Лисий след

Та, которую в маленьком киотском ресторанчике звали госпожой Кумико, была очень молода. Для духов, конечно же, а вот для людей жутко старой, ведь совсем скоро отпразднует четвертый век. Что смена нескольких зим и вёсен для той, что меряет прожитый срок столетиями? Но так было не всегда. Ее память не сохранила первое имя или имена ее родителей. Она помнила, что у нее был брат и несколько сестер. Вбитый этикет до сих пор напоминает о себе прямой как палка спиной и порой потупленными глазами, ведь глава ее семьи был не просто каким-то купцом, а даймё — стоящим над самураями. Поэтому его дочь будет не пялиться в землю, как простая крестьянка, а изящно склонять очи долу, будто скрывает тайну. Все должно выражать сдержанное благородство, ведь ей предстоит стать женой такого же даймё и быть ему безмолвной помощницей, незаметно управляя поместьем и разбираясь в доходах и тратах. Незаметно! Достойная жена не выделяется, а тихо ведет дела из своих покоев и так же тихо производит на свет наследников в дальней постройке, заранее предупреждая своего мужа о подошедшем сроке родов, чтобы его благородного слуха не касались неприятные крики. Та, которую потом назовут госпожой Кумико, однажды увидела своего жениха, подглядывая из-за неплотно сведенных бумажных ставен. Не старик или состоявшийся воин, а мальчишка ее возраста. У него уже был выбрит лоб, как у самого настоящего самурая, но вот ноги путались в длинном мужском кимоно, а деревянные сандалии гэта стукались друг о друга. Так нелепо и смешно, что девочка не сдержалась и хихикнула, а потом спешно убежала, когда он обернулся на смех. Не быть ей примерной тихой женой, ведь она будет улыбаться каждый раз, через много лет вспоминая, как ее благородный муж неловко пересекал двор.

***

Япония — маленькая страна. Много гор, людей и мало плодородной земли, а крупных военачальников еще меньше, и звания даймё добиваются не только сражениями на поле битвы, но и с помощью политики. А также подлогов, доносов и шпионажа. Неизвестно, действительно ли сиятельный отец будущей Кумико предал сёгуна или это был навет, но от господина ему пришло послание, после получения которого он долго сидел на террасе, а потом приказал слугам подготовить к рассвету все необходимое для сеппуку. Сёгун, видимо, сильно уважал своего даймё за годы безупречной службы, но поступить по-другому не мог, раз прислал ему не веер, а богатый малый меч вакидзаси, который потом перейдет во владение сына опозоренного воина — к остальным двум клинкам. Простой бумажный веер присылают тем, кто слишком опасен или труслив для самоубийства — обреченный не показывает силу духа, безмолвно терпя страшную боль, а просто прикасается кончиком веера к животу и при помощи палача расстается с головой. Позор, который теперь точно не смоешь кровью. Женщинам не место на казни. Будущая вдова собрала дочерей в пока еще своих покоях и роняла слезы, не позволяя себе ни одного всхлипа. Между супругами не было особой любви, но сейчас жизнь женщины рушилась, а дальше лишь неизвестность, ведь почти все, что у них есть — имущество семьи военачальника, а этого они лишатся, как только взойдет солнце. Будь женщина бездетна, то без раздумий вспорола бы себе горло, но не имела права бросать сына и дочерей одних в этом мире, где все может измениться в один момент. Та, которую назовут госпожой Кумико, потихоньку покинула мать с сестрами, прокралась мимо суетящихся слуг к стене и осторожно сдвинула ставню вбок. Отец уже начал ритуал, но о его боли говорили только покрасневшие от лопнувших сосудов глаза и сильно сжатые губы. Воины не должны показывать страдание, только презрение к смерти, сколь бы ужасной она ни была. И тем более не перед сыном, который с напряженной спиной сидел на террасе среди самураев и наблюдал за последним проявлением чести отца. Бывший даймё держался из последних сил, ведь стоит ему начать заваливаться вперед, как его помощник одним быстрым и милосердным ударом снесет голову, чтобы самурай не корчился в пыли. Отец раньше не обращал своего внимания на дочь, но сейчас заметил ее бешеный взгляд и только сильнее выпрямился, не отводя глаз. Неизвестно, что именно он увидел, но его последнего взгляда удостоилась именно дочь, которая в страшный момент решила не отворачиваться и только прижала руки к животу, где, как известно, живет душа. Та, которую назовут госпожой Кумико, склонила голову для глубокого уважительного поклона только тогда, когда помощник свистом меча оборвал мучения ее отца. За предательство господина подчиненный платит жизнью. И это происходит постоянно.

***

Жизнь самурая и его семьи определяется дисциплиной. С тех пор, как умер отец, порядки в осиротевшей семье не изменились, а вот все остальное хлынуло на них неприятной новизной. Некоторые люди посчитали, что бесчестье и предательство подобны дорожной грязи и пристанут к ним, если они будут стоять рядом с замаравшимися. Поэтому несчастные люди получили не поддержку в своем горе, а лишь немного денег, которых хватило на скромный домик и участок рисового поля в глухой деревне. Достаток ушел из их семьи. Гордой матери пришлось надеть простые крестьянские одежды и ходить по щиколотку в холодной грязи, втыкая в жижу ростки, а всем дочерям — помогать ей. Богатые кимоно давно протерлись или порвались, но выкидывать их не стали, а женщина, управляющая в свое время большим поместьем, придумала одну хитрость. Самая потрепанная одежда распарывалась, и из нее вырезались цветы или птицы, узорными яркими заплатками закрывая прорехи. Это не шелковая роспись и выдает бедноту, но также и показывает достоинство. Жаль, но эта нищая красота, скорее всего, будет сопровождать их всю оставшуюся жизнь, ведь у матери все позади, а девочки навряд ли выйдут замуж за человека низкого происхождения, лелея оставшуюся гордость. У их же брата путь только один — в ронины, «перекати-поле». Самурай без господина и в лучшем случае наемник, которому положено зарабатывать на жизнь клинком, а не ковыряться в земле, подобно крестьянину. Спустя две зимы он достаточно окреп, чтобы наняться в охрану купеческого каравана и уйти на несколько месяцев, пообещав вернуться с деньгами и подарками, а его мать и сестры остались одни. Воину не по чину работать, но за закрытыми дверями он им помогал. Теперь же жить стало еще труднее, но они нашли сочувствие там, где не предполагали. Просто одним вечером в их маленький дом постучалась старая женщина, одиноко живущая на другом конце деревни, и предложила свою помощь в домашних делах. — Что нам по отдельности мыкаться, если можем вместе сдюжить? — вежливо улыбалась крестьянка, опираясь на клюку. — Поля у нас рядом находятся, а зимой меньше дров сожжем. Да и помогу вам советом. Я, может, и не обучена красиво ходить и сочинять поэзии всякие, но готовить умею, а от вашего дома часто горелым тянет. Так с семьей бывшего даймё стала жить бабушка Сан. Ее имя было легко запомнить, ведь оно значило «три» или «третья» — крестьянским детям не давали громких и красивых имен, стараясь просто обозначать очередность рождения. У бабушки Сан была сгорбленная спина, ведь она привыкла ее гнуть на поле или перед мелкими чиновниками. А теперь склонилась и над вдовой самурая, когда увидела опухшие от постоянного пребывания в холодной воде ноги и принесла из дома лечебную мазь. — Фу, воняет! — будущая госпожа Кумико неаристократично морщилась и зажимала нос маленькими пальчиками. — Путь к красоте частенько ведет через грязь, — возражала скрипучим голосом старушка. — Тот же лотос растет из вонючего ила, а ведь его цветами все любуются, забывая о корнях. Так-то… Вместе с простой житейской мудростью в их семью пришли и предания, которых не услышишь в поместье. Когда домик ходил ходуном от землетрясения, бабушка Сан отвлекала девочек рассказами, сидя во дворе с зонтиком, как наседка с цыплятами под крыльями. — Это духи-ёкаи. Видно, выпили лишка и решили потанцевать, бесстыдники! — А почему бесстыдники, бабушка? — Чтобы так земля тряслась, надо ноги выше головы поднимать. Тьфу! На любое природное явление у старой крестьянки было только одно объяснение — духи расшалились. Грохочет гром — ёкаи дерутся, а молнии у них вместо искр от столкновения мечей. Неурожай, сильный ветер, ливень, сгнившая пища или прохудившийся потолок — ёкаи виноваты. Злобные они, а человека так вообще могут съесть, и только косточки останутся. Все они мертвецы, что не смогли найти покоя, потому и доброты в них мало, но все же есть. Бабушка Сан рассказала о Снежной Женщине, Юки-онне, что видели у ручья за дальним холмом. — Лед у нее в крови, а метель вместо дыхания. Кожа белая, как сугроб, а волосы черные, словно сажа в потухшей печи, — монотонно бормотала старушка, помогая вдове плести циновки. — Встретишь ее зимой — домой не вернешься, но вот в другое время она позволяет набрать волшебной воды из ручья. Разве что камешек под ногу подложит, чтобы поскользнулся и чебурахнулся в холодный ручей ей на потеху. Но та водица того стоит — любой жар снимает.

***

Месяцы лениво перетекали из одного в другой. Мать не бросала образование девочек, хоть знания им, скорее всего, не пригодятся, но это занимало вечера, когда во всем доме оставался гореть только маленький огонек. Бабушка Сан наблюдала за уроками счета и письма, ворча о «мудрености», но в свой угол не уходила, а только подкидывала дров в жаровню, чтобы не мерзли пальцы у девочек — зима пришла. Трескучие февральские морозы кусали носы, когда домой вернулся брат. Вернее, его вернули, ведь ходить он не мог после ранения — на караван напали разбойники. Кто такой ронин, чтобы за ним ухаживать, когда можно просто оставить умирать в первой попавшейся деревне? Однако купец оказался честным человеком, оплатил врача и выделил повозку, на которой раненого и привезли домой. Раны брата были зашиты, но жар сжирал его, погружая в забытье и бред. Он часто кричал и пытался подняться, чтобы отразить привидевшуюся атаку, а мать с бабушкой Сан прятали подальше меч и укладывали его обратно. Весь заработок ушел на порошки и лекарства, которые не помогали, только продлевали страдания. — Горит, бедняга, будто в печку засунули, — тихо вздыхала старушка, пока мать меняла мокрую тряпицу на лбу сына. — Так хрипит, что, боюсь, к рассвету отправится к предкам. Жалко его — такой молодой! Глаза брата лихорадочно блестели, когда он их открывал, и в них не было решимости и стойкости, как у отца перед смертью, только ужас от бредовых видений. Та, которую назовут госпожой Кумико, вспомнила о волшебной воде Юки-онны и выбежала из дома, только пустое ведро в руке болталось. Половинка луны светила с неба разломанной серебряной монетой, зажигая скрипящий пушистый снег тысячей тысяч холодных искр. Голые черные ветки деревьев и кустов тянулись вслед за бегущей к окраине девочкой, пытаясь схватить за подол латаного кимоно. Сандалии давно слетели, а одна из них утонула в высоких сугробах, серые застиранные носки стали влажными и тяжелыми от налипшего снега — путь до ручья неблизкий, а тропинок никто не проложил. И тихо так, будто даже ветер умер и на свете никого, кроме девочки с ведром и единственной сандалией в руке, больше нет. Глубокие тени от стволов камфорных деревьев разрезали снег на белизну и тьму, когда маленькая фигурка беспомощно застыла на вершине холма — замерзшего ручья не было видно из-под сугробов. Ее почти с самого рождения учили быть тихой и незаметной, скрывающей истинные чувства, как и положено почтенной жене, но в глубине души будущей госпожи Кумико всегда сидел маленький, упрямый и вспыльчивый ёкай. Снег летел во все стороны, раскидываемый ведром и замерзшими руками, пока под светом луны не блеснул лед с медленно текущей водой под ним. Все камни скрыты белым холодным покрывалом, ведро надо беречь, поэтому девочка резко выдохнула и замахнулась гэта, чтобы разбить преграду. — Ты хочешь меня оскорбить?! — раздался из-за спины почти шипящий от гнева голос. — Ты, маленькая наглая нищенка, пришла опоганить своей грязной обувью мой источник?! Смотри мне в глаза, когда я с тобой говорю! Ты пария, которой запрещено осквернять своим взглядом солнце с луной? Или рабыня в хозяйских обносках? — Я не рабыня! Девочка вскинула голову, замерла от ужаса и уже хотела упасть на колени, чтобы попросить прощения за резкость, как холодные пальцы цепко обхватили ее подбородок. Женщина с белой кожей и бесстыдно распущенными волосами придвинулась ближе, а вместе со словами с ее губ слетали снежинки. — Какая очаровательная дерзость… И хромая гордость с латаной одеждой… Ты ведь не возмутилась, когда я назвала тебя парией. Семь надетых друг на друга нежно-голубых кимоно спадали с белых плеч Юки-онны, но были легкими и прозрачными, будто утренняя дымка. Изморозь раскинула свои узоры на длинных рукавах и подоле, а широкий пояс-оби из тончайшего шелка прилегал к стану, словно вторая кожа. Она давно убрала руки и набивала мелко порезанным табаком латунную трубочку, но девочка не могла даже шевельнуть пальцем, будто промерзшая до самых костей зверушка. Женщина-ёкай тем временем обходила ее по кругу против хода солнца, иногда брезгливо касаясь ледяным пальцем узорных заплаток. Ноги духа лишь немного придавливали рыхлый снег, а на голых ступнях не было даже таби. Будто у куртизанки, которым запрещено носить носки, чтобы их не перепутали с уважаемыми женщинами. Но вот ни у почтенных жен, ни у ивовых дам нет таких глаз, похожих на бездонные колодцы. — Ты пришла сюда ради брата, хотя тебе говорили, что можешь не вернуться. Не бойся, духи не убивают детей, — размеренный голос Юки-онны пробирался под самую кожу, а сама она вдруг широко улыбнулась, обнажая острые, словно льдинки, зубы. — Ты готова умереть. А он сделает то же самое для тебя? Отвечай, не страшись. — Д… да, — девочка запнулась, еле шевеля ватным языком. — Мой брат сделает что угодно, если это не будет угрожать его чести. — Какое наивное красивое дитя… — страшно прекрасная женщина вдруг стала немного печальной. — Ты еще не знаешь, что раздутая гордыня заменяет милосердие и доброту. Ты готова отдать за брата жизнь, а он за тебя даже не расстанется с мечом, — Юки-онна изящно присела и прикоснулась латунной чашей трубки к замерзшему ручью, испаряя толстый лед. — Бери воду и уходи. На пути обратно девочку не согревала отчаянная решимость, страх не гнал вперед, а тяжелое полное ведро оттягивало руки, отчего она проваливалась в сугробы гораздо глубже. От холода не чувствовала даже щиколоток, когда со стороны раздались хриплые мужские голоса. — Это кто тут у нас гуляет ночью? — с фальшивым участием протянул один из пятерых мужчин, держащих в руках полевые инструменты. — Подойди-ка сюда. Что несешь в ведре? Зачем крестьянам зимой мотыги и серпы, когда поля покрывает снег? Если только затем, чтобы поддаться нечистым помыслам и собрать другой «урожай». Девочку хоть и растили, прививая послушание, но сейчас она не ответила, потупив глаза, а стремглав бросилась от мужчин прочь, еще больше увязая в сугробах. Разбойники почти догнали ее, когда перед беглянкой появилась Юки-онна с развевающимися черными волосами. Женщина-ёкай походя прикоснулась к детскому виску и огладила худенькое плечо. Будущей госпоже Кумико неожиданно стало тепло, а сыпучий снег под заледеневшими таби вдруг оказался твердым и плотным, как утоптанная земля на летней тропинке. Девочка захотела обернуться вслед за Юки-онной, но сильная метель ударила ей в спину, а гнусные крики преследователей сменились воплями ужаса и страшным хрустом. «Беги, иначе я оставлю тебя рядом с собой…» От рваных скачков вода из ведра почти вся выплеснулась, осталось только на пару глотков, но их хватило — брат перестал бредить и спокойно заснул, а мать со старушкой наконец успокоились и убрали подальше погребальный саван. Так бы отлучка девочки к запретному ручью и осталась тайной, но рукав потертого кимоно был расцвечен узорной изморозью, которая не таяла, даже если близко поднести ее к очагу. Да и первая седина на виске появилась. Бабушка Сан качала головой и жевала губами, прикасаясь к трем белым волоскам. — Понравилась ты нашей Снежной Женщине, но вот забирать она тебя не стала — побоялась обжечься. В тебе много огня, внучка. Видела ее? Какая она? — Бабушка Сан! — повысила голос обычно тихая мать. — Не забивайте ей голову глупыми сказками. Отрицала она необычное или просто не видела — неясно, но морозные узоры на цветочных заплатках растаяли только к рассвету. Когда же наступила весна и сошел снег, то у холма рядом с ручьем нашли пять обглоданных скелетов и мотыги с ржавыми серпами.

***

Брат быстро шел на поправку и уже на следующий день мог связно говорить. Тогда он и рассказал матери, что нашел способ выдать замуж дочерей опозоренного даймё. За время своего служения в охране каравана он познакомился с несколькими самураями, что искали жен себе или сыновьям. Девочки еще слишком малы для брака, но будущие женихи и свекры возьмут их в свои дома, чтобы наблюдать за взрослением и быть точно уверенными, что они станут достойными женами. Так обычно не делают, но деваться их семье некуда, если они не хотят умереть от голода в неурожайный год — слишком много ртов, которые надо кормить. Загвоздка только в том, что невестам нужно приданное, на покупку которого нет средств. Брат с матерью целыми днями о чем-то тихо спорили, замолкая каждый раз, когда сестры проходили мимо. Бабушка Сан молчала о сути их разговоров, если сестры спрашивали, только поджимала губы и говорила, что судить об этом не имеет права. — Я лишь простая старуха. Куда мне до решений благородных господ… Ту, которую будут называть госпожой Кумико, через неделю начали собирать в дорогу. Сказали, что договорились о ее служении во благо семьи — так она поможет сестрам стать почтенными женами достойных людей. Девочка тоже хотела такой судьбы, ведь ее готовили к этому почти с первых шагов. Даже припомнила слова Юки-онны и спросила, не стоит ли тогда продать один из трех мечей и купить приданное на всех, но получила лишь обжигающую пощечину от брата. — Думай, о чем говоришь! Продать даже один меч будет бесчестьем! Мне тогда стоит отдать торгашам сразу всё оружие и начать ковыряться в грязи, как безродному крестьянину! Снег еще не начал таять, когда за девочкой с тремя седыми волосками приехал молчаливый господин на повозке. Он передал брату тяжелый кошелек с монетами и забрал у матери мешок с вещами. Сестер загнали в дом, и только бабушка Сан осталась во дворе, тихонько утирая слезы себе и любимой воспитаннице. — Помни, внученька — лотос растет из грязи, а цветет прекрасней всех. Не держи зла на мать — она этого не хотела, но выбора нет. У брата было целых три меча: два фамильных и посланный сёгуном для ритуального самоубийства отца. Был ли даймё предателем или лишь жертвой грязных наветов — неизвестно, но даже за подозрения он заплатил жизнью. За предательство сестры брату заплатили деньгами, но считалось это не предательством, а сделкой. И происходило постоянно — в увеселительном квартале Симабара будущая госпожа Кумико была не единственной девочкой из благородной семьи, проданной в дом удовольствий.