Из глины

Письма из Ада становились всё более настойчивыми. Кроули толкнул дверь в кабинет. Казалось, он не заходил сюда уже целую вечность. В своей квартире он чувствовал себя словно в гостях у незнакомца. Она воплощала стиль жизни человека, которым он пытался быть: белая и минималистичная двадцать лет назад, мрачно-серая сейчас. Мода менялась, менялся ли он сам? Он сел на трон, абсурдный, едва сочетающийся с обстановкой, дорогой, безвкусный трон, который искренне нравился Кроули. — Ну, — произнёс он вслух. — Это уже что-то. Неожиданно для самого себя он выдернул из ящика стола лист бумаги, написал «Энтони Дж. Кроули», а ниже — «дурацкий стул». Несколько секунд он смотрел на бумагу. Ручка замерла над словами, готовая вычёркивать их до тех пор, пока не прорвётся лист. Вместо этого Кроули составил список. Дурацкий стул. Не хочу возвращаться в Ад. Садоводство. Могу творить Зло. Не хочу. Кино. Всё красивое. Бентли. Должна быть первым пунктом. Я не Хороший. Queen. Я скучаю по своему другу. Вот и всё. Всё, что Кроули знал о себе, не заняло и страницы A4. Он не был уверен, что этого достаточно. Кроули сделал несколько звонков. Некоторые из них подготавливали почву на случай, если получится отложить разбирательство с Адом, а ещё один он откладывал уже слишком долго. Азирафель определённо чувствовал себя не в своей тарелке. Он словно не знал, чем занять руки, но от предложения выпить отказался. Кроули вытащил из кармана сложенный лист бумаги и протянул его Азирафелю. — Это всё, что у меня есть. Прошло так много времени, а у меня есть только это. — Он возмутительно неполный. Кроули издал неопределённый звук, который с натяжкой можно было назвать предложением продолжить. — Например, в нём не указано, что ты хорошо относишься к животным, хоть и не любишь их, — сказал Азирафель, складывая бумагу. — Что ты прячешь глаза, даже когда мы наедине, потому что без очков чувствуешь себя уязвимым. — Я должен казаться крутым. Ты знаешь, почему. — Да, — сказал Азирафель. — А ещё здесь не указано, что иногда ты можешь быть мудилой. Уголки губ Кроули поползли вверх. Брань Азирафеля всегда была для него чем-то вроде десерта. — Указано. Вот тут: «могу творить Зло». — Это не одно и то же, Кроули, — возразил Азирафель, поднимаясь. — И я не нанимался тебя чинить. — Знаю. Очень осторожно, точно выверенным движением Кроули снял очки, сложил их и убрал в карман, показывая, что сдаётся. Он репетировал это движение, но если учесть его недавние действия, оно могло и не сработать. — Я думаю, — начал он, — что ты — самое удивительное создание, когда-либо встречавшееся мне. После того, как меня сбросили с небес… ты хоть представляешь, сколько времени мне потребовалось, чтобы обрести форму, хоть какую-нибудь форму? Прошло меньше трёх лет, а ты по-прежнему… ты. — Кем же мне ещё быть? — спросил Азирафель с искреннем удивлением в голосе. Кроули был удивлён не меньше. Неужели Азирафель не знал? Неужели он и в самом начале не был бесформленной, корчащейся массой, какой ощущал себя Кроули после падения, в какую по его представлениям превращались те, кто лишился божественной любви? Как это возможно? — Я был очень зол на тебя, — продолжил Азирафель. — Я всё ещё злюсь. Иногда ты ведёшь себя совершенно безрассудно, и я… Ну, я по-прежнему не знаю, что чувствую по этому поводу. Мои отношения с Богом… изменились. Увы, Её отношения со мной тоже. Но я пытался показать тебе, что мы не одни! Нас окружают книги, искусство, кинематограф, миллионы историй человеческой боли и радости. Кроули, пусть каждая из них мала и незначительна для нас, вместе они говорят так громко. Они говорят: «Нам больно. Мы страдаем. Мы не сдаёмся. Мы творим любовь». Мне всегда нравились эти истории, но раньше я не понимал их истинный смысл. Кроули покачал головой и закрыл глаза. Всё было неправильно. Азирафель совсем не похож на него. Они словно параллельные линии. Руки Азирафеля коснулись его лица, заставив посмотреть на него. — И я благодарен тебе за это. Я выбрал любовь к тебе. Даже если бы той ночью ничего не произошло, я бы всё так же любил тебя. И мне кажется, моё Падение было вопросом времени. Кроули чувствовал его напряжение, и ему хотелось накричать на Азирафеля. Хотелось разрыдаться. Но он просто ждал. Азирафель глубоко вдохнул и выдохнул. — Кроули, я думаю, что поступил правильно, выбрав тебя. Я думаю, что Бог ошибается. Вот она, его главная истина. Мысль, обрёкшая священника на вечные муки, освобождала Азирафеля. Кроули видел это своими глазами, чётко, как подсвеченную схему веток в лондонском метрополитене, как законченный сценарий, как разгаданный кроссворд. Все события жизни Азирафеля, начиная с отданного меча, вели к этой точке. И Кроули знал, что им не по пути. Азирафель смотрел на него с надеждой, готовый освещать дорогу им обоим. — Я действительно рад за тебя. — Но? Кроули знал, что делать. Он собирался сказать нечто ужасное, самые ужасные слова, что он когда-либо произносил, — но это будет правдой. — Я не люблю тебя. Азирафель сделал шаг назад. — Вот как. Понятно. Некоторое время они молчали, а потом Кроули увидел, как Азирафель собирает себя по частям, прекрасного, удивительного себя. — На самом деле, это ничего. Думаю, я просто продолжу и дальше любить тебя. Демоны не умеют плакать. Их слёзы выкипают раньше, чем успевают пролиться, но Кроули чувствовал, что тело его дрожит от всхлипов. Азирафель притянул его к себе и крепко обнял. — Я хотел бы. Хотел бы. Я хочу. — Всё в порядке. Я знаю. — Нет, не знаешь. Ты — всё ещё ты, — сказал Кроули. Отстранившись, он обхватил лицо Азирафеля ладонями. — От меня же не осталось ничего. Когда Она ушла, Она всё забрала с собой. Осталась только боль. Я думал, ты поймёшь. Он был ничем. Чёрной дырой, покорёженной, сломанной, искажавшей свет до тех пор, пока о нём не осталось даже воспоминаний. Лишь из тьмы он мог видеть звёзды. — Ты ошибаешься, дорогой мой, — прошептал Азирафель ему на ухо. — Ты создал себя там, где не было ничего. Ты — вселенная. Ты воплотил себя в жизнь, и я восхищаюсь тобой. Вначале была пустота, громадное, немыслимое, непостижимое ничто. Вначале не было ни демонов с воображением, ни ангелов со свободой воли. А затем они появились. И было это хорошо. Солнечным днём он сидел на траве, положив руки на худые колени, и отрывал от себя кусок за куском. Он не знал, возможно ли то, что он пытался сделать, но старался верить в это. Его любили. Любили достаточно, чтобы Пасть. Было сложно поверить в то, что он достоин такой любви. Поэтому он попробовал верить во что-то более простое. Солнечным днём он представлял себе иной мир. Мир, где демон мог полюбить ангела, если достаточно хотел этого. Он грелся в лучах солнца и представлял, что так ощущается любовь. Не всеобъемлющая любовь Бога, но любовь земная и прекрасная. Улыбка. Запах. Присутствие. Обернувшую его сердце боль он представлял мотком пряжи, высохшими слоями гудрона, старой змеиной кожей. Он сбросил кожу, избавляясь от всего, что творил по приказу Ада, всего, что делал по своей воле. Он впустил внутрь свет. Просто свет. Когда он закончил, мир вокруг не изменился. Двое существ встретились в парке Сейнт-Джеймс. Если Небеса с Адом и существовали, сейчас их нигде не было видно. Сейчас на Земле были только шесть миллиардов людей и эти двое. Некоторое время они сидели, молча подкармливая уток. Обоим было, что сказать друг другу, но оба не знали, с чего начать. Наконец один из них протянул второму свёрток коричневой бумаги. — Я кое-что сделал, — сказал он. Азирафель взял свёрток в руки. — Кроули... — Я не жду, что всё будет как раньше, — торопливо произнёс Кроули. — Не думаю, что это возможно. Слишком много всего изменилось. Мы изменились. — Изменился ли ты? — тихо спросил Азирафель, изучая его лицо. — Пообедаешь со мной в четверг? — вместо ответа предложил Кроули. — С удовольствием. Вернувшись в свой магазин, Азирафель осторожно развернул бумагу дрожащими руками. Это была работа любителя, который никогда прежде не брал в руки кисть, но мог удержать горящий Бентли на ходу силой воображения. Сложная, смелая абстракция говорила о боли, потере и сожалении. И надежде.