотрел на рыжеватую щетину, на огромные — боже, ну что он творит? — глаза и боялся дотронуться до невероятных ресниц. Ваня, ты видел? Ты его вот такого видел? Рома нервно дёрнул щекой. Видел, блядь, конечно. Он его и не такого, кажись, видел. — Мальчишка ты, Ром, — вдруг сказал Мирон. — Дурной и горячий. Рома вздрогнул, вынырнул из пустого созерцания и мыслей о Ване, вернулся в квартиру, в постель к сидящему на бедрах Мирону. — Миро, — Рома подумал, склонил голову, разглядывая. Он так бы и сидел, хорошо было, уютно, с Мироном-то. — Люблю тебя. — Я знаю, — кивнул Мирон. — Знаю, Ром. В ответ Рома ничего и не ждал.