Практика поцелуев

С этого момента наступило какое-то невысказанное равновесие. Несмотря на то, что ни один из них не упомянул свое первоначальное оправдание для этой «практики», они всё так же продолжали заниматься этим, сидя ближе, чем обычно, деля пространство и целуясь, когда были наедине. До того, как это всё началось, Гон иногда забирался на койку Киллуа, в основном в те ночи, когда Киллуа снились кошмары. Когда это случалось, Гон ложился рядом и начинал рассказывать ему шепотом свои истории, до тех пор пока Киллуа не засыпал. Фрикс рассказывал ему о своей жизни до того, как они встретились, когда он все еще жил со своей тетей Мито. Кровать была не очень большой, однако прежде, Киллуа обычно старался соблюдать некую дистанцию рядом с ним, чтобы они не лежали слишком близко, и Гон, вроде бы, понимал его и не пытался приблизиться. Однако теперь, Гон не испытывал никаких угрызений совести, прижимая к себе ближе тело друга. В конце концов, Киллуа тоже поддался ему, потому что это помогало ему быстрее заснуть, положив голову на плечо Гона, чувствуя, как поднимается и опускается его грудь. Это было успокаивающе. Несмотря на то, что физический контакт был чем-то, к чему он еще не привык, он всё же решил, что ему это нравится, по крайней мере, если это было с Гоном. После этого кошмары Киллуа почти не тревожили. Но они не переставали делить постель; почти каждую вторую ночь они спали вместе. Из-за этого было трудно вставать по утрам, потому что ревущий будильник был ничто, по сравнению с теплом Гона — он мог бы даже быть ему живым обогревателем. Честно говоря, именно поэтому они часто покидали свое общежитие в последнюю возможную секунду, почти каждый раз опаздывая на первый урок. Не помогало и то, что до четвертого урока у них были разные занятия — это только заставляло Золдика еще больше неохотно расставаться по утрам. Они никогда не целовались в присутствии других людей — это было скрытое правило, которому они оба подчинялись. Вряд ли у Гона действительно были какие-то проблемы с тем, что люди могут узнать об их маленькой тайне, поскольку ему было плевать, что о нем думают, но он, должно быть, чувствовал, что Киллуа не хочет привлекать к себе излишнее внимание. И, хоть Киллуа и не подавал виду, в душе он был очень благодарен другу за понимание. И в тот момент, когда они оставались одни, то снова прикасались друг к другу. Как им казалось, они не все время целовались; чаще всего это были просто мимолётные прикосновения рук, во время совместного выполнения домашней работы на диване или же когда Киллуа клевал друга в щеку, когда тот выходил из душа — простые вещи, такие как эти, были почти самыми приятными, что они делали вместе. Конечно, любимым занятием Киллуа так и оставались поцелуи с Гоном, но это не означало, что секундные прикосновения доставляли ему меньше удовольствий. Но вместе с поцелуями, прикосновениями, чем бы они ни занимались, открывались врата для чего-то большего, что рано или поздно должно было произойти. До сих пор это случалось не так уж часто; раз или два за те два месяца, что происходило между ними. Но, в конечном итоге, им приходилось останавливаться, потому что Гон вставал на дыбы, а Киллуа, в свою очередь, был слишком смущен, чтобы делать что-то еще, кроме как заикаться и краснеть. Фрикс не стеснялся делиться своим мнением по этому поводу, говоря, что было забавно, когда уверенный, надменный, самодовольный Киллуа мог так взволноваться только от реакции Гона на слишком тяжелые поцелуи. Несмотря на свое веселье, он никогда на него не давил. Они останавливались всякий раз, когда кому-то из них становилось не по себе. (Это тоже было утешением для Киллуа. Он все ещё не привык к тому, что люди слушают его, когда он говорит прекратить.) Но, несмотря на то, что они были уверены в своей способности не вести за собой ничего о природе их отношений, Курапика все же заметил это. Он, вероятно, знал это с самого начала, хотя единственное, что он сказал по этому поводу, было быстрое «поздравляю» Киллуа, прежде чем никогда не упоминать об этом снова. Он даже не дал ему времени задать вопрос или опровергнуть его, перед тем как вернуться к разговору с другими участниками группы. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как случился инцидент с засосом, но Леорио, должно быть, видел что-то новое и думал об этом, потому что однажды, когда они вчетвером обедали вместе, он снова заговорил об этом. — Эй, Киллуа. Ты никогда не говорил нам, кто эта девушка. Киллуа прищурился. — Что? Он почувствовал, как рядом с ним напрягся Гон. — Что ты задумал на этот раз, старина? Его глаза дернулись. Все четверо были друзьями с тех пор, как Гону и Киллуа исполнилось по двенадцать лет, но Леорио все еще злится, когда Киллуа называл его так. —Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Кем бы она ни была, она ужасно хитрая. Прикрой свою чёртову шею, чувак. — Я же сказал тебе, что у меня нет девушки, — равнодушно ответил он. Тем не менее, он поднял свою водолазку, чтобы прикрыть еще больше места на шее. — Мы же договорились, что это был бойфренд, — услужливо напомнил Курапика. Киллуа пристально посмотрел на него. Леорио согласно кивнул. — Так кто же это? — Никто. — Так ты никогда не расскажешь нам о своем тайном любовнике, да? — Леорио вздохнул. — Вот только не вздумай забеременеть или ЗППП. — Он может дать вам несколько полезных советов, как избежать этих вещей, — прокомментировал Курапика, указывая на Леорио, прежде чем сделать глоток своего напитка. — Я не занимаюсь сексом, и мне не нужна помощь ни в том, ни в другом! — отрезал Киллуа. Гон, казалось, расслабился, когда подавил смех в своей руке. Седовласый паренёк повернулся к нему, свирепо глядя на него. Предатель. Тем не менее, этой же ночью в общежитии, Гон прижался губами к его шее и остановился, уставившись на отметины от нескольких дней назад, которые все еще не исчезли. — Может, мне сделать это где-нибудь в другом месте? — спросил он. Киллуа на мгновение задумался, а потом пожал плечами. — Мне, на самом деле, всё равно. Это просто раздражает, когда они достают меня своими допросами. Я думаю, Курапика… Гон, казалось, был озадачен. — Ты думаешь, что он…? — Наверное, он уже знает об этом. Когда… — Киллуа посмотрел в сторону, — В первый раз это случилось, когда ты опоздал на следующий день, и он вел себя так, будто знал, что это сделал ты. Я думаю, он не сказал Леорио, но все же, тот не глуп и со временем поймет, даже если Курапика не скажет ему и… — Другие люди могут заметить, — продолжил за него Гон. — Да. — Поэтому я не должен оставлять их там, где люди могут увидеть. — Наверное. Он на мгновение уставился на шею Киллуа. — Но я могу оставить их в других местах! — Э… Да. — его щеки мгновенно потеплели — в других местах, я думаю, можно… Гон приподнял рубашку Киллуа так, чтобы его торс был открыт, а ткань все еще прикрывала грудь. — Так, нормально? — спросил он. Киллуа не раздевался ни перед кем, кроме Гона, так что у него не будет проблем с синяками, которые появятся позже. — Да. ___ Гон все еще был слишком резок, когда они целовались, зубы соприкасались несколько раз с распухшими губами, кусали случайно или инициировали вещи слишком восторженно (грубо), ушибая свои носы в процессе. Как бы то ни было, Гон, казалось, не имел никаких проблем с этим, пока им было достаточно хорошо. Возможно, ему так даже больше нравилось. И Киллуа бы не стал жаловаться, если бы Гон предпочел целоваться с его шеей, он бы позволил ему, по большей части. Независимо от того, было ли это связано с его пристрастием к поцелуям в местах вне рта, Гон не стеснялся этого. Словесно или физически, всегда хвалил его между мягкими поцелуями вниз по бледным плечам Киллуа. Обычно, это были маленькие бесцеремонные фразы, которые, вероятно, не имели такого огромного значения для него, как для получателя комментариев. Но они были очень важны по двум причинам: во-первых, потому что они были чертовски неловкими, и во-вторых, потому что это было вроде как… приятно, когда тебя так хвалят. Даже если то, что сказал Гон, не обязательно было правдой, услышав это, Киллуа отнюдь не притупил свою самооценку. Он никогда не показывал виду, что ему нравятся комплименты, но ему и не нужно было ничего говорить, чтобы Гон продолжал. ___ Гон прикусил кожу на животе Киллуа. — Ой! — Киллуа посмотрел на него так пристально, как только мог из своего положения. Он лежал почти распластавшись спиной на кровати Гона, а вышеупомянутый мальчик сосал кожу на его торсе с рубашкой, все еще задранной до груди от более раннего момента. — Извини, — рассеянно пробормотал он, но, похоже, не очень сожалел об этом, продолжая заниматься своими делами. Киллуа потянул его за волосы, нерешительно пытаясь изобразить раздражение. Это мало что ему дало, однако он услышал довольный гул от другого мальчика, вибрирующего на грудной клетке Киллуа, где его губы соприкасались с кожей. Это действие заставило его вздрогнуть, но лишь на мгновение, прежде чем Гон дунул прямо ему в пупок. — Вот дерьмо! Гон рассмеялся на это ему в лицо, очень довольный собой. Киллуа пристально посмотрел на него, зная, что покраснел. — Это было щекотно, мудак ты этакий. — В том-то и дело. — сказал Гон, поднимая голову так, чтобы другой мог видеть, как он игриво высовывает язык. — Ой, а я и забыл, что ты у нас очень сильно боишься щекотки, не так ли, Киллуа? На нём было коварное выражение лица. Глаза Киллуа расширились. — Гон, нет. Блядь, это же я—ахаха! Гон, я собираюсь— ХАХАХА-убить тебя Полностью проигнорировав любой протест со стороны седовласого мальчика, он продолжал свою беспощадную атаку на Киллуа, который смеялся совершенно против своей воли, потому что да, черт возьми, он был чертовски щекотлив, а Гон об этом знал и всегда играл в свою пользу. — Клянусь Богом, ты — ха-хуже всех. — Ты все равно меня любишь. — Гон улыбнулся, весь в ореолах и прочем дерьме, но Киллуа даже не успел впиться в него взглядом, потому что тот не колебался ни секунды в своих усилиях. Они неожиданно остановились, когда Золдик с силой ударил его ногой в живот. — УФ! Сила удара сбросила его с кровати. Киллуа воспользовался моментом, чтобы отдышаться. Когда он уже сел, Гон лежал на полу, потирая живот. — Ой, — громко пожаловался он. — Киллуа, это было больно! — Ты сам виноват, дурак, что щекотал меня. Когда человека щекочут против его воли, он не может сдерживаться. Гон сел, опираясь на локти, и шутливо высунул язык. Киллуа закатил глаза, когда тот снова забрался на койку. Гон, казалось, был готов возобновить их прежние занятия, но Киллуа остановил его. Когда тот наклонился, он встал с кровати и направился в их общую ванную комнату. — Я приму душ — заявил он. — Оу, прямо сейчас? — Да. Ты испортил мне настроение, Гон. Это и есть твое наказание. Даже не оборачиваясь, он видел, что его сосед по комнате надувает губы. Дверь ванной закрылась и заперлась за ним, и он услышал, как Гон встал с кровати и прошелся по комнате, вероятно, чтобы сесть на диван. Вздохнув, Киллуа включил душ, убедившись, что он холодный, но не стал заходить внутрь. Несколько минут он сидел, прислонившись спиной к двери, чтобы избавиться от тумана, который все еще окутывал его мозг. Он был в порядке раньше; на этот раз поцелуи не вызывали странных чувств, но после того, как они просто... Вели себя как обычно, чем бы они там ни занимались… Когда он наконец встал под душ, то оставил воду холодной. ___ Киллуа был влюблен в своего лучшего друга. Это не было новостью. Он окончательно заключил это для себя в четырнадцать лет. В большинстве случаев это было не так уж и важно, потому что раньше он был доволен тем, как складывались их отношения. Он никогда особенно не стремился изменить динамику их отношений; ему было достаточно просто находиться рядом с ним, чтобы они были вместе. Если он признается Гону, то это испортит их отношения, а оно того не стоило, так что он решил молчать. Но он никак не ожидал, что именно Гон изменит ситуацию. Гон всегда был резок и открыт, оставляя свое сердце на виду у всех. Он не скрывал многого и точно не подвергал бы цензуре то, что хотел бы рассказать. Киллуа вроде бы предположил, что это было то, о чем он говорил на практике. Скорее всего, Гон подумал об этой идее за секунду до того, как он ее озвучил, спонтанная сделка, к которой он относился небрежно. Когда он сказал, что единственный человек, с которым ему хотелось бы попробовать это сделать — Киллуа, он имел в виду именно это, полностью, искренне и наивно, ничего не подозревая о том, ЧТО это заявление делает с другим мальчиком. Его доводы в пользу этого предложения были, вероятно, не менее просты, чем он утверждал: для практики ничто другое не подразумевалось и ничто другое не мыслилось. Вот и все. Шансы на то, что подспудные, неплатонические чувства вообще будут присутствовать по отношению к Киллуа, были довольно малы, подумал он. Если бы Гон был влюблен в него, он не смог бы хранить этот секрет дольше десяти минут. Если он ему нравится, то дал бы ему знать и на этом все бы закончилось. Но он ничего такого не говорил, даже спустя месяц, два месяца, когда они делали то, что делали — «практиковались», — так что Киллуа перестал надеяться. Это оставило горький привкус во рту. Гон думал, что он делает это чисто по-дружески, без каких-либо скрытых мотивов и никаких секретов между ними. Он чувствовал, что использует Гона, как будто он использовал его наивность, просто, чтобы получить то, что он хотел, никогда не признаваясь в эмоциях, стоящих за этим. Часть его кричала на себя, «ты ужасен, ты используешь его, ты не лучше, чем кто-либо другой, ты собираешься причинить ему вред», в то время как другая часть не хотела останавливаться, хотела жить в этом фэнтезийном мире навсегда, где Гон мог целовать его, потому что любит, а не потому, что он был единственным реальным кандидатом на поцелуй. Если Киллуа хорошо постарается, если он сильно укусит, грубо потянет Гона за волосы, достаточно отведает его, хватит ли этого? —он мог бы притвориться, что был там, слышал, как ему говорят «люблю тебя», но это было всего лишь смешанно с его обычными комплиментами, «ты такой красивый, Киллуа», «ты мне нравишься». В конечном итоге же, когда они заканчивали то, что делали, он всегда ложился спать с выворачивающимся желудком и затуманенной головой.