Мой хеппибездишно неприличный Родос

Неожиданный поворот стандартный ужин принял, когда дело дошло до второго блюда. Грешным делом я уже даже успел подумать, что открытка была гостиничной формальностью. Не то, чтобы я расфуфырился на этот вечер в пух и прах, но постарался моменту соответствовать. Вокруг меня с хитрыми взглядами и перемигиванием шлялись Тазик и Кома, но долгое время ничего особенного не происходило. Разочарованно я поковырялся вилкой в совсем непраздничной жареной рыбе с гарниром из не менее не торжественного риса и собирался отправить первую порцию еды в рот, как …откуда-то из кущей вылетели три петарды и с ошпаренным видом Павлик. — Happy, happy birthday! (С днем рождения!), — взвыли динамики известную песню, переделанную в части музыки на греческий манер. А на сцену с микрофоном выскочило… Кончита уже в полном боевом раскрасе и обтягивающем платье. — Хеппи, хеппи безда! — присоединились к вою Кома и Тазик, таща ко мне, я бы сказал, корыто с мороженым. — Happy, happy birthday! — заскочило Кончито ко мне на колени, и пристроило голову на плече. От неожиданности я уперся глазами во вполне очевидно проглядывающее сквозь не очень плотную ткань доказательство мужского пола нашей красавицы. Тем времени греки воткнули в мороженое что-то типа маленьких бенгальский огней, подожгли. Эдик скакал вокруг и фоткал. Снимали меня на мобильник и другие постояльцы, также присоединившиеся к песни. — Eatte, eatte, sweaty (Ешь, ешь, сладенький), — зашептал на ухо Кончит, шаловливо сжимая мое бедро и целуя со смаком в щеку губами в ярко-красной помаде. — Happy, happy birthday! Возник откуда-то и непривычный стакан с водой, а домашним вином. — Тудыйта летта! (Сегодня можно!), — провозгласил Кома, также вмазываясь мне своими губами в щеку и с хлопком по верхней части задницы Кончита, сгоняя его с моих колен. — Но, но секса он паблик. Джаста лов! Энда ту мо сонга фор май беста френда Слава (Нет сексу на публику, только любовь. И ещё две песни для моего лучшего друга Славы)! Вот здесь и произошёл переломным момент. Кончит вдруг запел на греческом очень чистым и сильным голосом, совсем не таким бутафорским и шутовским, каким исполнял поздравительную. Для такого голоса явно надо было иметь профессиональное образование. И также, как пропала в нем клоунада, изменилась и внешность. Теперь было очевидно, что это лицо именно очень красивого мужчины, пусть и с…нанесённый косметикой. У ворот нашего отеля начали завороженно тормозить люди. Когда Кончит допел первую песню, в нашем зале уже не было свободных мест. Посетителей с улицы все прибавлялось и прибавлялось. Больше не копия Тома Вурста, а вполне самодостаточный исполнитель, начал вторую. О чем он пел, я так и не понял. Но это был тот голос, который пробирает до самого сердца. Люди все подсаживались и подсаживались, интересуясь, что происходит. А когда им объясняли, что здесь празднуют день рождение одного из постояльцев, слали на наш столик воздушные поцелуи и …разрешенные сегодня мне алкогольные алаверды. В общем, Кома не плохо так приподнялся. Кончит исполнил потом ещё три песни. Набрались мы с Эдькой прилично, и, уже уходя, а импровизированный для меня праздник перетек в какое-то общее безумство, я вдруг заметил, как к Кончиту подлетели двое мальчишек лет где-то шести и девяти, принялись обнимать его. Жестом я подозвал Кому, тоже хорошо принявшего на грудь. -Who is your Konchita? (Кто твоя Кончита?) Грек пьяно положил мне руку на плечо, похлопал и горделиво произнёс: — Май седа! Энда май грендсансы! (Мой средний и мои внуки)! — Анд хи из нота эммм… а гей? (И он нет…эммм, гей?), — опешил я. — Хи из май сан, (Он мой сын), — рявкнул грек. — Энда я донтта каре, вот хи из. (И мне все равно, кто он). Между тем, к Кончиту подошли ещё двое. Теперь взрослых. Мужчина и женщина. И оба поцеловал совсем интимно певца в губы. Кома снова похлопал меня по плечу. Что-то произнёс на своем языке и отчалил к барной стойке. Зато рядом нарисовался Чингиз. — Что Кома сейчас сказал? — поинтересовался я у гида. — Бэбик, ты реально думаешь, что я шпрехаю по-гречески? — хмыкнул он. — Но предположить могу. Его сын… живет и с женщиной с шестнадцати, и с мужчиной. С двадцати пяти. В Фалираки навалом такого, деньги. Так что челюсть сейчас приставь. А поёт, да. Зашибись. Он, кстати, в Италии на оперного учился. Не срослось только там что-то. Вот и подрабатывает. Так что, золотусик ты мой, нехило тебе д р запилили. Ну, так что, попробуем снова потрахаться? — Нет, — покачал головой я. — Как-то, знаешь, прошлый раз дорого дался. — Ну и ладно. Тем более что…а вот это тебя уже не касается, — неожиданно миролюбиво согласился Чингиз, впрочем, явно намекая, что нашёл себе в образовавшейся толпе партнёра на ночь. — Удачи, шиза гутта, — ухмыльнулся я в ответ. — Только про Павлика не забывай, если опять на улице замутить рискнешь. — Сплюнь, — просиял гид, харкая мне под ноги. — И не забудь, деньги, уже завтра у тебя экскурсия. Береги себя на ней, роднуля. — Ты о чем? — напрягся я, но Чингиз, довольно посвистывая, быстрым шагом направился обратно к бару, где под хохот и визги уже били посуду. Сел рядом с каким-то мужиком, демонстративно обнял того за талию. Вот так мой личный праздник на Родосе превратился в общественную вакханалию в отдельно взятом отеле. Ну, что ещё сказать, други, личный концерт, также, как и цветок банана, вкупе с плавательный девайсом, в качестве подарков я ещё никогда не получал. Под наш с Эдькой отъезд в отеле гуляли и другой д р. Девчушка из Москвы справляла свое 12-летие. Копия, зачеркнуть, Тома Нойвирта для неё не пел, но Кома с Тазиком откуда-то раздобыли аниматоров, и весь день в отеле стоял теперь уже детский шабаш с огромным замком-тортом на ужин, который отмывали потом отовсюду –стен, пола, потолка. Праздновать и гулять родосцы имеют не хуже нас, россиян. Сам день отъезда мы с Эдом провели на берегу. В церквушке и около неё местные праздновали свадьбу. И, поверьте, когда говорят большая греческая свадьба… то это просто гигантская. Я даже подумал сначала, что около церкви проходит какой-то крестный ход. Доперло лишь, когда увидел их: жениха и невесту. В номере мы с Эдькой, сидя на балконе и любуясь звездами, раздавили на двоих остатки «Метаксы» под лимончик и шоколад. И впервые я отрубился, вообще не думая ни о каких комарах. Утром вставать на экскурсию было, конечно, тяжеловасто. Но знай я, что меня там ждёт, я бы, бл*ть, лучше вообще остался в кровати и не совершал никаких геройств. При этом начало поездки никаких моральных ката… да, просто, клизмы, не предвещало. Позавтракав, мы с Эдькой, как обычно дождались экскурсионный автобус, а я настроился на созерцание одной из самых красивейших бухт Родоса — Святого Павла- которая, как читал в брошюре, с высоты птичьего полета напоминает по форме всем известное изображение человеческого сердца. Читал я, как теперь понимаю, жопой, а не глазами. Потому что вот на эти строчки «с высоты птичьего полета», мать твою за ногу, и надо было обращать внимание в первую очередь. А не красоту бухты, которая «захватывает дух». Хотя, это стоило также учесть. Потому что лично у меня в Линдосе дух сперло так, что я не чувствовал даже вони ослиных экскрементов, по колено в которых пришлось брести на обратном пути оттуда. Нет, сам Линдос мне по началу очень даже зашёл. Греческие белоснежные домики, напоминающие одновременно чем-то Ханью и Санторини, картинные виды из окна автобуса вот на эту самую бухту. Но потом наша Венера — «ахаха» повела нас к тропе, которая тянется ко входу в акрополь. Вот здесь-то я и ощутил первый липкий приступ паники. Дорога представляла собой крутой пеший серпантин в гору с шириной прохожего полотна, самое большое, метра два, и …полным отсутствием заграждений, как всегда у бесшабашных греков. При этом если вверх все ещё поднимались по части около горы, то в обратном направлении шли как раз над «бездной». А ещё эта, с позволения сказать, тропа оказалась скользкой, как лед, даже с учётом резиновых подошв моих кед. Её, сцуко, отполировали миллионы ног. Я преодолел несколько пролётов и … — Эд, можно я дальше не пойду?! — заколотился я, хватаясь за стену и чувствуя, как по спине хлынул пот, когда меня сзади вдобавок решили ускорить волшебным пенделем. — Ты, чего, Слав? Опять это… не смотри вниз. Ну, давай, ну, потихонечку, — засуетился рядом френд, слишком хорошо знающий мою боязнь высоты. Она началась не сразу. Даже в двадцать пять я ещё не боялся. Но потом однажды чуть не е*нулся со строящегося в Питере стадиона для «Зенита». Говорят, в такие секунды вся жизнь пролетает перед глазами. Ответственно заявляю: так было, когда под тяжестью моего тела на верхатуре этого объекта поехали хлипкие деревянные перила. Меня в последнюю секунду поймали за шкирятник и очень долго потом материли. А у меня в голове стоял хлопок от фотоаппарата, разлетевшегося где-то внизу вдребезги. Затем я имел все шансы сверзиться в одном направлении в море с обрыва на Кипре. А в промежутке между этими событиями был и пересчет собственной задницей двух пролётов ступенек в заледенелом переходе в зимнем Питере. Короче, други, если у вас есть хотя бы начатки акрофобии, вы меня сейчас прекрасно поймёте. А ещё для себя запомните: на х*й в Линдосе акрополь. Это точно не то, что вам в этой жизни нужно. Я же под уговоры Эдика все-таки карабкался вверх и отчётливо понимал, что творю в итоге какую-то редкостную для себя х*йню и не могу остановиться. На площадке перед линдосской достопримечательностью «лестница в небо», где полагается шептать сокровенные желания Афине Палладе, я наконец-то отдышался, пришёл в себя, начал даже фотктать…чтобы увидеть лестницу «ну все, пи*дец, котёнок точно больше срать не будет». Эта падла шириной была вообще не больше 1,5 метра и устремлялась вверх наподобие эскалатора в метро. И, конечно, догадайтесь с трёх раз, тоже не имела никаких ограждений. Икая в ужасе, что делать теперь, я старательно пытался слушать нашу гидшу, но больше не разбирал в её речи уже ни слова. Тут все снова подорвались и понеслись именно к этой лестницей, до кучи забитой толпой, как, сука, Невский, в день города. — Нет, — завизжал я, когда Эд, один из первых в погоне за кадрами, бросился телесами на ступеньки, как Александр Матросов грудью на дот. И, что самое страшное, вот эта сраная толпа оживилась, закрутилась и поперла меня вслед за Эдиком. — Пожалуйста, нет! Оставьте меня! Люди, не надо! — верещал я истерично, совсем забывая на тот момент о самом главном кошачьем правиле «вверх-то ещё гораздо проще, чем вниз». На площадке перед входом в акрополь, где меня наконец-то оставили в покое, я глянул на эту лестницу с высоты птичьего полета и отчетливо понял: «тут моя могила». Сердце было готово уже выскочить из груди. В голове промелькнула мысль, что у меня в телефоне предусмотрительно забит номер главного МЧС-ника по Петербургу. Рука сама потянулась к мобильнику. В голове представился диалог. «*** ***, позвоните, пожалуйста, вашим коллегам в Грецию на Родос или пришлите за мной спасательный борт. Я застрял в акрополе на Линдосе и не смогу самостоятельно спуститься вниз». Пауза. Очевидный вопрос. «Слав, только честно: сколько ты выжрал?».