Я помогу тебе жить

      Холод. Холод, что пробирает до самого сердца. Отдающийся болезненным ощущением того, что руки от пресловутого "могильного" мороза будто покрылись трещинами, пульсирующими отчаянно, перетягивающими кожу так, что едва можешь согнуть пальцы. Поначалу нежный мороз окутывает чудесным запахом, дозволяя испытать лёгкую бодрость от гуляющего по телу холодного ветра, что остается льдинками на кончиках пальцев, тающих быстро, смягчая кожу водой. Но со временем счастье и спокойствие от этого нежного и щекочущего ощущения исчезает, так же, как и тепло от тающих снежинок, и уже прибавляешь шаг, всерьёз опасаясь, что если ты не успеешь укрыться в доме, в тепле — обратишься куском льда. Кончики пальцев деревенеют, даже в защищённых тёплых сапогами или перчатках. И уже кажется, что ветер обхватывает огромными ледяными ладонями, сдавливает немилосердно кожу, и в невидимые раны запускают жидкий, стекающий к сердцу холод. Как бы ты не тёр руки, как бы не укутывался — лёд беспощаден. Он будто в насмешку начнет прокалывать ни с чем не сравнимыми иглами твою кожу. Кровь не выступит от подобных "колючих ран", однако же от этого еще больнее, не дозволяя и капле тепла помочь замерзающему телу.       Повезло тем созданиям, чьи костлявые тела укрыты шерстью. Однако же они так же мёрзнут, пусть и медленнее, не находя спасения от ледяного духа, нередко именуемым «Смертью», отправляясь на покой в холодных, острых сугробах. Их шкуры покрывались сосульками, что только болезненно тянули вниз и так сбившуюся в клочья шерсть. Погибель зверей была долгой и мучительной. Они ощущали, как их конечности промерзали, будто распарываясь от разрезов ножом, но не могли вновь предпринять попытку согреться. А потому они ждали, когда же наступит так медленно и болезненно подступающая смерть, напрасно пытаясь подняться, дабы разогреться, ощущая острые как кинжал зубы вечной зимы.       Но во много раз было болезненнее чувство голода, что охватило весь их маленький мир. От него было не спрятаться, как от холода. Ибо от мороза ещё есть шанс уцелеть, укрыться, если сумеешь дойти до другой части Подземелья - что было крайне трудно, ибо стража готова была разорвать в клочья каждого, кто посмеет подойти к границе без искомого Их Величеством человека. И от этого погибали абсолютно все, в утеплённых шерстью шубках или те, кто ранее холода не мог ощутить. Голод ломал тела и разумы. Голод обращал крохи оставшейся осознанности в ничто. Безумие охватило всех, изничтожив мораль, понимание да и, по сути, все так необходимые остатки рассудительности, сопутствующие состраданию.       Сейчас, в самой дальней части морозной локации, из глубины леса, доносится рычание с ужасающим ревом. Два оголодавших монстра вконец потеряли рассудок. Осталось лишь невыносимое, заманчивое желание наполнить желудок хоть чем-то. Кора и то была обглодана с деревьев, корни местами выкопаны из-под толстого слоя льда и тяжёлого снега, и вот уже и травоядный, добрый когда-то монстры, символ светлого Рождества, готов был вступить в битву с целью достать такое желанное ему мясо. И была не важна цена, которую он заплатит в погоне за искомым для выживания. Была лишь пелена перед глазами и навязчивая мысль добыть хоть кусок так необходимой пищи, заполнить ноющую и режущую боль в желудке.       Гифтрот уже не оправдывал свое имя. Все праздничные подарки были разворованы и съедены им самим. Несъедобная гирлянда не утолила голод, однако же была искромсана острыми клыками и проглочена, забив желудок горечью на пару дней. Оленья шкура, ранее пушистая и теплая, лоснящаяся и мягкая, плотно облегала скелет, свисая вниз колтунами и сосульками. Ребра были видны при каждом его вдохе, ноги его дрожали от усталости, пасть раскрыта и из неё капала на снег слюна, которая уже казалась на вкус горькой как яд. Перед глазами было мутно, но он не отводил их от увиденной точки, живой бьющейся души. От ноздрей шёл едва заметный пар, ибо его тело было едва живым от холода. Даже этот ранее могучий зверь с короной из рогов, как у зимнего царя, сейчас был истощён. Желудок, по ощущениям, уже начал переваривать сам себя, и кислота стала проедать мышцы, вот-вот пройдя дальше, оставив зияющую рану на животе. Его рога были покрыты желтизной и корками засохшей крови. Видно, ранее встретил пару жертв, покончив с их жизнями и муками голода, на время вернув себе силы. Очистить их он не сумел, ибо окунаться в снег не было ни желания, ведь это означало неимоверный холод с последующим обморожением, ни сил. Да и к чему? Пусть встречные ему сразу узнают свою участь. Как и новая жертва, что была выслежена и атакована им. От предвкушения рассудок помутился.       Такой же голод преследовал и существо перед ним. По-другому его теперь и не назвать. Лёдошляп, крайне "самовлюбленный", на деле закомплексованный юный монстр, сейчас превратился в страшное создание. Его шляпа теперь была покрыта трещинами. Прекрасная и горячо любимая шляпа, которой он дорожил, была загрязнена, и от былой прозрачной чистоты не осталось и следа. Такая же безобразная, как и его рассудок теперь. В каждой трещине была видна кровь. Она будто венами оплела его украшение, занесенное снегом. У её хозяина не было времени на то, чтобы привести в порядок ранее значительную деталь. Теперь куда больше внимания уделял он отросткам на локтевых сгибах и спине, что стали его оружием - острыми пиками, защищающими и атакующими. Его клыки из льда были остры, а светящиеся огнями синие глаза полыхали желанием. Желанием утолить голод.       Магии у них не осталось. Их тела были истощены, их души более не могли создать даже слабую атаку, а потому бились чем могли. Гифтрот бил копытами, стараясь дотянуться клыками неправильной, аномальной челюстью до противника, даже не ощущая, как по боку бежала его собственная кровь. Боль перекрылась пониманием, что останется лишь один из них. Уже было поздно отступать, от решающей судьбы битвы теперь не сбежать. Остаётся лишь сопротивляться до конца, добившись ещё одного дня жизни. Нет, не жизни. Возможности существовать. Лишь одного день, после которого всё повторится вновь. Их схватка казалась вечной. Силы стремительно покидали ослабленные тела, но сдаваться никто из них не желал. Итогом была лишь смерть. Своя или противника.       Вскоре лес огласился придушенным, скрипучим рёвом, а после всё затихло. Как видно, один из них не сумел дожить до заката. Ледяные глаза потухли, тело свесилось, ноги поддёргивались в чужой хватке, конвульсивно и уже бессмысленно.       Олень тяжело стоял на снегу. Схватка была суровой, не дающей и мига для осмысления. И лишь потом, когда он потянул клыками на себя ещё дышащее тело, он взревел, поняв, как слеп был в своей отчаянной борьбе. Его враг был изо льда, с легкой примесью магии, стремительно исчезающей из тела, в котором не было и клочка мяса. Старания оказались напрасными. От замерзшей воды толку не было. Сил для добычи новой жертвы не было, а значит желудок будет всё так же пуст, а раны, глубокие раны на боку, не смогут получить лечение от магии. Он сам обрёк себя на мучительную, голодную смерть.       Слабые и тонкие копыта дрожали, всклоченная ещё больше шерсть обвисла кусками на боку, голубые глаза монстра медленно затухали. Он осел на холодный снег, среди обглоданных деревьев, положив могучую голову на копыта, тонкие и потрескавшиеся от холода, закрыв обрамлённые пушистыми ресницами глаза, ощущая, как продрогшее тело кусает мороз. И уже приготовился к погибели, закрыв глаза, ощущая возросшую слабость, как вдруг услышал хруст снега. Едва уловимый, показавшийся ему громким из-за резкой боли в голове. Он поначалу думал, что его больному разуму показалось, но услышал голос: — Не волнуйся. Сейчас я прекращу твои мучения.       Тяжело вздымались бока. Сердце заколотилось, с гулким звуком отбивая ритм о ребра. Он знал этот голос. Но даже погибая, Гифтрот не хотел быть съеденным. Он отчаянно сражался за еду, а его же сейчас и съедят?!       Монстр положил руку на его бок, погладив, удержав, когда олень попытался встать на дрожащие, израненные ноги. На голову положили ладонь, прижались лбом к его боку, как бы прося прощения за то, что участь проигравшего достанется только что победившему, что чудовище поймало его. А после последовали самые страшные мгновения бездействия. Тихо прошептав слова упокоения, обещая, что его будет ждать иная, лучшая, но загробная жизнь, уронив пару слёз на шерсть, отодвинулся. Поглаживание ладонью бока, худого и болезненного, в последней ласке.       Ни единого звука, что описывают как визг ветра от тесака, он не услышал. Лишь ощутил жуткую, секундную боль, за которую успел понять, что теперь уж он не сможет увидеть тех прекрасных времен, что были до восхождения королевы.        Кровь окропила землю, быстро впитываясь в снег, причудливыми узорами расплываясь. Голова умерщвленного тела откатилось в сторону. Голубые как небо глаза с ужасом были распахнуты, выражая крайнюю боль. Бока больше не вздымаются. Больше тот не будет ощущать холод и голод. Тело ещё несколько секунд дёргалось в крепкой хватке, переживая остатки нервных судорог, но крепко удерживаемое, и в последний раз обмякло.        Палач сжимал в руках топор, находясь возле туши, всего несколько мгновений держа ладонь на чужом боку, зарывшись в клочками свисающую шерсть. Времени на большую жалость у него уже не было. Совсем скоро жуткие псы-стражники учуят запах пьянящей крови и свежей плоти. Он осел на колени, принявшись срубать с постепенно деревенеющего тела, утратившего крохи тепла, куски мяса. Топор дробил кости, мастерски попадая по хрящам. Было и у него время попрактиковаться, обучившись этому делу. Голод он также ощущал. Хотя, впрочем, он бы не старался так лишь для себя.       Вот уже одна нога была отделена, вот вторая. Но на третьей услышал он вой издалека. — Почуяли, собаки — то ли выругался, то ли уточнил для себя монстр, торопливо схватив добытое за копыта, потянув к себе, оставив после алый след, и скрылся меж деревьев.       Стражники ледяной пустыни появились спустя несколько мгновений. Это были уже совсем одичавшие монстры, передвигающиеся на всех четырех лапах. Они с жадностью накинулись на лежащую тушу, разрывая по-дикому мясо, даже не пережевывая куски, изредка рыча друг на друга, ревниво прижавшись носами к еде, стараясь урвать как можно больше, ведя себя будто дикие звери. Их клыки пережёвывали хрупкие кости, хрящи и ткани, обращая всё в единую кашицу. Сейчас, перемазанные кровью, они напоминали чудовищ из сказок. Но кто же их осудит, если остатки выживших в подобные мгновения ведут себя дико? Куда важнее им полный желудок, чем наполненный больной пустотой тело и рассудок.       Скелет в это время был уже дома. Душа бешено колотилась, а рука нервно впилась в плоть, оттягивая шерсть. От того, что он потратил драгоценную магию на телепортацию с достаточно большим уловом, кружилась голова. Его магия восстанавливалась неохотно. Но долго он не стоял на месте. Потянув обрубки за собой, он водрузил их на стол, отойдя, давая полюбоваться на добытое (впрочем, не чувствуя себя от этого в порядке, так как навязчивые мысли о том, что это чудовищно, после каждой охоты сдавливали его), но больше не смея мешать. Кухня — маленькое королевство его брата, в которое он вмешиваться не сколько не мог, сколько не желал, позволяя творить тому, ради которого и были все ужасающие старания.       Папирус, его брат, помогал ему лишь своим присутствием. По правде, если бы не он, Санс давно бы перестал сражаться и заперся бы в своей доме в ледяных оковах, не видя смысла в том, чтобы держаться в разрушенном мирке, из которого не будет спасения. Он стал ему якорем, держащим на плаву. И пускай по обыдию причину жить сравнивают с чем-то лёгким и тёплым, никак уж не якорем, именно так он себе это и представлял. Якорь помогает не уплыть бесконтрольно и затеряться в пелене тумана или огромных, сшибающий и обволакивающих волн. Его якорь даёт понять, что есть ради чего существовать, утягивая за собой вперёд, позволяя сохранить самообладание, возвращая трезвый ум, в моменты ненастья помогая оставаться в уютной бухте.       Когда Папирус был ещё мал, Санс сшил ему костюм. Длинный шарф, концы которого развевались на ветру, создавали плащ как у любимого супергероя в комиксе. И его брат хотел стать героем. Старщий брат не смел отказывать своему обожаемому брату стать им для всех, скупая всё для обучения, проводя как можно больше времени с мальчиком на тренировке. Вот только жаль, что наставница храброго юнца так и не решилась развивать в нём силу и талант, отмахиваясь от его простодушия и "слишком большим духом пацифиста" . Но разве она не такая же? Ведь и она сама когда-то не хотела убивать никого… Взять хоть в пример человека, с которым пыталась завязать диалог и отпустив, когда то сбежало. Едва не устроила мир с этим человеческим дитя, седьмой душой или отродьем, как называли его некоторые монстры.       Человеческое дитя Фриск прошло весь их небольшой мир, убив их короля, раздав всем монстрам ложные надежды, бессердечно разбив их, и… Исчезнув, оставив за собой новых друзей и развернув жестокую войну. Его ждали. Но год сменялся годом, а после уж и не осталось шанса мечтать. Человека начали проклинать, не пытаясь понять одну простую истину...       После смерти Азгора на трон взошла его теперь уже вдова — Ториэль. Но она, будучи непозволительно - в их случае, как считали многие - добросердечной, издала новый указ: «-Каждый человек, что попадет сюда, должен быть… Проведен до замка в целости и сохранности дабы его отправили домой». Конечно же, после этого она не пробыла и трех дней на троне. Разъяренная стража во главе с Андайн подняла мятеж, не вынеся потери своего наставника и короля, напав на Ториэль, заставив её отступить, вновь заперев в Руинах. Монстры были кровожадны, избавляясь от всех, кто посмел встать на их пути, поддерживающих изгнанную, не желавших расстаться с дарящей надежду самим построить своё счастье, королеву. Весь путь до трона у главы королевской гвардии был окроплен кровью. Её доспехи пропитались ею, её улыбка теперь выражала кровожадность, её глаза стали будто звериными, с алым проблеском.       Андайн, едва лишь сев на трон и подняв новый флаг, мгновенно издала указ о том, что каждого человека, попавшего сюда, должны убить как можно мучительнее. Ей же нужно было преподнести лишь их головы и душу. Кто не сделал бы этого — был бы убит невероятно преданными стражами за неподчинение и предательство.       При её правлении стало куда холоднее. Ядро, машина, что поддерживало жизнь в их подземном мире, едва работало, а после и вовсе прекратило проявлять признаки активности, создав аномальную погоду. Но голод убивал всех жителей быстрее чем холод в Сноудине, чем невыносимый жар, превративший Хотлэнд в пустыню с рассыпающимися камнями и Водопадье в одно огромное озеро, вышедшее из берегов. Из-за отсутствия энергии от ядра не было и шанса вырастить что-то, дабы приготовить еды. Даже человеческий мусор больше не лежал грудами на земле. Что же касалось дворца — о том, как там было, никто не знал. Никто не смел приходить к королеве без человеческой головы и души, а значит и спросить "что нам делать?" не сумели бы.       Впрочем, иногда к ней пытались дойти вконец обессилившие монстры с мольбами смиловаться, но были отосланы, так и не сумев дойти до тиранши. Хотя Санс знал, что мольбы та все равно не услышит, даже если скажешь ей о их бедственном положении в лицо. На себе, Хоррор в давний первый месяц голода ощутил то, как изменилась его подруга. Конечно же, младшему брату он об этом не рассказал.       Папирус оставался в неведении о наступившей катастрофе ещё очень долго. Мясо он думал, что брат так же покупал. Он не знал, что Санс стал сам ходить за продуктами отнюдь не из-за желания побороть присущую ему лень. Что истинная причина, по которой он теперь не видит Андайн была не в навалившихся на бывшую наставницу обязанностями королевы, а от желания старшего брата защитить его. Не знал он даже того, что старший не позволяет ему выйти на улицу одному не из-за того, что хочет гулять с ним, даже перестав ходить к Гриллби. И он бы продолжал верить, что их жизнь осталась прежней, если бы не один случай проявленной часто излишне большой наивности, за который отплатил сполна.

***

      Одним утром Папирус решил сам навестить свою «занятую» подругу. Даже подарочную кость вновь завернул в алую ленту куда более прилежно, как подобает для подарка королеве, а новая порция спагетти была разогрета до болезненного жара. Поднявшись наверх, к дальней части деревни, к краю их острова, скелет, к недоумению, не увидел Лодочника. Это уде было необычно, ведь таинственный монстр всегда умудрялся быть там, где его ждут. Но на сей раз Папирус простоял там пять минут, а его все ещё не было. Тогда он подошёл к границе с Водопадьем, посчитав, что прогуляться тоже не мешает, и впервые не увидел туман. Туман, появившийся от конденсата холодных земель Сноудина и влажного Водопадья как он помнил, был всегда. Он насторожился, но тут же успокоил себя тем, что вечно бросающий в воду лёд волк решил взять отпуск. Крайне наивно. Впрочем, он не знал принцип работы Ядра и того, что пес кидает круглые сутки лёд в воду не от скуки.       Лишь когда он дошёл до моста из цветов, понял, что земля под его ногами до сих пор покрыта снегом. Хруст тонкого слоя снега сменился хлюпами воды и треском льда лишь у деревушки Темми, поразительно не окутанную громкой и оживлённой музыкой. Тогда он и осознал, что…       Было тихо. Слишком, будто не по-настоящему, оглушающе тихо.       Эхо-цветы не произносили вновь мечты приходящих сюда, пронося тихий шепот до самой границы. Больше не бежала клокочущая вода с сопровождением шороха человеческого мусора, а с каждым шагом он видел всё хуже. Каменные коридоры всегда освещали цветы, но теперь их не было. Были вырваны все, что произносили хоть слово о мечте и поверхности ещё по приказу новой королевы в самый первый день её правления. Мрак пугающей, плотной стеной, восстал у него на пути, будто живой. Видно было, как тот черными лучами охватывает всё больше пространства и медленной, хищной поступью приближается к нему. Но скелет лишь сжал руку в кулак. Он будущий член королевской гвардии, и тьма ему не помеха! Подняв выше тарелку с угощением, выпрямив спину, упрямо смотря вперед, сделал шаг.       Тьма была непроглядной. С каждым шагом ему казалось, что он на деле ходит кругами. Для этого Папирус водил ладонью по каменным сводам, стараясь шагать как можно громче, дабы скрасить эту пугающую, оглушающую тишину, от нервного опасения тихо насвистывая себе мелодию. С каждой минутой он приближался к границе с Жаркоземьем. И когда он вновь сделал шаг, поскользнулся. Нога съехала по влажной траве, а поскольку не за что было ухватиться, Папирус упал на землю. И тут же ощутил, как вода обволокла его по ребра. Поначалу не поняв, в чем дело, он запаниковал, молотя ногами, пытаясь избавиться от невидимого врага, инстинктивно схватившись за землю позади, пытаясь подтянуться. С первого раза не вышло. Грязь не могла удержать его вес, клочьями разрываясь и оставаясь грязью в ладонях. Молотя ногами, скелет сумел перебороть страх, подумав и за долю секунды создав под собой кости. Оперевшись на одну ногой, он сумел оттолкнуться и выползти на клочок суши. Смотря перед собой, он переводил дыхание, всё так же зарываясь пальцами в почву. Отчего-то создать магическую атаку получилось с куда большим трудом, и его голова закружилась.       До сих пор везение было на стороне высокого скелета. Юный гвардеец прошёл почти весь путь по единственному, незатопленному чёрной водой клочку земли на краю тропинки. Остальное же скрылось, было уничтожено затхлой, стоящей водой. Эхо цветы смыты, фонари скрыты под темной водой. Всё Водопадье превратилось в одно большое озеро! Папирус непонимающе осматривался, пытаясь отыскать кристаллы, что сияли во мраке. Хотя бы один уцелевший цветок. Но вокруг была лишь вода.       Дела в Жаркоземье обстояли не лучше. Каменные глыбы обрушились в песок, от земли шёл сильный жар, а подошва на его сапогах начала сгорать. Понял он это лишь когда почувствовал сильную боль. Сгоревший кусок ткани прилип к костям. Запаниковав, страж поспешил к лаборатории, передвигаясь большими прыжками. Добежав к лаборатории, он забарабанил в привычной манере по дверям. Обычно после этого можно было услышать грохот, торопливые, неуклюжие шаги и на пороге появлялась вечно заикающаяся от смущения, привычная в своей нервничающей манере, Альфис. Но сколько бы не улыбался он сейчас, смотря в одну из камер слежения, и как бы громко не стучал по железной, раскалённой двери, ответа так и не раздалось. Вконец Папирус начал стучать уже ногами, выбив этим, пусть и ненароком, тяжёлую дверь.       Первое, что он увидел — это тьму. В комнате было темно до такой степени, что сперва подумал, будто это просто черная ткань застыла на входе. Но вскоре, когда он зашёл и пригляделся, увидел красную мигающую кнопку. Подойдя к ней, скелет крикнул вглубь лаборатории "Доктор Альфис, у вас что-то сломалось!" и поднял в руки прямоугольную машину. На разбитом экране неизвестного ему датчика было выведено: «Тревога, дисбаланс ядра. Полное обесточивание через…». Конечно же, последние цифры и были на том месте, где сияла огромная трещина. Но ведь учёная не могла позволить такого! Ядро? То, что поддерживает, если он правильно помнил по объяснениям Санса, жизнь в подземелье?       «Что же произошло?». Отчего-то в душе появился страх.       Папирус и сам не мог понять отчего, но он ощутил сильный страх. Он не понимал, что послужило причиной его появления, ведь он стоял в лаборатории, в помещении, в которое заходил довольно часто, которое было проверено временем, в которое он заходил порой, чтобы получить новые комиксы от Альфис. Однако он стоял, не в силах сделать и шагу, а душа в груди бьется бешено, будто у кролика. Сил хватило бы лишь на то, чтобы развернуться и на дрожащих ногах поспешить обратно, откуда пришёл.       Но пусть Папирусу и было страшно от чего-то, он не отступил. Дойдя почти до конца темной лаборатории, зажёг свет. Тот несколько раз замигал, а потом со звоном разбившегося стекла от лампочки погас. Резкий скачок напряжения от барахлящего запасного генератора не выдержал резкого запуска системы, и электричество исчезло окончательно. — Альфис! У тебя экран мигает! Что-то случилось? — В ответ ничего. Его голос отразился эхом от стен — Тебе помочь? — Полная тишина, что не послужила ответом — Альфис?       Из лаборатории он вышел подавленным. Вызвав одну из своих сияющих фонарями атак, что держались совершенно не долго от неизвестно почему присутствующего в теле магического истощения, он увидел разгром. Обычно сложенные в аккуратную кучу тарелки от лапши быстрого приготовления были рассыпаны по полу. Пакет с собачьей едой, прислонённый к рабочему столу, разорван и кусочки пластика были по всему полу. Холодильник перевернут и проткнут чем-то, будто когтистая лапа пыталась открыть его. Это он понял по дыре в дверце размером с кулак. Навело его мысль о копьях наставницы. Но как эта мысль пришла, так и ушла, когда он увидел тела.       Тела изуродованных монстров рядом с местом, где раньше был пакет с едой. Тела тощие, с обвисшими клоками шерсти и слипшихся перьев. Они все выглядели такими измученными, ибо еды не было, а выйти из Лаборатории не вышло, что обрекло их на жуткую смерть от голода. Их многочисленные пасти были раскрыты, и в них ползало нечто. Белые опарыши просачивались через их сгнившую плоть, выползая из глаз, из носа и рта, добавляя ужас этой картине, что разрушила детский разум скелета. Мутанты Альфис, что остались после эксперимента, потеряв кормилицу, не пережили долгий голод. О них некому было позаботиться.       Папирус пулей вылетел оттуда, закрывая рот ладонью, но это не убрало ощущения того, что и у него будто в горле ползали отвратные черви. Он отчаянно пытался позвонить Сансу, но сигнал не работал, не позволял позвать на помощь. Оставалось лишь как можно скорее добраться до дворца Андайн и предупредить о совершенно чудовищном нападении.       Лифт работал неисправно. Он несколько раз даже завис, и скелет с опаской думал о том, что сейчас полетит вниз вместе с кабиной. Складывалось ощущение того, что тросы лифта тянут вручную. Но, к его облегчению, пол лифта содрогнулся, оповещая о прибытии. Двери со скрежетом раскрылись. Возросшая жара Хотлэнда окружила его. Забежав в отель так обожаемого им Меттатона, не оглядываясь, влетел в следующий лифт. Быть может, это сделал он не зря. Ибо увидев он то, что его кумир делал, не сумел бы больше с упоением ждать новый выпуск - на деле старый, просто записанный его братом для поддерживания иллюзии порядка.       Во дворец он вбежал, преодолев длинные коридоры старого дома Азгора, увидев, как в их признанном всеми музеи надежды стало пыльно. Душа всё ещё колотилась от увиденного ужаса, и от этого на глаза готовы были навернуться слезы. Неужели Андайн не знает, что с их учёной приключилось нечто ужасное? Что во всём Подземелье творится что-то действительно плохое? Но минуя длинные коридоры, так и не сумел попасть во дворец.       Санс знал, что их зазнавшаяся подруга, теперь уже королева, слепа и жестока. Он видел, как монстры превращаются в чудовищ, как не сумевшие дожить до рождества детишки и жители преклонного возраста просто падали на землю от холода или от ран чьих-то клыков. Но он не мог им помочь. Обычно, к тому времени, как кто-то их найдет, они уже оказывались мертвы. Старший скелет ощущал, как голод берет вверх над их разумами, утягивая в бездну, в самую пучину безумия. Но только после того, как вернулся домой, застав брата, осознал, насколько та изменилась.       Андайн, может, недолюбливала Санса. Возможно, было за что. Но в его брате души не чаяла, оставляя вечным новобранцем, проводя с ним непозволительно для главы королевской стражи драгоценное время. Она была как неудержимая до разрушений энергичная старшая сестра, утягивающая ученика во все свои эксперименты и проделки. И Папирус охотно шёл за ней, иногда играя роль разума своей наставницы, но в основном если и делал то, что считал небезопасным, то только от желания показать, что он прилежный ученик и будет слушаться. Ведь он уже легко осилил готовку и головоломки. Даже собственные путаницы придумал и установил! Однако, Папирус и не упрашивал её заняться настоящими тренировками, отвлекаясь на зачастую горящие спагетти, проводя время со своей подругой. Санс же только шутил, понимая, что Андайн не пускает младшего на тренировку от того, что печется о нём. Конечно, меньше, чем старший брат, но всё же по-своему, со всей отдачей и упорством. И это было забавно. По правде, Санс даже поначалу беспокоился, что девушка отвлечёт всё внимание младшего к себе. Но они были друзьями. Хотя… Их всех можно было назвать семьей. Всех монстров Подземелья. Одной большой семьей.       Однако же все мысли о семье рассеялись, стоило ему подняться в комнату братца и сдернуть с сжавшегося, трясущегося и рыдающего комочка одеяло…

***

— Привет, Санс — поприветствовали его. Скелет с окровавленной, полной поломанных зубов челюстью улыбался ему. Всё так же привычно широко, заразительно, широко раскрыв челюсть, что не сумела зажить, служа вечной травмой. — Здоров — водрузив на стол добычу, скелет тут же приготовился слушать замечания о запачканном кровью столе, беззлобно фыркнув.       Его брат, к счастью, не сильно изменился в некоторых вещах. И, честно, Санс боялся ухудшения его психического состояния. Узнав о том, что они едят других монстров, потерявший магию животных, младший никак не отреагировал. Лишь усмехнулся - что не особо различалось в вынужденном оскале - и он вновь развернулся к плите, варя свои спагетти, проронив что-то на подобии: «я знаю. Времена меняются». И Санс понимал, что это не нормально. Но что он уже мог поделать? Его брат всё так же строит головоломки, всё так же готовит любимое блюдо, всё так же просит сказку на ночь и ждёт рождественского чуда. И поэтому старший довольствуется малым, стараясь сделать так, чтобы брат всегда жил в достатке и сохранял хотя бы крохи разума. И если раньше это касалось обучения - в частности, приносимых большого количества книг - то теперь он особо заботился о том, чтобы у того был достаток магии. А для этого нужно есть куда чаще одного раза в четыре дня. И Санс искренне старается его прокормить.       Они пробовали выращивать что-то в доме. Но это не удалось. По простой причине - оттого, что растениям нужен был свет, которого у них, из-за сломанного Ядра, больше нет. После они перешли на сплошное мясо, разве что изредка удавалось найти корешок или лист. Многие ёлки были ощипаны ими, да разве прокормиться обоим на этом?       Почти всегда находясь в магическом истощении, Санс всё так же продолжал улыбаться и шутить, дабы расшевелить своего брата. И это работало. Шутливая ругань, мягкие объятия и улыбки поддерживали слабый огонек надежды, огонёк, который не должен погаснуть, дабы они не стали одуревшими существами, что пытались выцарапать их из стен дома.       В их дом часто пытались пробраться. Ломая двери и окна поначалу, уже отнюдь не дружелюбные соседи встречали стену из костей, что выносила незваных гостей резким ударом подальше. Наутро после одного не особо приятного происшествия братья заколотили двери и окна досками. Выбирались с помощью телепортации старшего, что было куда безопаснее. Кто знает — вдруг на пороге их вновь поджидает некто с тесаком. Хотя с одним таким палачом Санс уже успел познакомиться, забрав трофей — тесак, с которым никогда не расставался. Когда они оказывались в другом месте, как можно дальше в лесу Папирус в привычной рутине шёл настраивать головоломки, а скелет усаживался за свой пост, пытаясь поспать как в старые добрые времена, восстанавливая утекающую из тела магию. Разве что он обучился спать чутко, реагируя на каждый шорох, стараясь находиться недалеко от брата.       А однажды, когда многие монстры одурели от голода, вновь произошло чудо — в Подземелье упал ещё один человек.       Дрожащая от холода худая девочка в сиреневом, грязном, разодранном платье. Её волосы прикрывали плечи, а моляще сведенные брови в мгновение разозлили скелета. Она только попала сюда и уже надеялась на чудо и спасение, уже напугана и ждёт когда прогонят злых чудовищ с пути лишь из-за её милого вида? Что её согреют и накормят, доведут до границы чтобы она попала домой, рискуя своими жизнями сокрыть её от королевы? Наглая девчонка. Стоило ей пройти рядом с постом - была схвачена так крепко, что остались кровавые полосы от ярости на белой коже предплечья. О, да, он не хотел спасать очередного человека. Но он пожалеет её. Его милосердие конкретно к этой девочке проявится в том, что она погибнет без страданий.              Резкий взмах и свист. Хруст шейных позвонком и чавкающий звук порванной плоти.       Осев на посиневшие ноги, встав на колени, она, быть может, уставилась бы на него молящими напуганными глазками. Хотя куда смотреть телу, когда голова была накручена за волосы на его руку, с широко раскрытыми глазами уставившись вдаль? Усмехнувшись, скелет уже приготовился собрать плоть для еды, конечно же, даже не пожелав отдать псевдо-королеве мясо. Ведь сколько всего можно обглодать с головы, которую та требует для своей ничего не значащей колекции.       Но вновь произошло немыслимое. Тело исчезло из его руки, он вновь лежал на стойке своего поста, и даже крови не было на земле!       «Как? И она с перезапуском…»       Конечно же, эта особа вновь появлялась. Она несколько раз упрямо подходила к нему, пробуя отказаться от хот-дога - приманки, и один раз согласилась. Право, она не думала о том, что сама может стать главным ингредиентом в чудовищном блюде, что протягивал ей пугающий своим видом монстр с горящим алым глазом. Но вот после очередного «сброса» та не явилась. Сперва скелет обрадовался, поскольку ловля мелкой, что каждый раз исчезает - пустая трата сил и времени, но тут же вспомнил одну крайне важную деталь.        На пути человека был его брат. Санс телепортировался к деревьям, готовя тесак.       На счастье, всё разрешилось. Разве что пришлось терпеть нищую девчонку, изо всех сил стараясь не сорваться и не убить её. У его брата появилась мышь для испытания ловушек, так почему бы не воспользоваться шансом? Мышка. Никто более. Закуска, которую сначала погоняют по лесу, а потом безжалостно раздерут в клочья.       Но вскоре, когда она вернулась уже юбилейный тридцатый раз - удивительно то, что после того, как его брат хватал человека, всё тут же исчезало, лишь успевал он завершить восторженный вскрик о том, что игра началась и вот Санс снова на посту, стучит самыми кончиками пальцев по забрызганной кровью доске - а та уже, не помня ничего, возвращалась к ним. И, по случаю круглой даты, он начал отвечать ей на странные ворпосы. Та неизвестно откуда знала о Андайн и о Альфис, как если бы уже знала об их поздемелье, а один раз и о Гастере спросила, за что мгновенно поплатилась. Ну, хотя бы после она не пробовала начать разговор о нем. Папирус тогда злился, ещё некоторое время причитая о том, что Санс вновь убил человека в нечестном бою. Девочка же, без особого ужаса вновь и вновь приближалась к нему, бегая босыми ногами по снегу. И это стало привычным. Он уже улыбался ей чаще своей широкой ухмылкой, с хитринкой отвечая на вопросы, удивляясь тому, как Ализа не устала их по кругу задавать, не выпуская с поляны, пока брат не дочертит головоломку и не отложит ветку, строя стены из костей, тратя едва ли не последние крохи магии. Да ведь и идти ей некуда — впереди был обрыв. Но учитывая то, что малая упрямо шла вперед — она бы не заметила этого. А кто знает, может, она после и не вернулась бы? Нет, такое развлечение он упускать не желал. Видеть улыбку на лице брата стоит его терпения и продолжения спектакля с человеческим ребёнком.       Ализа. Девочка, новая жертва, запертая здесь, была не из бедной семьи, у неё были друзья и, вроде как, любящие родители. Но судя по тому, что малая гуляла одна — о ней не так уж и пеклись. Может, раздражала родителей, и те сказали ей прогуляться до горы, желательно спрыгнув? Она выглядела достаточно жалко для любимой малышки, хотя и довольно покорной. Но девочка всегда молчала на его колкие шутки, не говоря ничего поперёк и не оправдываясь, лишь складывая руки в так надоевший ему жест молящихся или прислуживающих. А после это стало привычным. Санс всё так же при любой её опрометчивой попытке пройти мимо поста отрубал ей голову, она всё так же продолжала нахваливать спагетти Папируса, он всё так же видел эмоционального брата. Лицо младшего в моменты игры с человеком не напоминало лист бумаги с двумя дырками и вывихнутой челюстью, и даже выражение в голосе стало таким же ярким, каким было до кошмарного времени. На время безумие, что охватило младшего, будто уходило. Но бывали случаи, когда она приходила раньше или же, наоборот, позже, неизвестно где блуждая. И всё, откуда она… — Брат — вдруг щелкнули перед его переносицей, и Санс, едва не подскочив, поднял расфокусированный взгляд вверх, на зовущего. Папирус, наверное, выглядел обеспокоенным. Трудно понять это по его лицу, перекошенному и белому. А голос был ровен почти всегда, кроме моментов, когда он был действительно восторжен или же шуточно ругал его за каламбуры. Но сейчас голос был ровен. Пугающе ровен. — Да, бро? — пытаясь придать голосу былую твёрдость, он судорожно пытался вспомнить, о чем говорил его брат до тех пор, пока он не уснул стоя... Или впал в ступор, который стал появляться всё чаще. Но тут же расслабился, приготовившись услышать шуточную тираду, ухмыльнувшись. — Костяшки! — Ожидаемо всплеснул тот руками. Надо же, сам только что скаламбурил, вероятно, готовясь сказать это месяцами уговоров самого себя — я говорю о том, что сегодня видел странного скелета! — Странного скелета? — Не зная, на что лучше акцентировать внимание, спросил он обо всем.       О том, что кто-то странный, им уж точно не стоило бы указывать при описании незнакомца. Сами тоже уже далеко не как обычные монстры, которые были раньше. Но они, при всём происходящем вокруг, были единственными скелетоподобными монстрами. Но скелет… Неужто тот псих посмел вернуться, пробиться из кода? Нет, Гастер не мог сюда попасть как бы не хотел. Мышка-Ализа должна выйти из-за двери только завтра, другие люди не падали, так что пока не должно быть никаких сюрпризов. — Санс! Не повторяй мои слова! — тот скрестил руки на груди. В одном кулаке он сжимал вилку с капающей водой от растопленного льда. Видно, готовка идёт полным ходом. — Окей бро. Где же? — скрывая за тянущейся фразой зарождающийся страх и жажду мести, он лениво, насколько мог медленно, поднялся со стула, встряхнув по очереди каждой ногой. Видимо, помимо мясных рулетов и спагетти, сегодня они будут делать бульон из костей.

***

      Лениво переставляя ноги, скелет бесшумно шел вперед. Взрыхляя снег, огромными прыжками подбирался к мосту, где впервые встретил Фриск.       Фриск. Довольно забавное дитя. Дрожащее от холода, оно с решимостью шло вперед, держа перед собой палку. Её душа была алой. Как раз такая, какая ещё не попадалась королю. Ведь в их земли приходило куда больше людей, чем было гробов в комнатке Азгора. Но для свершения кровавого плана нужны были души разного вида. Иначе если они соберут две зеленых или две фиалковые души — те просто сольются. Магия почти не прибавляется. Лишь на жалкие единицы, которых не хватит для открытия барьера. А потому «лишние» души людей отдавались королевской учёной, которая пыталась создать другой вид души искусственным путём.       Дитя можно понять. Запертое силой, оно пыталось уйти. И каждый монстр сражался с ней. Каждый раз она погибала. А сколько раз был небольшой перезапуск во время её ходьбы в отеле? Трудно сосчитать. Санс даже, устав от двадцатого перемещения к лавке, некоторых наемников отвлёк и увёл, и вместо двух дитя сражалось с одним монстром. И король, который не желал идти на договор и мольбы, который также убивал вновь и вновь. Оттого было ясно, отчего человек не желает возвращаться к ним и делать сброс, начинать их историю с чистого листа. Ведь тогда вновь придётся все это пережить, вновь придётся всех добродушно прощать и просить прощения за малейшую рану, которую Фриск нанесла. А ведь она никого, кроме короля, не убила. Сбегала, щадила, но не убивала. И даже после пощады некоторые монстры не отставали и снова рвались в бой с уставшей малышкой.       И после сломанного барьера к ним падали люди, но так и не доживали. Все имели душу уже имеющихся расцветок, а потому королеве не были нужны. Их разрывали на части и уносили, сжирая где ни попадя. За неделю до прихода Ализы скелет лично зарубил человека с душой застенчивости. Глупое дитя. А как его брат злился оттого, что не показал человеку свои ловушки, не взирая на то, что Санс просто хотел восстановить силы Пипируса. И именно из-за его обиды он не убивал при нем мышку.       Санс усмехнулся. Он в последнее время все чаще стал вспоминать прошлое, размышляя обо всём. И сейчас он боялся, что один из монстров, призраков из кошмаров, вновь появится перед ним. Пройдя к мосту, давнему посту, он действительно увидел одиноко стоящую фигуру в чёрном. Приготовил тесак, оскалившись, готовясь к бою.       Его алый как закат и марево свежей крови глаз вспыхнул, когда он услышал насмешливое: — Ну здравствуй, Хоррор.