С привкусом смерти

      Боль промеж рёбер как никогда сильная. Элегантное платье запачкано в некоторых местах кровью. Мэри кряхтит и пытается подняться. Она хочет выть сиреной, умолять, чтобы отец прекратил, но Княгиня была бы уже не Княгиней, если бы просила о пощаде. Так легко Мэри не сдастся. Потому, когда жёсткий носок ботинка врезается в живот, она лишь тихонько поскуливает, как недобитая собака, чтобы вновь надрывно рассмеяться. — Да как ты посмела выставлять нашу семью в таком свете перед Фёдором! — надрывается Николай сверху, склоняя голову вниз, — Несносная девчонка! Ты можешь хоть кому-то пригодиться, но ни черта не ценишь! Тебе на всё наплевать!       Слюна, смешанная с кровью капает на отдраенный слугами пол. Разбитые губы ноют и щиплют, будто их облили кислотой. А Мэри заходится надрывным кашлем и теряет свои чувства с человечностью на том уровне, откуда их уже вряди ли кто сможет достать. Уродливые рубцы на спине напоминают укусами змей и пестрят на заледенелой душе, отравляя ещё детский разум. «Я просто катастрофа с рождения. Без шансов» — мрачно думает Мэри.       Она поднимает свои серые бесчувственные глаза и отца это раздражает. Действует, словно красный платок на разъярённого быка. — Досадно, что выдаёшь дочку замуж за незнакомца? Может, мне ещё за это и извиниться? — Романова сплёвывает кровь.       Неожиданная пощёчина падает на лицо и обжигает, но это уже даже не обидно. Хриплый смех из груди девушки вырывается наружу и она, пошатываясь, встаёт на ноги. — Неблагодарная дрянь, — шипит Николай, напоследок пиная её в колено, снова роняя потрёпанное тело на пол.       Он уходит, а Мэри валяется на полу и прерывисто выдыхает. Она не думала, что поход на кухню за стаканом воды обернётся этим. Всё ноет, в груди и под рёбрами жжётся, холод расходится внутри. Она содрогается всем телом и ногтями впивается в деревянный пол, ломая их в мясо.       Мэри скулит от безысходности и, придерживаясь за стенку, хромает в сторону комнаты. Дыхание прерывается на один короткий миг, сердце колотится под отбитыми рёбрами слишком быстро — дятел стучит по дереву реже. Внутренности сводит спазмом. Романова тут же отлипает от стенки и делает вид, что всё хорошо. Что у неё всё в порядке.

Она в порядке.

      Мэри чувствует уже знакомый холод и точно знает, что перед ней стоит Фёдор. Она показательно отряхивает полы платья и пытается проявить избитую гордость. — Что-то хотите сказать, господин Достоевский? — безразлично интересуется Мэри. — Я думал, в доме соблюдают идеальный режим. — Я имею проблемы со сном. Все об этом знают. — На вас кровь, — задумчиво констатирует факт юноша, — Думаю, это для вас не новость. — Произошла неудачная встреча моего лица с косяком, — неубедительная ложь вызывает на лице Фёдора мимолётную улыбку, — В любом случае, я уже собираюсь отправиться в свою постель, если Вы не против.       Между ними расстояние меньше метра и в нём тонет будущее заключение брака. Мэри болезненно морщится от накатившей тошноты и хватается за живот. Она огорчена, что будущий муж видит её вот в таком состоянии. «Да всё равно» — подсказывает сознание и Романова давит из себя слабую усмешку.       Мэри шаркает ступнями по полу и хочет пройти мимо Фёдора, но чужие руки хватают за левое тонкое запястье, заводя вверх, и сжимают талию, плотно обтянутую корсетом. Лицо брюнета не выражает никаких эмоций, в отличии от Романовой. Брови в изумлении поднимаются вверх, пустые глаза раскрываются шире и рот приоткрывается в беззвучном выдохе. — Сломать того, кто причиняет тебе страдания, вовсе не грех, — медово тянет Достоевский и близко наклоняется к её лицу.       Мэри догадывается, что он либо стал свидетелем её избиения, либо же просто предположил. Впрочем, вещь эта довольно очевидна, стоит только малость пораскинуть мозгами. — Да, — легко соглашается она, — Я привыкла получать, что хочу, но я не настолько сильно испытываю чувства ненависти, — говорит Романова и пытается поверить в собственные слова. — Мне же показалось, что ты, напротив, часто отказываешь себе в своих желаниях, — спокойно высказывается Фёдор, ни на миллиметр не отстраняясь от лица Мэри.       В рёбрах всё также отдаются импульсы боли и немного мутит. Княгиня чувствует чужое дыхание на своих губах и впервые не понимает свои внутренние ощущения. Ей вдруг становятся жарко и хочется распустить высокий облегающий воротник платья. Воздух стал какой-то раскалённый и попадал в лёгкие, разъедая их. Мэри чувствует, что он находится слишком близко к ней, так близко, что тела соприкасаются. — Скажи, почему тебе так важно казаться лучше, чем ты есть на самом деле? — без явного интереса тянет Достоевский, будучи не до конца уверенным, нужен ли ему ответ на этот вопрос или же нет. — Самоутверждение, что живу не зря, — озлобленный прищур глаз и каждая ноющая мышца в теле Мэри напрягается, — К тому же, я рискую запустить процесс регрессии, а это недопустимо в моём случае. Но вам, наверное, этого не понять.       Её отпускают также внезапно, как и схватили. Дают возможность спокойно выдохнуть и продолжить намеченный путь. Вот только Мэри, по неизвестным даже для неё причинам, стоит на месте и не думает шевелиться. Внезапная слабость накатывает волной; последствия после избиения на лицо, как ни крути. Тело Романовой обмякло и по всем законам физики стало падать плашкой прямиком на пол. В самый последний момент на помощь подоспел Достоевский, который налету подхватил хрупкое тело на руки. Юноша не отличался сильным телосложением и физической подготовкой, поэтому Мэри, в каком-то месте, повезло, что она такая маленькая и худенькая. Если бы была больше, Фёдор бы просто позволил ей упасть, не заботясь о сохранности будущей жены. — Вы ходячая проблема, госпожа Мэри, — едко усмехается брюнет.       Только Романова этого уже не слышит. Она бессознательной куклой лежит в чужих руках и еле заметно дышит. И… наверное ей никогда не было так спокойно.

***

      Он подходит к ней вплотную со спины и смотрит на неё в отражение зеркала. Она выглядела смертельно уставшей. Чёрные круги под глазами и тлеющий огонёк жизни в незрячих глазах. Улыбка не играет на лице, волосы спутанные и неуложенные. Сутулится, голову понурила, зажалась вся — всё равно, что нашкодивший ребёнок.       Фёдор был выше, и рост девушки едва достигал юношеского плеча. А какой контраст наблюдался… Парень необъяснимой красоты, уверенный в себе, умный, богатый, высокомерный и с чувством собственного достоинства, а на фоне его — загнанная в угол серая мышь с безобразными гематомами и шрамами по всему телу. Что за ирония? — Ты так красива… — шепчет Достоевский, проводя кончиками пальцев по нежному женскому плечу.       Мэри горько усмехнулась.       Фёдор обворожительно улыбается и опускает руки на её плечи. Достоевский касается щекой её головы, зарывается носом в волосы и часто дышит, жадно вбирая в легкие пьянящий аромат. Он сжимает её хрупкие плечи и с тем же не боится, что сломает их. А ведь его прикосновения были так нежны.       Фёдор склоняется к уху и шепчет своим бархатным гипнотизирующим голосом: — Убей всех и мы уедем отсюда… Дай себе свободу…       Мэри глубоко вздыхает, потому что кислорода ей катастрофически не хватало. Её лёгкие горели, как и участки кожи, к которым прикасались чужие руки.       Мэри стоит перед зеркалом в своей комнате и резко распахивает глаза, прогоняя пугающее наваждение. Она не сомневается, что Фёдор умеет манипулировать людьми. Так легко, почти играючи стравливать всех между собой. Как мастерски он вызвал эмоциональный и физический отклик в ней самой, чего прежде Романова никогда не чувствовала.       О том, что Фёдор задействовал невербальные сигналы голоса и тела, чтобы вызвать в её подсознании естественные для женского организма отклики, она не сомневалась. Но должно было быть что-то еще. Ароматы, слова, что могли в определенном тандеме так же оказать влияние на её разум. Это отлично объяснило бы, почему находясь вне зоны его досягаемости она либо совсем перестаёт о нём думать, либо совершенно тает в очарованности им.       Мэри провалилась во мрак, как ей показалось, всего лишь на мгновение, но очнулась в своей кровати спустя полчаса. Думать о том, как она тут оказалась, совсем не хочется.       Мэри пристально смотрит на своё отражение и не видит его, но представляет, что стоит в прекрасном свадебном платье, а рядом — не менее прекрасный Достоевский. Когда она фантазирует о несбыточных мечтах, слепота помогает ей почувствовать всё так, будто желания сбываются взаправду. Девочки в её возрасте любят мечтать о свадьбе, о женихе и прочем, а Романова представляет это просто потому, что хочет почувствовать чью-нибудь любовь.       Но вряд ли в этом браке будут существовать такие понятия как «тёплые чувства» и «нежность». Впрочем, Мэри сама забыла, как проявлять заботу к другим. Ей будет в радость, если после заключения брака она не будет контактировать с Фёдором, а просто делить одну постель на двоих. А ведь она даже не знает, что он за человек и чем занимается…       Мэри ложится в кровать и укрывает себя одеялом по грудь. Ей очень хотелось спать, но как только голова коснулась подушки, сон словно рукой сняло. Она осторожно поднялась и спрыгнула с постели. По её расчётам сейчас не больше двух часов ночи, а заняться критически нечем. Мэри бесшумно отворяет дверь и выходит в коридор, тихими шажками идя вглубь дома.       Тело не привыкло к боли — никогда не привыкнет — поэтому Романова старается не делать лишних движений и дышать не глубоко. Она замирает у очередной комнаты, откуда доносится приглушённый голос человека, и сосредоточённо прислушивается. «Это точно говорит Достоевский» — мысленно подтверждает Мэри, — «Раз нет других голосов, значит он говорит с кем-то по телефону. Вряд ли у него шизофрения и он разговаривает сам с собой».       Она припадает к стене и подносит к губам указательный палец, прикусывая на нём кожу. Брови произвольно сводятся к переносице, когда Мэри улавливает нить разговора Фёдора с кем-то. — Да, я убедился, что Романов продавал информацию про нас, — затем пауза, — Разумеется убью. Но тут слишком много охраны, — брюнет тянет это как-то раздосадовано, а Мэри не знает, что делать: бежать и предупреждать отца об опасности, либо же… забыть об этом?       Сделать вид, что она ничего не слышала и всё. Определённо, лучше просто закрыть глаза и отпустить не предназначенную для её ушей информацию на самотёк. Ей никто не поверит, но, скорее всего, в очередной раз изобьют и обвинят во лжи и клевете.       После смерти матери Мэри отгородилась от суеты повседневности и жестокой природы человека. Может быть, в каких-то случаях она и спаслась, но вот до конца отгородиться от внешнего мира не смогла. Мэри обладала смертельным недостатком, который был бомбой замедленного действия, и он мог с лёгкостью подорвать хрупкое душевное равновесие девочки-подростка. Проблема заключалась в том, что Романова не воспринимала реальность такой, какой она была на самом деле. Утверждала, что мир — это сплошная череда грязи и помоев, состоящий из таких, как её отец и те мужланы с оружием, которые часами на пролёт сторожат их дом, но сама же никогда в это не верила. Своего рода скрытая наивность за маской понимания и осознания. Мэри до сих пор добра к остальным, хоть и скрывала это за своим скверным поведением; девочка никогда ни с кем жестоко не обращалась, не била, да даже комаров она не убивала, а просто сгоняла со своего тела! Да, в её уставшей голове частенько мелькают мысли об убийстве сестры и отца за то, как они к ней относятся, но Мэри бы никогда не стала бы воплощать их в реальность. Что может быть хуже, чем когда любое насилие, свидетелем которого являлась Мэри, становилось для неё потрясением и нервным срывом?       Казалось, она была сильной и независимой, со стальными нервами и терпением, трудолюбием и мозгами, но такая хрупкая душа… Прямо как лёд — стукнешь легонько пальцами и треснет. «Она слабая» — думает Фёдор, медленно поднимаясь на ноги и доходит до двери, резко её распахивая её полностью, — «Такая слабая…»       Мэри вздрагивает и отшатывается. Ноги путаются и зад Романовой приглушённым шлепком встречается с твёрдым полом. Она испуганно зажимает ладонями рот и давит в себе всхлипы внезапного страха. Взгляд Фёдора упал на потрёпанную Романову, которая словно язык проглотила. Взгляд её был каким-то непривычно мутным. Она почти не шевелилась, пристально разглядывая пространство перед собой. Тело била мелкая дрожь и Княгиня не спешила вставать, ожидая своей участи. Достоевский не знает, что сказать ей или как-то утешить — может соврать, потому что это он умеет — и было ли это вообще возможно. Ему никогда до этого не приходилось сочувствовать кому-то. Всё же, когда-то у него у самого были родственники и он помнит, какого это, когда они дохнут один за другим, как крысы. Никто не виноват, что Мэри услышала его разговор, а в том, что она всё услышала, Фёдор не сомневается. А теперь у девчонки только два выбора: либо посодействовать в уничтожении собственной семьи, либо умереть, унося эту тайну с собой в могилу.       Достоевский меряет её уставшим взглядом и утомлённо вздыхает, массируя двумя пальцами свою переносицу. Он только открывает рот, чтобы начать говорить, как Мэри начинает навзрыд плакать. — Он редкостная сволочь и сдохнуть как последняя тварь заслуживает, но каждый имеет право на жизнь! — кричит она, — Просто… просто… почему?! Почему так всё выходит?!       Мэри думала лишь о том, как хочет оказаться одна, вдалеке от грязных лицемерных людей, которые были созданы, чтобы причинять друг другу боль и унижение. Отчаяние змеёй жалило её, отравляя ядом каждую клеточку искалеченной души и тела. Всё казалось каким-то ненастоящим, далёким и непомерно омерзительным. Даже собственный плачь походил на искусственную манипуляцию.       Романова ничего не слышала, словно оглохла. Ничего не чувствовала, будто её тело парализовало и ничего не ощущала, словно уже умерла. Однако чувствительность вернулась, когда уже знакомые руки настигли её, и Мэри оказалась в крепких объятиях. Они были такими… родными, близкими и настоящими. Ей показалось, что это её любимая мать вдруг оказался рядом, чтобы защитить её от всех несчастий и бед, как это бывало в далёком прошлом.       Отдалённый, неприступный и равнодушный молодой человек, которому дела не было до чужих загрязнённых судеб, вдруг показался Мэри единственным существом во всей вселенной, неспособным врать, причинять боль, и тем более кого-то убивать, а созданным, чтобы любить. — Перестань, — спокойно говорит Фёдор, поглаживая затылок девчонки, — Ты под действием моей способности: я всего лишь управляю твоим разумом и рассудком.       Мэри вдруг замирает, на секундочку открывая глаза от удивления шире, но потом сразу же почти полностью их прикрывает. — Ты… Что? — обессилено выдыхает она, не имея возможности связать слова в более сложные предложения.       От того, что это всё лишь игра в её сознании легче не стало. Заместо облегчения пришла необузданная ярость, которая раскрывалась внутри бутонами цветов. И очередное проклятое наваждение, что Фёдор добрый по своей натуре человек стирается с головы легче, чем карандаш с бумаги.       В голове появилась уйма вопросов: когда он успел залезть в её голову? как давно она под его манипуляцией? почему он говорил те ужасные вещи? и почему же… почему он обнял её так? Почему до сих пор не отпускает? Но Мэри, к удивлению, полностью абстрагировалась от этого, ни на секунду не зацикливаясь.       Она стала вырываться из его рук, билась, словно птица в клетке. Мэри хотела унести свои ноги куда-нибудь в чащу леса, забиться под дерево и реветь навзрыд. Она кричала на него, умоляла, сама не понимая о чём, ругалась, угрожала, отчаянно пыталась достучаться до чего-нибудь светлого в его душе, но больше не плакала. Ни единой слезинки не скатилось по щекам. И когда силы окончательно иссякли, Романова просто забилась к стене, обнимая свои коленки. — Я не собираюсь никого убивать, — спокойно повторяет Достоевский, стойко выдержав истерику разбушевавшейся девицы.       Он возвышается над этим маленьким трясущимся телом и смотрит с неприкрытым высокомерием, когда Мэри доверчиво кивает. Она не видит на его лице ползающей довольной и циничной усмешки, а если бы видела, непременно сочла бы его за дьявола во плоти.       То, как перекручивает болью её душу, доставляет ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Если бы Достоевский только знал, как приятно будет вытаскивать эти чувства со дна её внутреннего мирка, наверное нашёл бы её задолго до всего этого, при иных обстоятельствах, и с удовольствием открыл этот ящик Пандоры, чтобы взглянуть, в кого превратится бедная Романова по итогу. Ему и сейчас было интересно, где находится предел её стойкости, ведь эта истерика была каплей в море океана её отчаяния. Фёдор никогда не думал, что чужие метания и страдания будут отдаваться таким волнительным томлением по всему телу.       Так вовремя он сыграл на её сломленности и доверии, ввёл в заблуждение своей умелой ложью. Волшебным образом облегчил себе задачу по избавлению от предателей, как обычно убирая неугодных чужими руками, а не своими собственными. Достоевский просто умело стравит бедную Мэри с её же родственниками, и даже сама девчонка об этом сразу не догадается.       Он выверенными шагами идёт обратно в комнату и закрывает дверь с обратной стороны коридора.

«Я убивать никого не буду, а вот ты будешь, даже не подозревая о содеянном» — с истинным злорадством думает Достоевский.