С привкусом смерти

      Фосфорические капли растекаются перед глазами — ярко-красный сменяется морозно-синим и обратно. Мэри трясёт головой, успокаивая себя — цветовые переходы ей все-таки не мерещатся. Она трёт глаза, давит пальцами на глазные яблоки, и шипит ругательства себе под нос. — Опять галлюцинации? — буднично, скрывая беспокойство, спрашивает Лермонтов, не отрывая взгляда от книги.       Мэри ёжится от этого слова и кривит губы, подобно ломаной линии. Какие глюки, когда ты даже не видишь?       В аэропорту шумно и людно. Ей хочется обратно, в мягкую одеяльную невесомость, и выпить прописанные Михаилом таблетки, чтобы время замедлилось настолько, что секунды ловились бы кончиками пальцев. — Нет, — отмахивается она, — Я уже устала ждать. Куда мы вообще полетим? Зачем? И на кой чёрт брать меня?       Мужчина вздыхает устало и всё-таки переводит взгляд от страниц книги на нудящую девушку. Поездка в Англию хоть и была запланирована, но сборы оказались неожиданными и торопливыми. Вообще, до посадки в самолёт он не должен говорить куда и зачем, но неоднозначный и размытый ответ тоже подойдёт. Изначально мужчина так думал, но потом понял, что девушка-то стала более настойчивой. И нетерпеливости в ней, отчего-то, увеличилось. — Сначала в Англию, скорее всего, потом… — К иностранным гангстерам? — утомлённо тянет Мэри, перебивая. — Да, — кивает Лермонтов, — Потом, может, в Америку. Оттуда либо в Японию, либо обратно в Россию. Поездка будет долгой, поэтому придётся потерпеть.       Мэри прячет внезапно появившуюся улыбку в вороте куртки и пихает замёрзшие руки в широкие карманы. Очередная авантюра преступников, конечно, интересная штука, но на главный интересующий вопрос Михаил так и не ответил. — Ты же врач, да и вообще умный человек, — она наугад пихает его в бок и попадает, — Тебя конкретики не учили? Я же спросила: куда и зачем? То да сё — это не ответ. — Ну, — небрежно роняет мужчина и убирает длинные чёрные волосы в высокий хвост на затылке, — Честно говоря, я не могу сказать.       Мэри закатывает глаза с протяжным стоном. Мало того, что её посреди ночи разбудили и приказали собирать свои вещи — которые, к слову, уместились в одну небольшую сумку — так ещё и просвещать, куда они едут, отказываются. Ей не нравится, что её держат в неведении. А ещё не нравится, что Достоевского и Гончарова рядом нет. Хотя приехали в аэропорт они все вместе. Пора бы уже заставлять людей считаться с ней и с её желаниями. — Я всё ещё тут и всё ещё жду ответа, — требует Романова. — В Англию нужно к одному врачу, — признаётся Лермонтов, — Он мой давний товарищ. Не очень хороший человек, но талантливый в своём деле. — Меня не интересует, кто он. Я зачем нужна? — Потому что он тебя и будет лечить, — поясняет мужчина, — Будем возвращать твоё зрение.       Девушка впивается в него немигающим взглядом. С чувством юмора у Мэри всегда была проблема, но это она сочла верхом сатирического искусства. Она громко и издевательски засмеялась, хватаясь рукой за живот. — Ты что же, шутить со мной вздумал? — отсмеявшись, спросила Романова, — Ох, надо же… Зрение возвращать. Как же! Это невозможно и все это прекрасно знают.       Лермонтов тяжело вздохнул и мазнул взглядом по холлу аэропорта. Заметив приближающихся Фёдора и Ивана, мужчина шикнул Мэри, чтобы та смолкла, когда они подойдут. — Это правда. Потом всё узнаешь в подробностях, а сейчас молчи об этом. Ладно? — Ладно-ладно, — снисходительно отозвалась девушка, махнув рукой, — Я всё равно не особо в это верю.       Лермонтов хмыкнул и незамедлительно встал с неудобного железного кресла. Мэри же, напротив, сидит не двигаясь, прислушивается к ощущениям, вся обращается во слух; вот Фёдор и Иван уже встали напротив них, но молчат отчего-то. Девушка слышит какой-то шорох и цепляется за него. Предполагает, что ей что-то протянули. Интересно, что же это? — Держи, — его голос она узнает из тысячи.       Романова не торопится протягивать руку. Она медленно поднимает лицо кверху; ни намёка на улыбку. Лицо — фарфор, ни трещинки от эмоций. — Что это?       Мэри недовольно щурит свои глаза цвета расплавленного серебра, ожидая ответа. Находится он почти сразу же, слетая с тонких обескровленных губ Достоевского. — Твой новый паспорт. По официальным данным ты мертва. У людей могут появится вопросы, если они увидят разгуливающего мертвеца, — объясняет Фёдор и бросает вещь ей на колени, — Теперь тебя зовут Мэрилин. Имя выбирал Гоголь, претензии к нему. Фамилия моя, почему она — пояснять, надеюсь, не нужно.       Мэри вскакивает на ноги одним слитным движением и в упор приближается к мужу. Внутри клокочет злость, но наружу не пробирается. Она учится держать себя в руках, но получается, откровенно, паршиво. О том свидетельствуют искрящиеся льдинки на ладонях и кончиках пальцев. Её опять оповестили в самый последний момент — спасибо, что хотя бы сказали — причём о такой важной вещи. — Не слишком ли много заморочек? — задаёт вопрос девушка, озлобленно щурясь. — Забыла свое положение? — шепчет на ухо тихо совсем Достоевский, но Романова даже не дёргается, — Хорошая жена должна быть послушной. Всего лишь имя. Можно считать, что полная форма твоего настоящего. Ко всему можно привыкнуть, к такой мелочи тем более. Смирись и не раздражай меня.       Он видит, что она больше не боится его, как это было раньше. На место страха приходит уверенность, но та быстро сменяется обидой. «Мелочь». Дай собаке постоянную кличку и она привыкает к ней, а если начать подзывать пса по-другому, он не шелохнётся. Мэри давит лживую-лживую улыбку-пародию, с трудом на выдохе отвечает: — Конечно, Ваше величество.       Ей неприятно. Забрали всё, оставили ни с чем. А теперь даже имя забрали. Но она не спешит принимать в сердце смирение. Мысленно произносит Богу молитву и не хочет устраивать ссор — бессмысленных, никому не нужных. Всё же, имя будет только в паспорте. Имя — не жизнь. Её девушке оставили. Вот только неведомая сила куёт из мелкой льдинки гордость. Та спешит наружу, пока есть шанс.       Фёдор за долгое время ведётся на эмоции; морщится, во рту становится слишком кисло. А Мэрилин улыбается, сыплет умышленно лимонную кислоту на его язык, наверняка рассчитывая, что антиоксидант разъест его к чертям собачьим. Взаимоотношения между ними сменяются на «кто сильнее ударит, тот и победит». Только удары не физические.       Мэри давит на эмоции, хвалённую холодность, сдержанность и рассудительность.       Она знает, куда бить.       Но Фёдор тоже знает её слабости. Он вообще всё знает.       Поставить жену на место, но силуэт девочки-не-жертвы прочно засел в мыслях, он ищет его везде, словно занозу из стекла — вроде мешается, а не видно, где застряла — не вытащишь. — Иногда ты кажешься глупой, иногда забавной, иногда дерзкой, порой кроткой. Непонятная Мэрилин. Но быть сильной ты не сможешь, — он пожимает плечами, — Делать вид — возможно. Но ты пустышка. Смирись, наконец, и сиди тихо, пока я не позволю тебе что-либо сделать.       Он исполином возвышается над ней. Мэри дышит ему в губы — она чувствует, как сердце рёбра ломает. Так близко было очень давно, что кажется, словно никогда такого не было. Красавица и чудовище, только красавица здесь ненормальная, а чудовище прекрасно-совершенно в своей сути. Но сейчас Мэрилин себя в угол загоняет. Ей нужен ингалятор для астматиков — ей не хватает силы вздохнуть. Бой проигран. — Хорошо, — с трудом соглашается девушка, — Не будем ссориться, — а хочется признаться, что ей с ним в жизни ни потягаться.       Они все идут на посадку в самолёт. Мэри хмурится и не понимает. Что-то поменялось. В нём, в ней, в их отношениях. Не смотря на их игру «кто сделает больнее», есть что-то ещё. И такого прочно не должно быть. И эта мысль появляется в её голове только из-за того, что они с Фёдором идут рядом, рука об руку. Раньше бы она плелась позади всех, сопровождаемая Лермонтовым, но не сейчас.

Сейчас они вместе впереди.

      Можно ли считать это шагом на ступень к идеалу? Определённо.

***

      Мэри чувствует запах сырости и слышит звук стекающей по трубам воды. В каких-то местах она протекает, шумно падая в лужицы на полу. Ещё пахнет чем-то странным. Не кровью, но похоже. Ей этот запах знаком.       Кап-кап.       Девушка шумно глотает слюну, открывает рот в немом крике и вплетает пальцы в отросшие по пояс волосы. Старые воспоминания оживают и хочется пропасть. Исчезнуть. Или хотя бы убежать из этого места.       Девушка опускается на корточки и начинает трястись, обнимая себя. Словно бы она оказалась в том месте и до стола Чудес её разделяет одна стена. — Это всего лишь страх, — твердит Мэри, — Я сейчас под защитой. Михаил? — тоненько спрашивает она и тянет руку вверх, — Ты тут? Дай руку.       И мужчина даёт. Поднимает её с пола и берёт под локоть, продолжая путь прямо. Он молчит, позволяя Романовой самой справиться с панической атакой. Лермонтов понимает её чувства, знает, как ей страшно, но сейчас девушка может справиться. Убедить себя в том, что она не одна. У неё есть защита, причём надёжнейшая. Причин для волнения нет. И эта истина добралась до искажённого травмами сознания Романовой. — Всё нормально, мы почти пришли…       Договорить Михаил не успевает, его прерывают раздавшиеся впереди чужие шаги. Мужчина напрягается в секунду. Реакция не подводит. Он быстро, но бережно, отталкивает Мэри себе за спину, и отражает шпагой удар чужого клинка. Коридор наполнился лязгом стали. Романова теряется на миг, а в голове проскальзывает мысль о побеге. — Вам помочь? — насмешливо протягивает напавший, вкладывая в удар больше силы, — Твою мать! Это же ты! — голос неизвестного поднимается на несколько октав выше и сменяется на возмущённый, — Идиотина русская!       Лермонтов надменно цокает и закатывает глаза. Он отводит руку со шпагой в строну, ныряет резко вниз, и почти сразу выпадает кверху, оказываясь лицом к шокированному лицу противника, направляя остриё оружие прямо в его горло. Напавший, не ожидая подобного, роняет свой клинок на пол, раскрываясь перед Михаилом полностью — безоружным и растерянным. И он бы рад отступить назад, но по ступням разлился холод. Мужчина буквально примёрз к полу. — Кто же так встречает посетителей? — издевательски тянет Михаил, растягивая губы в довольной ухмылке, — Вроде англичанин, а манерам так и не научился, Чарльз.       Лезвие замерло в нескольких сантиметрах от чужого горла, а Лермонтов высокомерно смотрит в глаза давнего товарища. Левый глаз мелькнул алым опасным огоньком.       Диккенс чувствует чужое ледяное прикосновение к своей спине и косит взгляд сначала за спину Михаила, а потом чуть поворачивает голову назад. — Дёрнешься — умрёшь, — тихо обронила Мэри, сильнее вдавливая ладонь в спину. — Чёртовы русские, — вздыхает Чарльз, — Ты мог предупредить меня, Лермонтов? Я думал с меня пришли трясти долги! Я чуть инфаркт не получил.       Михаил хмыкает и убирает шпагу обратно в ножны. — Сам убьёшь его или мне? — спрашивает Мэри, выглядывая из-за Диккенса. — Убьёшь?! — встрепенулся мужчина, переспрашивая, — Да я вас обоих сейчас!.. — Чарльз попытался развернуться, чтобы задать девчонке трёпку, но понял, что до сих пор не может двигаться.       Он наконец посмотрел себе под ноги и увидел, что ступни по щиколотку закованы в лёд. — Ладно-ладно, — примирительно отозвался он, — Я понял, ваша взяла. — Он нам не враг, можно отпустить, Госпожа, — отзывается Михаил, — Хотя я был близко к тому, чтобы всадить шпагу тебе в глотку, — как бы между прочем подмечает мужчина, пожимая плечами, — Это тот врач, о котором я рассказывал.       Она отвыкла от официоза от Лермонтова, но так нужно было, когда рядом чужие. Причём это была просьба самого Михаила, считающего, что Романова должна поддерживать свой довольно высокий статус. Мэри нейтрализует способность и отходит от несостоявшейся жертвы на пару шагов назад. Она, сама тому удивляясь, сумела взять себя в руки и быстро оценить сложившуюся ситуацию. Подгадав момент, когда неожиданный противник замешкался, Романова мышкой промелькнула к нему за спину, обездвиживая его и облегчая Лермонтову задачу. — Ты совсем растерял навыки, Чарли, — злорадно отмечает Михаил, наблюдая за давним товарищем, — А если бы на моём месте бы кто-то другой? — Я просто не ожидал, что ты сам примешь атаку, а не используешь своих марионеток, — огрызнулся Диккенс, — И не зови меня «Чарли», дурацкий русский! Я тебе не какой-то ребёнок.       Мэри стоит, держа спину ровно. Она вспоминает, что сказал ей Фёдор перед тем, как они вчетвером разошлись — он и Гончаров к Гильдии, она и Лермонтов к врачу. Достоевский говорил: все, кто спросит твоё имя — ты Мэрилин Достоевская. Девушка мысленно его проговаривает, мысленно репетирует, а потом посылает всё к чёрту. — Ты будешь восстанавливать мне зрение? — требовательно спрашивает она, складывая руки на груди.       Мужчина оборачивается к девчонке, которая ниже его на пару голов, и оценивающе осматривает. Презрительно хмыкает, отмечая, что такая мелкая дрянь обратилась к нему с неуважением. — А ты та слепая баба? — вопросом на вопрос нагло отвечает Чарльз, — И где тот пацан? Фёдор, кажется. — Я не хочу повторяться, — предупреждающе произносит девушка, — Отвечай. — Не слишком ли много смелости, девочка, — усмехается он, но всё-таки отвечает подтверждающе, — Не факт, что восстановлю, сначала нужно провести осмотр. Идёмте.       Диккенс обходит Романову и идёт туда, откуда пришёл. Михаил идёт рядом с девушкой и чуть нагибается к её уху. — Извините, что вышла такая ситуация. — Да, — просто кивает она, — Всё нормально. Я чувствую себя уверенно. — Это замечательно, — со слабой улыбкой произносит мужчина.       Тройка заходит в небольшой кабинет с тусклым освещением, где посередине стоит операционный стол с лампой над ним. Тут, на удивление, ничем не пахнет. Как бы Романова не напрягала нюх — ничего. Девушка моментально почувствовала себя и глухой, и слепой, и без обоняния. — Ложись на стол, мадам, — отрапортовал Чарльз, надевая на руки стерильные перчатки.       Лермонтов довёл девушку до нужного места и помог лечь. А вот Диккенс не удержался от едкого комментария: — Пф! Ты стал таким жалким. Прислуживаешь малолетке. — Во-первых, — вздохнул Лермонтов, тяжелым взглядом посмотрев на врача, — Ты забываешь, кто она такая, хотя тебе говорили. Во-вторых, ты забыл, кто её муж. В-третих, — левый глаз резко вспыхнул рубиновым светом, — Ты забыл, кто я. Ну и напоследок — Мэрилин Николаевна пять минут назад могла тебя с лёгкостью убить, но милостиво… — Довольно, — припечатала Мэри, обрывая Лермонтова, — Осмотрите мои глаза. Побыстрее.       Чарльз, не сводя опасливого взгляда с Михаила, обошёл мужчину и встал с другой от него стороны стола, склоняясь над девушкой. Диккенса нельзя назвать слабаком — он с боевым опытом и закалён в боях, но врач умел трезво оценивать шансы на победу. И тут их, к его разочарованию, не было. Он знает, на что способен его бывший товарищ, и знал его способность. И информация о его слабых местах была для Чарльза бесполезной, потому что в поединке один на один Лермонтова одолеть практически невозможно. Поэтому врач предпочёл смолчать и заняться делом. — Вы, — через силу выдавил англичанин, вспоминая совсем недавний грозный взгляд Михаила, — Слепы с рождения? — Да, — подтвердила Романова. — Раскройте широко глаза.       Девушка послушно выполнила просьбу. Диккенс выудил из кармана пиджака маленький фонарик и направил его свет сначала в правый глаз, свободной рукой шире раскрывая чужие веки, затем в левый. — Конечно обычными врачебными способами тут не справится, — соглашается Чарльз, убирая фонарик обратно в карман, — Но на то я и есть врач-эспер. Мне придётся пересадить вам чужие глаза. Я практиковал такое, правда на одном. Сразу оба пересаживать не приходилось. Но думаю справлюсь. — Госпожа, оставайтесь тут, — уважительно сказал Лермонтов, — Пошли выйдем, Чарли, — и скрылся за дверью. — Просил же, сукин сын, — раздражённо шикнул Диккенс, идя следом за мужчиной.       Стоило ему выйти и захлопнуть за собой дверь, как Михаил подпёр спиной стену и, не поворачиваясь, спросил: — И сколько возьмёшь за лечение? — Операция будет сложной. Часов девять будет длиться, если я буду восстанавливать зрение непрерывно. Два миллиона долларов. — Не много ли тебе? — с холодной взвешенностью уточнил Лермонтов, — Уговор был не на такую сумму и у меня нет столько денег. — Я могу не браться за неё вовсе, — непринуждённо пожал плечами Чарльз, — Она с рождения такая. Я вообще не уверен, что получится. Кстати, если не получится, то всё равно вы заплатите мне. — Ты забываешься. — Это ты забываешься, — зло рыкнул Диккенс, — Я сам могу коньки отбросить, пока буду её лечить. А ещё мне нужно гасить долги в казино и срок истекает. Так что, поступаем следующим образом: миллион даёшь сейчас и я приступаю сразу же, а оставшийся после конечного результата. Что-то не устраивает — выход в той стороне, — он махнул рукой, а затем кивнул на дверь, — Забираешь свою мелкую дрянь и скатертью дорожка, русский придурок. — Легче просто отсечь тебе голову, — угрожающе прогремел Лермонтов, отрываясь от стены, — Господин Достоевский уже говорил тебе условия. Какого чёрта ты тогда молчал, а сейчас выдвигаешь новые, а? — Последнее слово за мной, — безапелляционно припечатал врач, — Не устраивает — проваливай.       Внезапно железная дверь протяжно проскрипела, привлекая к себе внимание мужчин. В проёме стояла Мэри. На лице её был отпечаток утомлённости, а Диккенс и Лермонтов без труда догадались, что девушка слышала весь их разговор. — Меня предупреждали, что у тебя мерзкий характер, Чарльз, — на выдохе сказала она, — Миллион долларов, говоришь? — Именно, — кивнул Диккенс. — Хорошо, — согласилась Романова, — Я выпишу тебе чек сейчас же. Сразу на два. Но…       Спроси её кто-нибудь, есть ли смысл держать себя и своих бесов в клетке под напряжением и стоит ли продолжать пичкать себя психотропными препаратами, Мэри нашла бы в себе достаточно слов, чтобы доходчиво объяснить, как это всё функционирует внутри неё сейчас. Тело, не только голова, несчастной и есть клетка, обитая очень бледной кожей. Где-то далеко в этой клетке спряталась затравленная Мэри. Об этом хорошенько позаботился её ненаглядный. По итогу, находясь в одиночестве с минуту, пока врач и Лермонтов отлучились, Романова осознала, что замок — и не один — можно отпереть.       Мучать. Пугать. Убивать.

У неё защита крепче, чем любая стена. Муж — возможно самый умный человек на планете. Деньги, много денег от почившей семьи, а недвижимости непроданной ещё очень много. У неё у самой есть мозг, умеющий хорошо думать. Осталось просто укрепить защиту, собрать свою армию, показать свой статус и натуру. Истинную натуру — жестокую и кровавую. Уважения и подчинения можно добиться разными способами. Мэри будет заставлять уважать и подчиняться страхом. У всех разные способы.

      Убивать. Мэрилин теперь может делать это, потому что может. Может выплёскивать свою ярость на людях, может решать их жизни силой слова, как делает это муж, может купить их молчание, и даже больше, за бесцень.       Почему больно должно быть только ей одной? Страдайте все, умрите все… Чужое счастье будет уравниваться с вызовом, чужое горе подтверждать, что не лишь одной ей больно…       Она не здоровый человек. Можно лишь только предполагать, что именно твориться в её голове. Мэри всю жизнь находилась в диалоге с Богом: то благодарила его, то злилась. Даже конкурировала с Ним. Она была Богомолицей — не счесть всех произнесённых ею молитв за её жизнь. А теперь она замужем за Бога.

Теперь она «имеет право».

— Даже если не получится, я оставлю тебе деньги. Пускай. Это всего лишь деньги. Моим условием, в случае неудачи, будет твоя жизнь. Я покупаю её за два миллиона. Если не возвращаешь моё зрение — отдаёшь свою жизнь.       И за кем теперь последнее слово?