Из глины

Художницу звали Юра Аллен. Вначале был холст. По мнению Кроули, понятие «чистого листа» столь же бессмысленно, как и все человеческие метафоры. Оно исключает сам процесс сотворения основы. Холстом может быть что угодно. Холст можно создать любым способом. Нанести краску. Вместо кисти можно использовать мастихин, — всё зависит от того, какого эффекта вы хотите добиться. И цвета, так много оттенков, перетекающих друг в друга. Он знает, как это работает. Он искал красоту в разрушении. Убеждал себя, что создаёт нечто новое. Её окровавленный рот смеялся над ним. — Я сама себя создаю, — сказала она и сплюнула кровь на бумагу. Он пытался вспомнить, как кричал Азирафель, лишившись божественной любви, но ему казалось, что кричал он сам. Тебе будет больнее, чем мне. Он вспоминал Холокост, Инквизицию, Камбоджу, грёбаный четырнадцатый век — но всё это сделали люди. Искал в себе ярость, ту, что кипела в нём со дня Падения. Если понадобится, я нарисую тебя собственной кровью. Кроули не помнил, он ей это сказал, или она ему. А затем он понял, что растерял всего себя, а она осталась цельной. Она рисовала ангелов, сидя на крыше в Брно, а у него было одно-единственное белое пёрышко. — Ты смогла бы меня простить? Он не хотел спрашивать об этом. Не имел права. — Нет, — она не смотрела на него. — Тебе придётся терпеть себя, как и всем нам. Уголь царапал бумагу. Кроули тошнило. В Аду хотели, чтобы он вернулся к работе. Они были готовы закрыть глаза на его… опрометчивые действия и принять его обратно. Пришли ответ, когда сможешь. Или не сможешь. Возвращаться не хотелось, но существовать так и дальше было невыносимо. Кроули стоял перед двадцатифутовой картиной в галерее Саатчи, чувствуя себя ничтожным, вывернутым наизнанку. И когда он уже собирался забрызгать рвотой уродливые серые плитки под ногами, его язык уловил знакомый запах. Только не здесь. Только не сейчас. Пожалуйста. Азирафель надолго не задержался. Кроули просто хотел, чтобы хоть кто-то его понял. Задание было простым: встретиться с коллегой в Феодосии, проникнуть на торговое судно, идущее на Сицилию, и вернуться к своим делам. Он думал, они должны укусить Папу Римского, или типа того. Его вообще это не сильно волновало. В 1346 Феодосия попала в осаду, и даже спустя год была похожа на собачью блевотину. Поэтому Кроули не стал задавать вопросов, молча взял клетку с крысами и сел на первый корабль до Италии. Кроули не любил крыс, и они отвечали взаимностью. Он дал им имена знакомых ангелов. Михаил умерла в пути, но Уриил, Гавриила и Кассиила он выпустил в сицилийском порту, как и обещал. Честно говоря, они тоже выглядели не очень здоровыми, словно их укачало в дороге. Чума свирепствовала до зимы 1348-го, выкосив треть населения Италии. Азирафель пытался остановить эпидемию, но его чудеса мало что могли изменить. До конца столетия оставалось пятьдесят лет, а Кроули уже ненавидел этот век с силой тысячи солнц. — Это ваши или наши устроили? — спросил Азирафель. — Наши. Вернее, я. Я не знал. Его признание ужаснуло ангела, но вечером того же дня изнемогавший от усталости Азирафель не вернулся в приютивший его монастырь. Вместо этого он отправился на виллу в пригороде Катании, где Кроули методично опустошал винный погреб почивших хозяев. К ночи Катания была в огне. — Зачем всё это? — вопрошал Кроули вслух. — Зачем мы здесь? Азирафель устало вздохнул. — У тебя экзистенциальный кризис? — Интересуюсь твоим мнением. — Зачем мы в Италии или зачем мы нужны в глобальном смысле? — В глобальном. Я знаю, как здесь оказался. Он пытался пить и разговаривать одновременно, поэтому слова звучали неразборчиво, но Азирафель всё равно его понял. — Ну, — начал он, успокаивающе погладив Кроули по руке. Затем спохватился и поспешно отодвинулся. — В глобальном смысле, мы с тобой должны направлять человечество к добру и злу. — Большей частью просто обнуляя усилия друг друга. — Мы что, снова будем спорить об этом? Я же сказал, что не стану заключать соглашений, противоречащих моим обязанностям, я должен… — Ага, ага, — отмахнулся Кроули. — Я не об этом. Всё дело в них, да? В людях? — Дело в том, что они выбирают. Мы просто предоставляем им варианты. Азирафель говорил так, словно заранее подготовил ответы. Звучало неубедительно. — Что бы могла выбирать Ева, если бы не съела яблоко? — в этом ведь дело, да, с этого начался их первый разговор. — Если ты прав, — а я не говорю, что ты прав, — демоны существуют для того, чтобы давать людям выбор. День за днём мы страдаем в невыносимой агонии, и лишь для того, чтобы у людей была возможность выбирать. А вы тем временем купаетесь в любви, но при этом все просто «исполняют своё предназначение». Разве это справедливо? — Агонии? Кроули, ты… Дурак. Какой же он дурак. — Забудь. Азирафель забывать явно не хотел, но не стал допытываться. — Я не считаю, что это справедливо. Это непостижимо, — мягко закончил он. Усмехнувшись, Кроули допил вино и налил им ещё по бокалу. — Кроули, — позвал Азирафель после долгого молчания. — За какой вопрос тебя сбросили с небес? Кроули смерил его мрачным взглядом. Кажется, в этом погребе было больше одного дурака. — Ты правда хочешь, чтобы он крутился у тебя в голове? Если так стремишься пасть, есть способы поинтересней. — Ты прав. Мне не следовало поднимать эту тему. Подвох заданных вопросов заключается в том, что их нельзя забрать обратно. Это Кроули знал очень хорошо.