С привкусом смерти

      В большом загородном поместье семьи Романовых, находящейся близ города Москва, горит свет лишь в нескольких окнах большой обеденной залы.       Во главе длинного стола сидит мощный на вид мужчина; широкие лохматые темные брови, в которых без труда можно различить седые волоски, сведены к переносице, а левой рукой он поглаживает каштановую, аккуратно подстриженную, бороду. Идеально выглаженный бордовый пиджак, тёмно-зелёная рубашка и чёрный галстук смотрятся на нём так, словно сшиты специально для него, подогнаны только под его внешность. Хотя, наверное так и есть — точно сшито на заказ.       Сосредоточенный взгляд голубых глаз цепко прикован к юноше, сидящем далеко напротив. Николай Романов был ошеломлён, когда его оповестили о прибытии гостя в столь позднее время. К тому же, погода сейчас с трудом позволяет свободно гулять по улице; за стеной дождя с большим усилием удается разглядеть силуэты деревьев и прочего.       Юный Фёдор крутит в руках небольшой томик русских поэтов и с прискорбием думает, что хорошая литература в России скоро закончится, а заграничных авторов он не любит. Чужое внимание к своей персоне ни капли не напрягает, также как и затянувшееся молчание. Достоевский аккуратно откладывает книгу в сторону и обхватывает длинными пальцами любезно предоставленный бокал вина. Подносит к губам и отпивает небольшой глоток. Отмечает, что хозяева дома не поскупились и подали одно из лучших вин, которых он пробовал немало. — Твой визит довольно неожиданный, Фёдор, — громко и твёрдо говорит Николай, а затем тихо вздыхает и перестаёт наглаживать собственную бороду, — Как поживают твои крысы? Нужна материальная помощь? Или появились какие-то проблемы?       Достоевский смотрит на него с долей усталости и утомлённо подпирает щёку кулаком, отрицательно мотая головой в ответ на вопросы. За окном взвыл ветер и дождь хлестанул с новой силой. — Господин Романов, — в голосе юноши нет того уважения, с которым к Романову обращаются все остальные, но подобие насмешки расслышать не сможет только идиот, — Я пришёл к вам с более личной просьбой или, скорее, собственным желанием, — неоднозначно отзывается Фёдор.       В зале пустынно и тихо, лишь где-то наверху шуршат еле слышными шагами слуги дома, да потрескивает в большом камине огонь. Достоевский заканчивает речь на полуфразе и поворачивает голову к книжным шкафам, придирчиво изучает одномастные корешки книг, с грустью вспоминая свою домашнюю библиотеку. Но вдруг ловит себя на мысли, что в этом доме точно есть полноценная библиотека, а может даже и не одна.       Безликие полки тут, в обеденной зале, с подогнанными под один размер книгами не идут ни в какое сравнение с библиотекой, доставшейся ему ещё от деда, где каждая книга обладала своим голосом, душой и лицом, имела своё точное место и значение. Здесь же переставь хоть все книги местами, а общая картина останется такой же мрачной и скучной.       Достоевский прикрытыми глазами смотрит на Николая и еле заметно улыбается, видя всю напряжённость мужчины. Юноша даже сказал бы, что сейчас Романов выглядит слишком драматично, хотя перед ним, таким величественным и мужественным, сидит всего лишь семнадцатилетний сухопарый подросток. Фёдора приводит в восторг то, что в свои годы его уже ставят гораздо выше многих уважаемых людей, что его боятся и, вровень с этим, уважают. Юноша вздыхает и осушает бокал вина полностью. — Я пришёл просить руки вашей дочери, — спокойно договаривает Достоевский и видит, как на лице Николая отображается весь спектр известных ему эмоций, — Я никогда не виделся с вашими дочерьми, но до меня доходили слухи, что одна из них очень красива и умна не по годам. К тому же, таким образом мы укрепим связь между «Крысами мёртвого дома» и вашей семьёй. Вы будете помогать нам, а мы — вам. — Ох, — выдавливает Романов и усиленно трёт подбородок, — Анна имеет скверный характер, да и не настолько моя любимая дочь умна. Думаю, ты с ней не… — Я говорю не про неё, — резко обрывает Достоевский, а брови Николая удивлённо ползут вверх и мужчина чувствует, как теряет дар речи, — Мэри. Её зовут Мэри, — поясняет юноша и мимолётно усмехается, — Я знаю, что она одарённая, также как и я. И насколько я осведомлён, Мэри является единственным эспером в вашей семье. — Фёдор, — аккуратно начинает Николай, как только Достоевский успевает договорить, — Я знаю тебя ещё с тех времён, когда тебе только-только исполнилось четыре года. Мы с твоими родителями были очень близки, ты для меня был, и есть, как сын. После их смерти я не переставал заботиться о тебе, поэтому, — Романов сглатывает вязкую слюну и отводит взгляд от пронзительных глаз Достоевского, — Мой тебе совет: забудь о женитьбе с Мэри. Хуже Анны только моя вторая по старшинству дочь. Ты совсем её не знаешь… — Поэтому я и приехал, — вздыхает Фёдор, — Я хочу её узнать и увидеть её способность. Вряд ли найдётся молодой человек, который, встретив хорошенькую женщину, приковавшую его праздное внимание, откажется от женитьбы даже в наше время. — Зачем же тебе жена всего лишь в семнадцать лет, Фёдор? — с подозрением спрашивает Николай и сцепляет руки в замок. — Любящая женщина за спиной — всегда хорошо, — сухо, без искренности, говорит Достоевский.       А правда лишь в том, что Фёдор заинтересован в силе этой девчонки, которая на пару лет младше его самого. Юноша уже внёс Мэри в свои грандиозные планы, точно зная, что сможет забрать её из семьи этого дома. Сильный союзник — вот что хорошо. А в женской любви и чувствах Достоевский не заинтересован. — Как пожелаешь, Фёдор, — чеканит Романов и поднимается из-за стола.       Держа спину прямо, выверенными шагами доходит до юноши и останавливается рядом с ним. Склоняет голову немного в бок и прикрывает глаза. — Я устрою тебе встречи с Мэри начиная с завтрашнего утра, — говорит Николай, — И если ты поймёшь, что Мэри… немного не такая, как остальные, то я спокойно приму твой отказ от женитьбы. Я вовсе не против этого союза, к тому же и тебя я знаю хорошо. Слуги отведут тебя в подготовленную комнату для гостей. Будь как дома, Фёдор. — Благодарю, господин Романов, — вежливо кивает Достоевский.       Николай неторопливо покидает обеденную залу, оставляя юношу одного, и как только массивные двери за спиной Фёдора захлопываются, он позволяет себе откинуть голову к потолку и немного расслабиться. Губы искривляются в коварной ухмылке, а Достоевский накрывает лицо ладонью и смотрит в высокий потолок сквозь пальцы. Том со стихами, которые он перечитывал по сотне раз, летит в горящий камин не глядя. У Фёдора всё идёт по плану и это не может не радовать.

***

      Это утро для Мэри началось страннее обычного. Юная Романова сидела на своей кровати, свесив ножки, и внимательно слушала шепотки прислуги за дверью. Все болтали о прибывшем госте в их дом, неком господине Достоевском, а Мэри злилась и недоумевала, почему все они столпились именно под её дверью. Ей было глубоко наплевать, кто там приехал и что ему нужно.       Романова ведёт кистью по воздуху и чувствует, как по комнате и внутри тела расползается холод. Наверное, в этом мире всё изначально пошло не так, беззаботно думает Мэри. Господь где-то с чем-то накосячил и создал таких, как она — эсперов. Может, сделал он это целенаправленно: в угоду ли собственного эго, в противовес идеальному человеку или еще какой-нибудь философской брехне из разряда «уверуйте!». Издавна люди считались едва ли не высшими существами. А потом появились они. Те, кто превосходит простых людей во многом. Те, кого называют одарёнными.       Мэри ловко спрыгнула с высокой кровати и мелкими шагами, осторожно, посеменила к выходу. Она нащупывает ручку, приоткрывает дверь и высовывает только лохматую после сна голову. Слуги тут же смолкают и кланяются поголовно, хотя и знают, что юная госпожа этого не увидит. — Что за шум с утра пораньше? — недовольно бурчит Мэри и по-детски дуется, — Вы знаете, что я не люблю, когда меня будят вот таким образом. — Простите, госпожа Мэри, — вежливо говорит высокая блондинка, теребя лиловое платье, сшитое на манер девятнадцатого века. — Виктория, — более дружелюбно тянет Романова и забывает о присутствии всех остальных, — Помоги мне привести себя в порядок, пожалуйста.       Служанка соглашается и скрывается в комнате Мэри вслед за ней самой. Романова усаживается перед зеркалом туалетного столика, держа спину прямо. — Кто там приехал? — интересуется она. — Фёдор Достоевский, — оповещает Виктория и забирает со столика расчёску, — Он приехал из-за вас, — честно, с гордостью в голосе, говорит служанка, аккуратно расчёсывая русые волосы Мэри, — Через полчаса состоится ваша встреча, я обязана сделать из вас настоящую принцессу. — Нет, — вкрадчиво говорит Романова и жмёт плечами, — Я не пойду.       Виктория не удивляется, лишь тихо вздыхает и даже не думает отрываться от расчёсывания чужих, вьющихся в забавные кудряшки на кончиках, волос.       Мэри и подумать не могла, что кто-то приедет по её душу сюда, в ненавистное ей поместье. А о причине ей знать, в общем-то, и не хочется. Она привыкла быть, если не одна, то с её любимой Викторией, которая заменила мать. Мэри верит, что Виктория не хочет, чтобы она шла на встречу с этим Достоевским. Мэри хочет в это верить, но разбирает в голосе служанки мольбу, лишь бы эта встреча состоялась. — Ваш отец будет недоволен, — говорит служанка и делит мягкие непослушные волосы по прядям, начиная плести косу, — Подумайте, прежде чем принимать решение. — Мне всё равно. Он вечно меня отчитывает, — Романова тихо посмеивается и резко вскакивает на ноги, как только косу доплели, — Вчера был дождь. Проводи меня до сада, — Мэри мило улыбается и берёт Викторию за руку.       Мэри — девочка, которая любит распадаться на части осколками льда. Каждый день после занятий с гувернантками она неслась в сад на заднем дворе поместья, чтобы побаловаться со своей способностью хотя бы минутку. Николай редко был свободен, чтобы посмотреть, чему научилась одарённая дочь. Он постоянно занят делами семьи и времени ему хватает только на трёх остальных детей, а Мэри всегда уходит на второй план. Зато если она делает что-то не так, то отец сразу же идёт её ругать. Мэри скалилась волком, когда Николай читал очередную нотацию. Она норовила коснуться его, чтобы он заледенел и замолчал навеки. Но приходилось прятать свою злость в цветастом пышном платье, всё глубже влезая в замёрзший океан ненависти к отцу. В такие моменты у Мэри жглись давно зажившие на спине полоски от отцовской плети и удерживать себя в руках было сложно. — Вам стоит переодеться, госпожа Мэри, — с долей строгости, присущей только матерям, говорит Виктория и обнимает девочку за плечи, — На улице сегодня прохладно.       Мэри забавно фырчит и морщится. Крутится вокруг своей оси и вытягивает руку ладонью к потолку. — Я не чувствую холода, Виктория, — чарующе пропевает Романова, а в ладошке появляется бутон розы, выкованный из прозрачного льда, — Моя душа давно замёрзла. — Госпожа Мэри, ваш отец строго запрещает использовать способности дома.       Бутон трескается и распадается тысячами кристаллов. Мэри натяжно улыбается, а внутри у неё бушуют клыкастые звери.

***

      Мэри сидит на земле, а вокруг, примерно на расстоянии двух метров, небольшой слой белого снега. Он падает на неё с неба, путается в волосах. А она смеётся почти счастливо и закрывает глаза, создавая в своих маленьких ладонях бутоны различных цветов. Виктория наблюдает за ней стоя далеко, стараясь не мешать.       Вдруг на крыльце, обвитом диким виноградом, появляется крупная фигура Николая с Фёдором за спиной. Романов хмурит густые брови и заламывает руки за спиной. Весь его вид показывает, что он недоволен: напряжённая шея, подбородок поднят выше обычного и прямая спина. Достоевский, в отличие от него, выглядит полностью спокойным и, в какой-то степени, отстранённым.       Виктория забеспокоилась и только сейчас поняла, что следовало заставить девочку пойти на назначенную встречу. Сейчас выговор получат все. Сама Мэри сидела спиной к крыльцу и даже не подозревала, что позади была буря. Громкий голос отца заставляет её вздрогнуть и потерять контроль над способностью — снег испаряется и перестаёт падать с неба. — Мэри, — басит Николай и скрещивает руки на груди, — Подойди сюда, любимая дочь.       Фёдор слабо выгибает бровь и хочет в голос засмеяться от того, что Романов так неубедительно говорит. Столько фальши в словах и нет ни намёка на то, что дочь «любимая». Но юноша молчит и лишь осматривается по сторонам. От его внимания не ускользает ни один из четырёх охранников с автоматами и три серых служанки. Фёдор удивляется, почему за мелкой девчонкой ведётся такой строгий контроль. Достоевский возвращает взгляд к дочери Романова и не теряет возможности рассмотреть каждую её деталь.       Мэри оборачивается к ним неохотно и надевает на лицо одну из дежурных милых улыбок. Идёт к ним легко, от бедра, и надеется не оступиться и не упасть. Фёдор смотрит в её блеклые голубые глаза, которые словно серебром залиты, и понимает одну простую истину — девчонка слепая. Об этом он не слышал, а ещё недоумевает, где в этом существе красота, которую так хвалили. Ей пятнадцать лет, но юноша отмечает, что она выглядит не старше двенадцати. Слишком низкая и какая-то жалкая. Коленки и руки у неё в еле заметных ссадинах. Единственное, что зацепило Фёдора в этой девчонке, так это острые скулы и кожа светившаяся инеем. А волосы, каштановые, до середины лопаток, ползут в ярёмную впадину змеями. Утренняя коса давно расплелась и сейчас Мэри похожа не на юную госпожу Романову, а на бездомную беспризорницу с рынка.       Мэри подходит к ним и забирается на крыльцо не пользуясь лестницей. На ней только короткие белые шорты и какой-то нелепый розовый свитер. Достоевский смотрит на её ноги в белых гольфах и замечает на коленке пластырь. Романова смотрит в пустоту — куда-то сквозь Фёдора и Николая — и на этот раз улыбается вежливо, здороваясь с отцом. — Почему ты не явилась на завтрак? — он кладёт свою мощную ладонь на её хрупкое плечо, показывая подобие отцовской заботы. — Я была не голодна, — пожимает плечами Мэри и лёгким движением откидывает волосы за плечи, — Я слышала, в дом прибыл гость. Он сейчас тут, верно? — она улыбается, трёт ладони друг об друга и делает вид, что выискивает кого-то взглядом. Мэри любит иронию. — Да. Знакомься, — Николай заставляет дочь чуть повернуться в сторону, чтобы она предстала перед юношей лицом, — Фёдор Достоевский.       Мэри дёргает плечами и вырывается из хватки отца. Делает два шага вперёд и протягивает ладони. Щурит глаза цвета плавленного серебра и ни капли не сомневается, что перед ней стоит человек. Когда ты слеп — все остальные чувства обостряются. Она чувствует колыхания воздуха, слышит дыхание отца и дыхание Фёдора. Мэри ждёт, смиренно ждёт когда ей, наконец, протянут ладонь в ответ. — Фёдор, будь добр, дай ей свою руку, — подсказывает Николай и глухо кашляет в кулак, — Моя дочь таким образом знакомится с людьми. Телесный контакт для неё важен.       Достоевский молчит, но вкладывает свою ладонь в руки девчонки. А Мэри жаждет услышать его голос, но вдруг замирает и, кажется, забывает дышать.       Она не чувствует тепла от чужой кожи и это её удивляет, больше — пугает. Впервые она трогает того, кто такой же ледяной, как она сама. Мэри проводит дрожащими пальцами по линиям жизни и ума и сжимает чужую руку сильнее. Кожа у него гладкая и мягкая, а ей впервые не хочется отпускать кого-то. Мэри уверенна, что он невероятно красив собой. Пускай не видит, но Романова готова поклясться, что так и есть. Она вдруг пугающе улыбается, обнажая белые ровные зубы и поднимает незрячие глаза на преспокойного Фёдора. — Знаешь, отец, — с нескрываемым смехом говорит Мэри, — Ты привёл в наш дом Смерть. Старый дурак, — тише договаривает она и трясёт внезапно потяжелевшей головой. — Будь с отцом вежливее, Мэри, — Романов, на удивление, спокойно воспринимает оскорбление, но говорит строго, — И покажи себя в хорошем свете перед будущим мужем.       Сердце замедляет ритм и на секунду останавливается. Руки Мэри безвольно падают вниз по швам, а в груди клокочет еле сдерживаемый нервный смех. Он заставляет запершить в горле и задышать чуть чаще обычного. Муж? Какой к чёрту муж?! Романова считает это удавшейся шуткой и искренне хвалит чувство юмора отца. — Это правда, — внезапно изрекает Фёдор и аккуратно обхватывает тонкое запястье Мэри, поднося тыльную сторону ладони к своим губам, — Рад встрече, госпожа Мэри.       И губы его такие же ледяные, что мурашки по спине бегут. Что-то тёмное шевелится внутри Мэри, мозг отторгает такой вариант развития событий. Она осознаёт, что всё это — минимум — ненормально, максимум — абсурдно. Тишина бьёт по барабанным перепонкам, а в голове Романовой витает навязчивая мысль: голос у Достоевского бархатный и притягательный. — Что ж, — вздыхает она, — Старшая сестрица будет мне сильно завидовать, а это хороший повод наведаться на обед. Я давненько не плевалась в Анну ядом.       Мэри отходит от них ровно на пять шагов и громко зовёт Викторию, чтобы та помогла подготовиться к приёму. Уже в коридорах поместья Романову одолевает сильная дрожь и она позволяет себе нервно рассмеяться, вводя в ступор служанку. Мэри никогда не думала, что увидится со Смертью вот так. Мэри никогда не думала, что выйдет за Смерть замуж.

***

      Мэри терпеть не может платья. Будь оно до пола или же по яичники. Она чувствует себя в них некомфортно, предпочитая что-то, что не имеет юбок. А сейчас Виктория заставила надеть сарафан. Он сильно напоминал древнерусский национальный, расшитый золотыми нитями по плотной тёмно-синей ткани и доходил до колен. Под сарафаном были надеты плотные бордовые колготки, а на ногах чёрные туфли без каблука на липучке. Мэри было неудобно. — Прискорбно, что вы не можете посмотреть, как прекрасно выглядите, госпожа, — печально произносит Виктория, провожая Романову до обеденного зала. — Мне всё равно. Пускай я буду хоть в мешке из-под картошки. — Что вы! Там ваш будущий муж и вы должны предстать перед ним красавицей, — нравоучительно говорит служанка и ласково гладит Мэри по спине.       Они останавливаются не доходя одного шага до массивных дверей ведущих в зал. — Не должна, — припечатывает Романова, — Бьюсь об заклад, после обеда этот Достоевский отсюда сбежит, — тише говорит она и легко впархивает внутрь.       До слуха тут же доходит обрывок фразы старшей сестры и Мэри кривит губы в нахальной усмешке. Когда все обратили на неё внимание, в зале воцарилась тотальная тишина.       Во главе стола сидит Николай. По правую от него сторону сидит пятилетний сын Виктор, семилетняя Ольга и ближе к плечу Романова сидит старшая, семнадцатилетняя дочь — Анна. Слева сидит Фёдор, с которым Анна и вела активную беседу. Мэри же показалось, что в речах изливалась только старшая сестра.       Она медленно идёт по левой стороне от стола и опускается рядом с Достоевским. — Неужели наша Княгиня Мэри решила всех почтить своим присутствием, — желчно тянет Анна.       Мэри кладёт руки под столом на колени и скалится подобно псу. Звери внутри бесятся от сказанного прозвища, которое было ей дано сестрой и слугами уж точно не за покладистый характер и многие поступки. — А ты всё также достаёшь гостей своим утомительным трещанием. Отец не говорил тебе посетить стоматолога? Уж очень гнильём из твоего рта несёт, — парирует Мэри. — Довольно, — жёстко прерывает Николай, заставляя Анну смутиться и потупить взгляд, а Мэри, в отличии от неё, в лице не меняется, — Мы собрались здесь по радостной вести. В скором времени Мэри выходит замуж за Фёдора. — Что?! — возмущённо вскрикивает Анна, — Да где такое видано? Чтобы эта слепая курица да замуж? Тем более за такого уважаемого человека! — Ох, я так обожаю слушать её зависть! Да и в нашем доме Княгиней зовут меня, а не тебя, — хихикает Мэри и чуть склоняет голову в сторону Фёдора, — Вы только не обращайте внимание, господин Достоевский. Это наша единственная форма общения. — Мэри! — повышает голос отец и бьёт кулаком по столу, — Веди себя достойно. — Да-да, — отмахивается она, — Не позорь семью и прочее. Не ту вы выбрали для женитьбы, господин Достоевский. Передумайте, пока не стало слишком поздно. Я не хочу в будущем возиться с разводом. Приглядитесь лучше к моей дорогой Анечке, — ухмыляется Мэри и подпирает щёку кулачком. — Вы слишком много разговариваете, госпожа Мэри, — резонно замечает Фёдор и поворачивается к ней лицом, — Пожалуйста, помолчите до окончания трапезы, — на его лице отпечаток усталости, а веки привычно чуть прикрыты, но это не никак не влияет на появление ленивой улыбки на губах.       Мэри смиряет его взглядом и расплавленное серебро в глазах норовит оставить на Достоевском ожоги. Все были готовы к тому, что сейчас почтенный гость услышит в свой адрес пару цветастых ругательств, но ожидаемого не происходит. Княгиня смягчается в лице и покладисто кивает, вызывая на лице Николая искреннее изумление. Ещё никому не удавалось обуздать среднюю дочь.       За всё время обеда Мэри не притронулась к еде и даже не испробовала предоставленного вина, но сидела молча, мысленно желая каждому из присутствующих подавиться и сдохнуть. Даже Фёдору. И когда Анна отпускала едкие комментарии, Романова мило улыбалась и жмурилась, внутренне желая выпустить старшей сестре кишки и обмотать их вокруг её же шеи. — Мэри, покажи Фёдору наш прекрасный сад, — лояльно просит Николай у дочери, когда все закончили с едой. — Она же слепая, — вставляет Анна, — Вряд ли дойдёт до туда. Может лучше мне? — а отец в ответ отрицательно мотает головой.       Мэри одним слитным движением поднимается на ноги и бесшумно, словно змея, идёт к выходу. Она не потрудилась задвинуть за собой стул и поблагодарить за еду. Ей лишь бы очутиться подальше от них всех и желательно одной. Но, к её разочарованию, позади слышится вежливый голос Достоевского, который расхваливает еду и прощается с присутствующими.       Мэри помнит путь от зала до сада, поэтому добраться без посторонней помощи она сумеет. Княгиня стучит подошвами по деревянному полу и чувствует, как рядом вышагивает Фёдор. Ей нравится, что этот человек молчалив и не пристаёт со всевозможными вопросами. Мэри чувствует себя так, словно идёт совершенно одна, и только чувство постороннего холода доказывает обратное.       Мэри плюхается на широкую лавку и начинает энергично качать ногами, напевая под нос какую-то странную песенку и совсем не обращает внимания на Достоевского. Пусть видит, что ей всё равно на него.       Но вдруг в голове что-то переклинивает и Мэри замирает с одной поднятой ногой. — Я чувствую от тебя злость и печаль, — беззаботно щебечет она и продолжает махать ножками.       Княгиня посылает к чёрту это мнимое уважение и обращается к Достоевскому так, словно они знакомы тысячу лет. — Ты ошибаешься, — вкрадчиво изрекает Фёдор и не собирается оправдываться перед наглой девчонкой. — Обычно люди задают мне много вопросов, а ты не спросил ни одного. Ты хочешь на мне жениться и не пытаешься ничего обо мне узнать. Это странно, я считаю. — Я многое знаю о тебе, — он растягивает слова и с прищуром смотрит на Романову, — Иначе бы не сидел рядом. — Раз ты не хочешь меня спрашивать, вопросы буду задавать я, — хихикает Мэри, пропуская его слова мимо ушей, — Почему я? — спрашивает она, намекая на женитьбу, — У меня много предположений, конечно же, но я не буду их озвучивать и хочу услышать причину от тебя. — Ты красива собой, — искусно лжёт Фёдор, а Мэри совершенно не смущается от сказанного. — М-м-м. А для свадьбы не рано? Ты же ровесник моей старшей сестры, да и в наше время можно жениться и в сорок лет. Мне кажется, ты очень торопишь события… — Тебя это не касается, — резко перебивает юноша, — Я не требую от тебя детей и прочей чуши. Мне просто нужно, чтобы мы заключили брак. — Ясно, — хмыкает она, — Ты убивал людей когда-нибудь? — внезапно спрашивает Мэри и ухватывает его ладонь без спроса, снова чувствуя тот холод.       Достоевский не препятствует и руку не освобождает, а лишь безразлично повторяет: — Тебя это не касается. — Ты эспер, правильно? — очередной вопрос слетает с уст раньше, чем Мэри успевает понять, что внутри распространяется, помимо привычного холода, липкий страх.       А Фёдора порядком утомила чрезмерно болтливая Княгиня. — Да, — сухо подтверждает он. — Прекрасно же, — странно хихикает Романова и прыгает на ноги, но руку Достоевского не отпускает, — Глупый-глупый отец привёл в дом Смерть, так она ещё и меня заберёт из этого Ада. — О чём ты? — со скукой в голосе тянет Фёдор и прикрывает глаза, ловя каждую эмоцию на чужом лице. — На сегодня вопросов хватит, — уверенно кивает Мэри и тянет брюнета на себя, заставляя того подняться на ноги, — Ты хороший собеседник, так что ещё поболтаем, а пока пойдём обратно.       Достоевский начинает думать, что эта девчонка таит в себе что-то опасное и странное, поэтому она не такая уж простая, какой кажется на первый взгляд.

***

      С детства Фёдору внушали, что самая большая опасность и причина никчёмности большинства людей заключается в их чувствах и чрезмерной эмоциональности. Достоевский считал, что тупость и нечеловеческий идиотизм также на это влияет. Его учили думать холодной головой, сознательно отучали радоваться и огорчаться по пустякам, рассказывая вместо сказок на ночь психологию человеческого разума и различные формы стратегий. Фёдор с ранних лет выглядел чересчур уставшим и печальным, но всегда старался держать всё под своим контролем. Будучи четырнадцатилетним сопляком, Достоевский был способен легко манипулировать и устанавливать над людьми такую удивительную и необъяснимую власть, что перед ним мямлили и боязливо прятали головы люди намного старше его самого. И это не учитывая того поразительного факта, что Фёдор добивался всего отнюдь не за счёт убийств, показательных казней «Крыс мёртвого дома» и силы своей способности, а лишь одной силой слова. Ему беспрекословно подчинялся каждый человек в организации, служили верой и правдой. Наверное, поэтому лицо Достоевского и оставалось даже в самые напряженные моменты его жизни каким-то чересчур усталым и не проявляло ничего, кроме лёгкой беспечной улыбки.       А жизнь Мэри в эти моменты была похожа на круги Ада и проживала она всё это изо дня в день. Она думает, что всё началось с её рождения, а затем пошла череда неудач длиною в жизнь. Романова была доброй и весёлой девочкой, несмотря на врождённую слепоту радовалась каждым мелочам и воспринимала окружающий мир прекрасным с рассказов Виктории и матери. Её звали Инга и Мэри безоглядно её любила. Женщина делала всё, чтобы дочь ни в чём не нуждалась, но в это же время не баловала её. Инга активно занималась её домашним образованием, была строга, но очень радовалась достижениям Мэри в литературе, которую приходилось матери читать вслух, и точных науках. Женщина была в восторге от того, что дочка унаследовала способность от неё и также помогала ей её развить.       А потом жизнь Мэри стала тонуть в болоте злобы и ненависти, и сама девочка была не против этого. Нет, не так… она была не в состоянии выбраться из этого самостоятельно и ей оставалось только смириться.       Инга заболела никому неизвестной болезнью и скоропостижно скончалась. Лучшие врачи Израиля не смогли назначить конкретный диагноз и опустили руки, несмотря на предложенные баснословные деньги. Все скорбели, плакали, но больше всех было плохо именно Мэри. Для маленькой семилетней Романовой это был неожиданный удар ножом в спину. Затем последовала замкнутость и депрессия. Помогала справляться с этим только верная Виктория.       Спустя год всё стало хуже. Частые вспышки гнева Николая выслушивала именно Мэри и необоснованная ярость отца, направленная на неё, была никому не понятна. Девочка стала виновником всех бед мира. Лёд, сдерживающий её от грехов, треснул в тот момент, когда глава семьи сделал Мэри виноватой в смерти Инги.       Лёд разлетелся на осколки тогда, когда Николай впервые ударил Мэри; наотмашь, разбивая губу до вязкой крови во рту. А потом высек солёными плетями, не поведя бровью. Мэри до сих пор не понимает, за что она заслужила это, но хочет, чтобы отец испытал такие же чувства.       Обрабатывая полученные ссадины, Виктория не стерпела и назвала отца Мэри абьюзером, бесстыдно подвергающим собственную дочку насилию. Спустя какое-то время Романова узнала значение этого слова и поняла одну простую вещь…       Дети абьюзеров не знают, что они являются жертвами. Дети, испытавшие жестокое обращение не знают, что они подвергались насилию. Мэри была из таких детей. Оскорбительный Николай заботился о том, чтобы она была ему благодарна. Он указывал на каждую вещь, которую делал для Мэри. Например, заплатил за некоторые вещи, финансировал обучение, дал ей крышу над головой и кормил все эти годы. Мэри же знает, что не делать этого было бы незаконным, но отец никогда не упоминал эту часть. Да и будучи человеком, нарушающим многие правила, Романов давно позабыл слово «закон».       В качестве доказательства о том, насколько он хорош и щедр, Николай обязательно проговаривает все возможные оправдания самому себе, почему так поступает, ссылаясь на худое воспитание Инги. У него была тяжёлая жизнь, он хороший человек, но просто ошибается, настаивает, что Мэри слишком чувствительна и пострадала из-за ничего. Пострадавшая девочка стыдится саму себя и учится подавлять и игнорировать симптомы травмы, находя способ обвинить себя во всём, ощущая себя виноватой только за то, как ужасно она чувствует себя всё это время.       Поначалу эмоционально оскорблённая Мэри свято верила, что родитель по своей природе хороший и заслуживает всякого сострадания в мире, и боролась, чтобы защитить отца и указать, почему насилие не было настоящим насилием. Считала, что заслужила это и никто не виноват, кроме её самой.       Но потом, когда пришло осознание, что страдает из всех детей только она, Мэри стала язвить отцу и пререкаться, даря себе ещё больше ударов плетью. Она даже не признавала, насколько сильно не боится своего родителя. Гадкие и цветастые слова к отцу, брату, сёстрам и слугам помогли вырваться из депрессии окончательно. Она хамила почти всем, открыто издевалась и делала неподобающие для наследницы семьи вещи. Доходило вплоть до того, что в свои пятнадцать лет, Мэри запиралась в комнате и пила крепкое вино, громко посылая слуг по ту сторону двери дальше, чем к самому чёрту. За это её прозвали Княгиней Романовой и связываться из слуг с ней никто не хотел, кроме Виктории. Жители дома боялись представить, что будет, когда она вырастет…       Чтобы ребёнок, подвергшийся насилию осознал, что его эксплуатировали, лгали, предавали, систематически уничтожали и дегуманизировали, то весь его мир должен сломаться. И мир Мэри сгорел в Адском огне и она вовсе забыла, что значит «счастье». Всё, чему её учили, нужно признавать ложью. Всё, что мать считала правильным по праву и неправильным должно измениться. Жесткость к другим — спасение самого себя. Милосердие к другим — уничтожение самого себя. Ведь те, кому она доверяла больше всего, нуждаются в изменениях. Отец, которому она доверяла, уничтожал, а не удерживал в безопасности. Это не забавно. Это разрушительно, это полностью разбило Мэри на маленькие кусочки и заставило её перестроить всю свою реальность.       Избавить себя от всех жителей этого дома — единственный для Мэри способ получить возможность действительно восстановиться. Проверить себя и свою боль, понять, на какой глубине она была повреждена и почему. Это единственный способ понять, что она имеет право на жизнь, на еду, на крышу, на воспитание и что она, в конце концов, не была ошибкой Бога.       Княгиня чувствует благодарность к Николаю только за то, что он не заставил её умирать. Мэри надеется, что когда-нибудь отец почувствует, какую боль он ей причинил. Мэри надеется, что она будет той, кто подарит ему эти страдания.