Навсегда

Он приехал двадцатого. Вошёл без стука и осмотрелся. Прислушался к гулкой тишине в коридоре. Чуть наклонил голову, сам не зная, каких ждёт звуков. Потом снял потяжелевший от декабрьской мороси свитер и бросил на пол. Застыл каменным изваянием рядом с корзиной для зонтов и выдохнул сизое облако пара. На втором этаже послышался шум, звон разбитого стекла и звучное: «Блять!». В этом доме ничего не поменялось. Сквозняк гулял по комнатам, разгоняя пыль. Старые половицы скрипели от каждого шага. Недоеденный девочкой-сиротой фикус стоял в углу, пока ещё не собираясь увядать окончательно. Дождь шумел в небольшом ведёрке, которое кто-то принёс из сарая. Ронан Линч ругался и разбивал всё, что попадалось под руку. Ничего не поменялось. Адам Пэрриш стал другим. Немного, но заметно. Уже не был таким угловатым, прикрыл новой стрижкой левое ухо и двигаться стал более уверенно. Самооценка болталась на уровне «всё не так уж и плохо». Улыбка чаще освещала лицо, а синяки перестали быть обыденностью. Он больше не шарахался от агрессивных людей, но и в перепалку с ними не вступал. Стал осмотрительным, но перестал быть пугливым. Самое главное — Адам больше не хотел сбегать из Генриетты. Теперь у него здесь был дом. Настоящий. В котором его любили и ждали. И сердце своё, кажется, он оставил в Генриетте, в руках парня, который не подчинялся правилам, жил в огромном полупустом доме и плевать хотел на тот факт, что первый этаж оккупировала девочка с копытцами вместо ног. Поёжившись, он подкрутил термостат и попытался согреть дыханием закоченевшие ладони, пока температура не поднялась до более приемлемого уровня. С губ сорвался тяжёлый вздох, а лоб прорезала морщина, когда снова загрохотало чем-то явно запущенным в стену. Двинувшись вперёд, застыл. Со стороны кухни выкатился мячик, следом послышался цокот маленьких копыт, и вот из-за угла выглянула Опал, рассматривая Адама своими огромными глазами. Он прижал палец к губам и улыбнулся, подмигнул заговорщически, мол, не порти мне сюрприз. Девочка кивнула, подхватила игрушку и порывисто обняла подошедшего к ней парня. Грохот на втором этаже повторился, заставив малышку вздрогнуть и умчаться прочь. Иногда Адаму казалось, что Линч окружает себя разбитыми, переломанными вещами, пытаясь самому себе доказать, что в нём самом не так много дыр, осколков и острых углов. Всё тщетно. Каждая смерть оставляла внутри новую трещину, расползавшуюся по остаткам его сгорающей души. Пришлось строить стены, защищаться. Ронан прятался от своих мыслей за шумной, сбивающейся в непонятный ритм музыкой, закрывал все эмоции на замок и хоронил в своих снах, отгораживался от социума щитом мудачества и абсолютного пренебрежения. Он подпустил близко так мало людей, да и те оставили его в одиночестве разбираться со всем дерьмом, оставленным после себя демоном. Половица скрипнула, издав звук сгибающегося под напором ветра дерева, и Адам замер, задержал дыхание и прикрыл глаза. Не услышал ли? Это ведь сюрприз. Они вообще договорились встретиться только на Новый год, да и то - Ронан должен был приехать. Линч не любил сюрпризы. Раздражался, как старый дед, и ворчал точно так же. Адам об этом знал, но удержаться не смог - соскучился. Стоя у двери, он почти не дышал. Как будто мог выдать себя, как будто едва заметное движение, вдох, выдох, простое кружение воздуха способно было издать оглушительный звук, слышимый во всём доме. Это невероятно. Но волшебство бурлило в особняке даже с исчезновением Кабесуотера. Оно будто текло по их венам, соединяя сновидца и мага невидимой, пресловутой красной нитью, позволяя ощущать малейший всплеск энергии. Адам не стал стучаться. Он прижался лбом к чуть шершавой деревянной поверхности, закрыл на мгновение глаза и толкнул. Вошёл в комнату. Разруха. Будто всё тут, включая осколки валяющейся на полу люстры, должно было служить сигнальным огнём, предупреждением - не подходи. Это было так в духе Ронана, что на миг перехватило дыхание. Адам и не подозревал, насколько сильно был не собой, пока не оказался в спальне Линча лицом к лицу с тем, какой хаос остался после урагана поисков затерянного короля. - Это так печально, правда? Так, блять, жалостливо, что даже меня тошнит, - Ронан сидел у стены. Вытянув длинные ноги, прислонившись бритым затылком к стене и смотря прямо перед собой. Ему не нужно было поворачивать голову или спрашивать. Он знал, кто вошёл в его истерзанную внутренним злом спальню. - Ага. Прямо-таки памятник депрессии. Когда ты умрёшь, я буду водить сюда экскурсии для психоаналитиков, - он сделал пару шагов и сел рядом, ощущая пробирающийся под кожу холод вымерзшего дома. Адам создание теплолюбивое. Всегда таким был. Хотя, отец, не пустивший его на похороны матери, рассказывал, что Адам Пэрриш больше похож на бесчувственного хладнокровного монстра. - Как ты это сделаешь? Вены, петля,пуля? - Иди нахрен, Пэрриш. - Чего и тебе желаю, Линч. Разговор не клеился. Тишина давила. И всё было так, словно вот сейчас в комнату войдёт Ганси и попытается провести им очередной сеанс групповой терапии для сплочения команды и поднятия боевого духа. Ни один из них не признавался, что это помогает. И не признается впредь. - Новая стрижка. Ты не говорил, - голос Линча совсем не отдаёт досадой или обидой. Неа. Адам не обязывался докладывать о каждой минуте своей жизни. - Надеялся, что тебе понравится, - коснувшись слухового аппарата, спрятанного под зачёсанными на левую сторону волосами, Адам не казался смущённым, хотя явно таким и был. Ронан не собирался извиняться. Ему нравилось. Чуть раздавшийся в плечах Адам, выбритый правый висок, лёгкий румянец на скулах, подрагивающие длинные пальцы. Он бы бесконечно долго мог перечислять все детали своего поклонения Адаму Пэрришу, но был риск попасть в психушку или к экзорцисту, ведь в столь запущенной одержимости либо окончательно съехала крыша, либо из преисподней выбрался крайне заинтересованный в Адаме демон. - Почему ты здесь? Он боялся, что случилось что-то, что не исправить ни деньгами, ни связями, ни разговорами. Ронан Линч не любил проблем, с которыми не мог разобраться. Именно поэтому достаточно долго сопротивлялся своим чувствам, которые казались неуместными и слишком зацикленными. Смотреть на Адама, спорить с Адамом, подкалывать Адама. Это как любовь к апельсинам, на которые у тебя аллергия. Нужно сначала выпить таблетку, а уже потом съесть четвертинку дольки. Нельзя было приближаться, потому что пропадало дыхание, зудела кожа от невозможности коснуться так, как хочется, и внутренности словно превращались в горячую кашу. - Скоро Рождество, - тихо ответил Адам, пожал плечами и улыбнулся, вдруг протягивая к нему руку. Он был дома. Понимал, что стал свободнее, что мог не возвращаться, но так сильно тянулся в этот старый, наполненный снами дом. Агрессия Ронана, которая окружала его невидимым щитом, больше не пугала. Она была не такой, как отцовская. Живая, кипящая изнутри энергия, совершенно не опасная для него. Адам Пэрриш знал - достаточно одного прикосновения, чтобы она успокоилась. Сжав его пальцы, Ронан выдохнул и прикрыл глаза. Подполз ближе, почти не чувствуя, как слегка задирается футболка, уцепившись за неровный паркет. Положил голову на грудь Адама и прижался к ней щекой, ощущая тепло и спокойствие. Адам был его спасением. Его идолом, которому можно было молиться и днём, и ночью. Если бы Адам позволил, Ронан ежечасно приносил бы ему дары. - Спасибо, - Ронан почти шептал. Ведь почти забыл это слово. Кажется, после смерти отца, он даже цензурную речь вспоминал с трудом. С Адамом приходилось быть осторожнее. В словах, действиях, жестах. Потому что не хотел пугать и напоминать о трейлерном парке. Та клетка из прокуренных стен и сваленной в мойку посуды должна была остаться в прошлом, похороненная вместе с матерью Адама. - Ты мог быть на её месте, понимаешь? Адам не сразу понял. В его воспоминаниях отец остался чёрным, слишком мрачным пятном, а мама едва заметной тенью. Он любил её. Разве сын не любит мать, пусть она и не может защитить его? Но смерть пришла ожидаемо, и Адам слишком часто звал её, чтобы быть шокированным. Скорбь мягким снегом осела в сердце, но не причиняла боли. Видимо, поэтому Пэрриш не сразу примерил на себя случившееся. Страх Ронана заставил подсознание всколыхнуться, подкинуть картинку того вечера, когда кровь стекала по щеке, а в левом ухе образовалась гулкая непроходящая тишина. - Не надо. Просто прекрати, - чуть наклонившись, Адам провёл пальцами по макушке Ронана, огладил затылок и чуть сильнее прижал Линча к себе. - Скоро Рождество. И я здесь. И когда-нибудь вернусь навсегда. Это словно буря. Шторм, сносящий на своём пути любые преграды, сметающий их. Осознание того, что Адам больше не бежит, застигло Ронана врасплох. Он не ожидал от себя такой реакции. Сердце на миг всего замерло, будто тоже испугалось, а потом глухо ударило, через секунду сбиваясь в тахикардичный ритм. Ронан Линч дышал Адамом Пэрришем, жил ожиданием. И знал теперь - каких-то пять лет, и он будет просто жить. - Навсегда? - Навсегда. Он приехал двадцатого. И уехал спустя семь дней. Оставив в Генриетте ниточку, которая приведёт его домой. Оставив в Генриетте свою жизнь. Оставив там себя и возможность вернуться.