Ничего хорошего на том краю далекой Галактики

Зрение размывалось. Рей следила как медленно проплывают над ней лампы, подернутые тусклым зеленоватым ореолом — ее везли куда-то. Она не знала, где находится, не помнила, как тут оказалась. Все это было уже не важно. Боли Рей не чувствовала, зато прекрасно помнила, как было больно в первый момент, когда лезвие скользнуло по коже, чисто и ровно рассекая ее, будто на руке вдруг открылся второй рот, моментально заполнившийся кровью. Она текла и текла, и Рей даже не могла толком зажать рану, потому что вынуждена была отступать. В белом искусственном свете кровь казалась такой же яркой, как доспехи Преторианцев. В глазах стало темнеть. Лампы остановились, заморгали. Словно почувствовав, что она теряет сознание, Рей кто-то тряхнул за плечо, и от этого движения где-то в теле разлилась боль, далекая, как огни звезд, когда смотришь на них из пустыни. Откуда-то доносились приглушённые звуки чужого гортанного наречия, и лампы над ней снова пришли в движение. Они рассекли ей руку почти до кости, разрезали вены, и Рей шла, оставляя за собой алую полосу, и ее одежда слева вся пропиталась кровью, потому что она прижимала руку к себе, чтобы хоть немного остановить кровотечение. Нужно было перетянуть ее чем-то, но у Рей даже на это не было времени. С каждым шагом было труднее двигаться, будто что-то (она знала, что) тянуло ее назад, звало, приказывало вернуться (и умереть) А потом она упала. Кровь растекалась вокруг нее так быстро, что это казалось ненастоящим. Это не могла быть ее кровь, ее не могло быть так много, и Рей ползла, размазывая ее по полу, лишь бы двигаться, потому что, казалось ей, стоит остановиться — и ее потащит назад. Со страшным скрежетом древняя, как сама галактика, каталка, на которой ее везли, встала. Рей почувствовала, как чужие руки поднимают ее и куда-то несут, и лампы потухли окончательно.