С привкусом смерти

      В тесной «крысиной» кухне собрались все — абсолютно все — кроме, разве что, Пушкина. Тот куда-то убежал после недавнего происшествия, а искать его, собственно, никто и не собирался.       Фёдор вместе с Гончаровым спокойно рассказывали, как прошла их поездка, но если говорить начистоту, то по большей мере говорил Иван. Говорил, что они успешно заключили договор с Гильдией и что скоро перейдут к началу основных действий плана Достоевского. Среди всех присутствующих затерялась и маленькая фигурка Романовой, которая невзначай подслушивала их разговор; девушка не знала — просто ли её не замечают или искусно делают вид, но Фёдор и Иван говорили явно о тех вещах, о которых не стоит рассказывать посторонним. У неё даже проскользнула мысль, что они доверяют ей, но та быстро, почти моментально, испарилась. А потом они стали разговаривать про неё саму, словно Романова просто декорация и её тут нет — как будто и вовсе не существует.       А когда Лермонтов стал рассказывать про её приступы, благо не в подробностях, про процесс реабилитации, про большие успехи — девушке хотелось провалиться сквозь землю. Но так или иначе, она старалась запоминать всю услышанную информацию, хоть и понимала, что она ей вряд ли когда пригодится. Сама не до конца осознавала, почему так жадно слушает всех их диалоги.       В один прекрасный момент Романова поняла, что все её прекрасно замечали. Поняла тогда, когда Гоголь щёлкнул её по носу и заливисто засмеялся. Девушка сморгнула мутный морок с глаз и устало провела по щеке пальцами. — А прямо перед вашим приходом наша слепышка чуть не убила Пушкина, представляете? Это было так весело! Я уже даже придумал, как скрыть от тебя его убийство, Фёдор. Подобрал местечко, чтобы закопать тело.       Мэри вздрогнула от этих слов и инстинктивно опустила голову. Тонкие пальцы цеплялись за край стола, нервно его цапая, но девушка не осмеливалась что-либо сказать в свою защиту. Да и говорить было нечего… всё же, если бы не Михаил, то она бы точно убила Александра. А ещё совесть её молчала и от этого Мэри становилось жутко. Девушка истинно осознавала, что ничего бы не испытала от убийства этого человека. Но так… так не должно быть! — Это правда? — лаконично спрашивает Достоевский и выгибает бровь, — Что же такого он мог сказать, что… — он в задумчивости коснулся пальцами своего подбородка, — Что вызвал такой отклик в тебе? — Ничего, — на выдохе ответила девушка. — Вот как, — усмехается брюнет, — Тогда ладно. Но убивать своих же союзников не самая умная мысль, запомни. Постарайся держать себя в руках.       У неё за плотно сомкнутыми веками свет ядовито-красный. Походит на кровь. Лицо Мэри напряжённое, искажено гримасой отвращения, испуга, удивления. Не верит, что просто отделалась таким лёгким предупреждением. Она делает глубокий вдох и не спешит выдыхать.       Романова распахивает свои огромные глаза и одновременно с этим шумно выдыхает.       Её просчёт — в глазах, наверно, слишком отчетливо читается неподдельный страх или даже больше — моментный, но парализующий ужас. — Тогда пусть следит за своим поганым языком, — Мэри хотела бы, чтобы эти слова принадлежали ей, но слетели они с языка Лермонтова, — Прошу простить за столь резкие слова, господин Достоевский.       У неё от молчаливой паники повысилось давление и как следствие из левой ноздри потекла кровь. Тонкая алая дорожка потекла по губе, дальше по подбородку, а после капли затерялись где-то в воротнике тёмной майки. Мэри чувствовала это тепло от собственной крови и не спешила её стирать. Она улавливала этот тонкий металлический аромат от собственной крови и этот запах успокаивал её.       В голове словно щёлкнул какой-то выключатель. Из груди вырвался смех, который Романова даже не попыталась замаскировать, искоренить. Просто тихий смех, вибрации которого приятно ласкали грудь.       Всякий раз, когда она хотела кого-то унизить, ткнуть мордой в дерьмо — девушка смеялась именно так. Натянуто. Погано. Желчно. Жёстко. Но в эту минуту на периферии затуманенного злобой разума ей упрямо кажется, что смеётся она, скорее, над собой. И это чертовски плохой смех. Как из фильма ужасов.       Тот, который пробирает до костей. До мурашек на загривке. До противно мокнущих ладоней.       Рука Фёдора плавно потянулась к кухонному ножу. В секунду все присутствующие напряглись, но только не Достоевский. Не то, чтобы он боялся. Это не так. Но привычка держаться на расстоянии, бить исподтишка и оставаться при этом в тени, никогда не пропадёт. Тратить силы на использование дара не хотелось, а чем нож не орудие для защиты? Если Мэри свихнётся, то он просто напросто перережет ей глотку. Без сожаления, конечно. Явно не о ней ему нужно скорбеть. Но и убивать её он, отчего-то, не хотел. Возможно потому что сам сотворил из девушки такого… человека?       Нет, не человека. Скорее… демона. Сейчас в её мутных глазах горело что-то потустороннее, мистическое и явно не предвещающее ничего хорошего. Такие взгляды Фёдор часто видел в отражениях зеркал. Старых, разбитых, стёртых зеркалах.       Брюнет позволил себе короткую усмешку от собственных мыслей. Ему несомненно нравился «такой» взгляд своей супруги. Достоевскому доставляло удовольствие видеть в этой девушке самого себя. — Тебя бы устроила жизнь жертвы? — с лукавством спросила девушка. — Роль жертвы? — переспросил Фёдор, а в глазах мелькнула тень заинтересованности.       Странное волнение пронзило девичье сердце. Он почти впервые пошёл с ней на контакт. Ведь раньше, до всех своих внутренних и, возможно, внешних изменений, она вела мысленные монологи сама с собой. Отвечала в своей голове за Достоевского. А сейчас она мысленно решила, что не может упустить возможность поведать ему о том, что она чувствует. — Все люди делятся на две категории: те, кто доминирует, приносит нам боль и страдания, и те, кто принимает на себя роль жертв и страдает. Середины не бывает. Тебя бы устроило быть жертвой? — она елейно улыбнулась и упёрлась подбородком в обе руки. — Глупый вопрос и, конечно же, очевидный ответ — «нет». Я бы, скорее, отнёс себя к первой категории, а тебя… — Ко второй, — закончила Мэри за мужа, — Аналогично. Но так не может продолжаться долго и нужно что-то поменять. Отчего же теперь мне жалеть кого-то, когда никто не жалел меня? Почему я должна прощать тех, кто позволяет себе унижать меня? Я хочу поменяться ролями; если не с тобой, то с остальными, кто ставит себя выше меня.       Жертва. Мэри поняла, что она действительно всегда была жертвой. На протяжении всей сознательной жизни. Это словно бы какой-нибудь автор, который самолично решает, кому быть хорошим, кому — плохим, приписал ей эту роль. Но почему Романова должна ей подчиняться? Она всю жизнь находилась в кладезе одиночества, и всё, чего ей хотелось – быть кому-то нужной. Быть любимой.       Хоть кому-то. Хоть немножко. Девочка-жертва больше не может этого выносить. Она хочет, чтобы кто-нибудь заметил, оценил её, услышал, принял. И чтобы такое произошло ей нужно принять какие-то меры. А о их человечности и гуманности девушка будет думать в последнюю очередь. — Мудрое решение, да толку не будет, — устало протянул Фёдор, поднимаясь на ноги, — Ты всегда была слабой и останешься такой. Люди не меняются. Даже если ты станешь жестокой — это ничего не изменит. Лишь наживёшь себе больше врагов.       Мэри проводит языком и слизывает со своих губ кровь. Вздыхает и тоже встаёт из-за стола. — Наши методы будут отличаться, но когда я встану на одну ступень рядом с тобой, тебе придётся меня признать, — Романова гордо покидает кухню под удивлённый взгляд Лермонтова и смешок Гоголя.       Фёдор, поражённый таким заявлением, смотрит девушке вслед. Это был контрольный в голову, но раз карты были выкинуты её руками, он не смеет отказать в этой партии.       Достоевский с нетерпением будет ждать момента, когда Мэри, из маленькой язвительной и пугливой девочки, превратится в достойную супругу одного из авторитетов в преступном мире.