Лисий след

Киото — большой город, гораздо больше деревни или поместья. Бесчисленное множество людей сновало по улочкам, неся на плечах грузы, продавая с лотков неизвестные угощения или завлекая покупателей в лавки. Иногда рабочий люд споро сторонился, пропуская воинов с двумя мечами у пояса или чиновников, а потом снова погружался в суету. Шум, гам, крики и пестрота сильно утомили девочку, поэтому она даже не заметила, как в толпе стали встречаться набеленные и разодетые в яркие одежды женщины, а открытые лавки сменились домами с забранными деревянными решетками террасами. За преградой сидели девушки и любезничали с прохожими, предлагая им зайти и купить их время. Дома становились все богаче, а прогуливающееся женщины — величавее, когда повозка остановилась у ворот, и уставшую девочку втащили за руку внутрь, оставив стоять на пороге комнаты под взглядом суровой женщины. Сопровождающий склонился к хозяйке и начал быстро шептать на ухо. — Да, вижу, что вырастет красивой, но у нас здесь не дешевый бордель — одной красоты недостаточно. Из семьи того даймё? Уже больше двух лет прошло, она могла забыть всё в своей грязной деревне. Ты! Я к тебе обращаюсь, — женщина махнула рукой в угол с низким столиком. — Налей нам чай, как для важных гостей. Вечерами в «грязной деревне» было нечем заняться, а мать держалась из последних сил за былое и вела себя, будто кругом нет нищеты. Их чайник был старый, со сколотой крышкой, а чашки грубо слеплены, не чета чайному набору суровой дамы. Но руки помнили, каково это — наливать напиток бабушке Сан, словно она не ниже Императора. — Хм… Ну-ка повернись, — женщина вырвала три седых волоса, оставшихся напоминанием о Юки-онне. — Теперь ты живешь здесь, а ко мне будешь обращаться «обасан» или «тетушка Изуми». И сними таби — тебе больше нельзя их носить. За пределы дома не ходи. Слушайся старших и забудь родных — отныне мы твоя семья. И не гордись своими манерами — ты тут не одна такая. Если будешь хорошо и прилежно учиться, то станешь ойран, элитной куртизанкой, и сможешь выкупить себя быстрее, чем за десять лет. Опозоришь наш дом — и мы продадим тебя в бордель у ворот. Что застыла? Иди и избавься от своего рванья. И не забудь, что тебя с этого дня зовут Кумико. К чему тебе прежнее имя, если от всего старого ты избавишься, верно? «Просто Кумико» в этот день лишилась всего. Сгорело в огне потертое кимоно с красивыми заплатками в виде птиц и цветов, полетели за порог три белых волоса, а настоящее имя со временем забылось.

***

Тетушка Изуми оказалась не столько суровой, сколько сварливой, но только среди домочадцев. Из ее ворчания можно было узнать многое, если выполнять всё в точности так, как она говорит, или получишь бамбуковой палкой по пяткам. Все слухи, гуляющие по их закрытому миру, получали ее беспощадную оценку. Обасан говорила, что сёгун перешел все границы, когда запретил женщинам ив и цветов покидать квартал Симабара, оставив разрешение являться только в суд или к врачу. Что его подхалимы-чиновники в своем показательном рвении запретить носить им яркую одежду и украшения выставили себя дураками. Что недавно объединившиеся в одну группу развлекальщицы для чайных церемоний назвали себя гейшами и задирают нос перед другими, кичась тем, что продают только свое время, а не тело, как куртизанки. Они демонстративно завязывают пояс оби на спине, а не на животе, и сравнивают себя с актерами театра Кабуки, ставящего балаганные представления для любого, у кого хватит денег заплатить за вход. — Что они о себе воображают?! Мы были настоящими актрисами в театре Но, играли роли в трагедиях, пока женщинам не запретили выступать, а эти вертихвостки только портовые песенки для торгашей умеют петь, — обасан скривилась, когда Кумико заслушалась и промахнулась полированной дощечкой из слоновой кости мимо струн сямисэна, задев корпус. — Да что же ты делаешь, растяпа?! Это ведь самая тонкая кошачья кожа! На такой инструмент ты месяц зарабатывать будешь. Подставляй пятки, пока я добрая и не выгнала тебя! Обасан Изуми не только сплетничала и наказывала за проступки, но и передавала то, что называла «оборачиваться в любовь». Ойран остаются людьми искусства, белят и красят лица, словно надевая традиционные маски театра Но, однако играют в чувства, заставляя мужчин терять голову, и управляют ими, словно куколкой из театра. В своей жизни, полной потакания богачам, они сравнивают себя с женами на один день, потому и завязывают оби спереди. — Мы продаем свое время, красоту и послушание. Жены не обязательно красивы, но делают то же самое. Поэтому мужчины идут к нам, — поучала тетушка Изуми, показывая движения танца. — Любая женщина продает себя, иначе ей не выжить, но вот только обычная жена продает свою жизнь полностью за возможность не умереть от голода, а за одну ночь с нами иногда платят столько, сколько сборщик налогов зарабатывает за год. Руку держи выше! Растяпа…

***

Квартал Симабара всегда шумит, всегда весел и беззаботен, но на мгновение замирает, когда по его мостовым неспешно ступает набеленная ойран Кумико со свитой. Впереди размеренно переставляет ноги слуга и бьет о стертые камни кончиком посоха, отчего железные кольца на навершии звенят от тряски и задают процессии ритм — шаг в шаг. За ним семенит служанка с зажженным красным фонарем, на котором написано имя ойран, чтобы никто даже не думал перепутать ивовых дам. Следом идет еще одна девушка и несет глубокий поднос с принадлежностями для курения табака. И только потом шествует сама ойран, подобна императрице, но вынуждена опираться на плечо слуги-мужчины — упадет без его помощи от веса регалий. Волосы причудливо уложены на затылке, повторяя форму поднятых сложенных крыльев. Гребней, заколок и шпилек столько, что они торчат по бокам, словно стрелы в мишени меткого лучника. Несколько роскошных кимоно надеты друг на друга, тяжелые слои парчи давят на плечи, а богатый пояс оби настолько толст, что стоит колом, и Кумико не видит собственных ног. Да и ноги… Первые несколько лет она постоянно простужалась от того, что даже зимой не носила таби, а потом привыкла. Следом стала учиться красиво ходить на особых гэта высотой почти с локоть. Сандалии из лакированного дерева имели не две подпорки, а три, и были столь тяжелы, что каждый причудливый и выверенный шаг давался с трудом. Потому Кумико и держится за плечо слуги, будучи столь беспомощной, что не может даже сама нести зонтик — его тоже держит над ней слуга. Пожалуй, единственные члены представления, от которых на улице нет реальной помощи, — несколько одинаково одетых девушек, замыкающих шествие. Они будут пением и шутками развлекать клиента, пока он не будет готов позвать ойран в отдельную комнату. Кумико настолько востребована, что даже может позволить себе оплатить актеров в масках лис, изображающих игривых кицунэ, развлекающих глазеющую толпу. Целая свита для ойран… пока она популярна и жива, потому что в это же время по соседней улице идет другая процессия — на невзрачной повозке два человека везут на кладбище для парий куртизанку, что повесилась прошлой ночью. Семь дней назад хоронили нескольких девушек, умерших от пьянства и болезней. Что было еще раньше, нет смысла помнить — лица и имена сваливаются в один невнятный комок. Смерть и отчаяние постоянно живут в Симабаре, закрываясь притворным весельем на публике. Хоть куртизанки и называют себя «женами», но забывают упоминать, что они должны развлекать череду «мужей» каждую ночь, словно в день свадьбы, а что за невеста с приплодом? Если у девушки прекращают идти лунные дни или ее начинает тошнить, то обасан ее дома вызывает врача, после «лечения» которого пациентка лежит несколько дней и не работает. Если повезет, то она поправится и снова будет смеяться перед богачами, стыдливо прикрывая рот рукавом, а если нет, то два помощника обасан усадят тело в маленький гроб и увезут прочь без почестей. Их даже не кремируют, а зароют в землю на пиршество червям. По умершим девкам и куртизанкам никто не носит траур. Разве что кто-нибудь вспомнит иногда, если им повезет быть воспетыми в песнях о трагической любви — в Симабаре счастье редкий гость, несмотря на облик вечного праздника. Да и сами ойран, хотя выглядят императрицами квартала ив и цветов, для уважаемых людей все равно стоят на одной ступеньке с девками, что зазывают клиентов, сидя на зарешеченной террасе дешевого борделя. Кумико тоже вызывали врача, но было это лишь один раз. После «лечения» она пролежала пластом целую неделю, а когда поправилась и снова начала изображать чувства, то оказалось, что ее лунные дни всегда приходят в срок. Тетушка Изуми ворчала, что это даже хорошо — не придется тратить больше денег и времени.

***

Кумико была счастлива настолько, что ей хотелось выйти за ворота дома, скинуть надоевшие громоздкие гэта и бежать босиком через весь квартал, словно за ней гонятся ёкаи. Ойран изображают любовь, но Кумико, которую будут называть госпожой, повезло влюбиться… или не повезло. Он был красивым, учтивым и знатным юношей, а не каким-то там толстым купцом. Когда он касался ее руки, душа Кумико пела, словно райские птицы с далеких островов. А еще он предложил сбежать с ним и соединить свои жизни перед богами. Даже невозможность Кумико принести дитя его не смущала, ведь ему нужен был не наследник, а она сама. Они поселятся в глуши, и долгими вечерами он будет доверчиво преклонять голову на ее колени, а она станет нежно чистить его уши от серы, как и положено почтенной жене. Счастье… Счастье… Счастье! Краски смыты с лица, волосы заплетены в простую косу, а серое кимоно превратило знаменитую куртизанку в простую неприметную девушку с узелком в руках. Она кралась ко входу и уже встала на порог, когда ее окликнул знакомый сварливый голос. — Ну и куда собралась? Решила бросить меня, старую тетушку Изуми? И ради кого? — обасан разочарованно дернула трубочкой, а потом не спеша раскурила табак, пока Кумико статуей застыла на пороге. — Этот твой повеса отнимает у тебя последнюю честь, раз предложил сбежать прежде, чем ты отдашь долг. Тем более что он богат и мог бы честно купить твою свободу. Подойди, я покажу тебе кое-что. Тонкий шрам на подошве ступни обасан появился при похожих обстоятельствах. Она также в свое время попыталась сбежать, но за ее поимку назначили высокую награду… и молодую Изуми сдал собственный любовник. За побег ее так сильно били бамбуковыми палками по пяткам, что от ударов разошлась кожа. По сей день ей больно ходить, но она не показывает это ни единой гримасой, держа маску куртизанки, что снова вернула себе статус ойран после ссылки в служанки и встала во главе своего дома. А потом тетушка Изуми предложила испытать возлюбленного Кумико — узнает ли он ее без грима и роскоши? Они вдвоем пришли в условленное место. Обасан говорила, что если ее поклонник столь горяч и решителен, то признает любимую, а старую тетку зарубит мечом, чтобы убить свидетеля. В Симабаре нет покоя, поэтому даже тот грязный переулок, где они стояли, был наполнен спешащими слугами и суетой. Любимый Кумико тоже пытался изобразить спешку, но у человека, привыкшего веско ступать, придерживая рукой рукояти мечей, ничего не вышло — слишком прямая спина для того, кому не надо кланяться перед всеми. И он прошел мимо нее, словно она ему чужая… Тетушка Изуми тянула ошарашенную Кумико за рукав простого кимоно обратно в дом и говорила, что без нарядов она никто, невидимка. Но девушка заметила в глазах вероломного возлюбленного узнавание. Он просто струсил и предал ее, но ему ничего за это не было. А вот Кумико получила бамбуковых палок в виде наказания за глупость и доверчивость. Обасан сама меняла компрессы на отбитых ступнях девушки и постоянно ворчала, что любовь — лишающая воли отрава. И пить ее должны только мужчины, а дело женщин — вертеть податливыми дурнями. Если женщина хочет выжить, то должна быть хитрой, как лиса.

***

Любое замкнутое общество со временем превращается в подобие банки с пауками. От скуки плетутся интриги и организовываются покушения. Если в деревне предпочитают удар рабочим кулаком по лицу, в торговых кварталах подговаривают дебоширить ронинов, а во дворцах даймё нанимают лучших шпионов-убийц, то в квартале Симабара жителям остаются только сплетни, слухи и всяческие подлости для устранения конкуренток. Кумико много раз втыкали иголки в подол кимоно, чтобы она в танце поранила ноги, портили косметику, а одна завистница даже соблазнила спившегося разбойника и послала его порезать более удачливой куртизанке лицо. В душе самой яркой ойран Киото всегда жил маленький пламенный ёкай, поэтому, когда забрызганный кровью слуги пьяница ввалился в ее комнату, размахивая ножом, Кумико схватила первое, что подвернулось под руку, и начала бить незадачливого убийцу, пока не выгнала за порог. И это был фурор! С огнем в глазах, перепутанными распущенными волосами, в сползшем с одного плеча кимоно она была столь яростна, что зеваки просто замерли, а сама Кумико выронила из трясущихся рук тяжелую лакированную сандалию и убежала в дом, от стыда закрывая лицо ладонями. Женщина должна быть тихой и покорной, а она… она… Тем большим удивлением для нее стало то, что к дому зачастила не стража, а поклонники. Весть об ойран, выгнавшей из своего дома убийцу сандалией, будто шелудивого пса, облетела весь Киото, и многие захотели посмотреть на храбрую женщину, проданную в ивовый дом из семьи воинов. Слава просыпалась на нее как из рога изобилия, и теперь у Кумико не было ни единого свободного вечера, а многие просили принести с собой ту самую обувь. Так что теперь к свите ойран прибавился еще один человек, который напоказ нес знаменитые огромные гэта на радость прохожим, у которых не было достаточно денег, чтобы купить ее время. А тем, у кого хватало средств, льстило, что им скромно улыбается и наливает саке куртизанка, в душе которой, как поговаривают, живет дух самой Инари, покровительницы кузнецов, воинов и лисьей богини.

***

Странно, но свободу Кумико получила благодаря не скромности, а ярости. Один вдовый военачальник приходил к ней несколько раз, смотрел на знаменитые гэта, хмурил брови, как актер театра Кабуки, а потом выкупил девушку и решил сделать своей женой. То, что детей она иметь не могла, было ему только на руку — у военачальника уже был наследник, а вражды между детьми от разных браков ему не нужно было. Кумико это тоже устроило, ведь жизнь в Симабаре начала ее тяготить — устала от постоянных мелких интриг. Ей теперь нельзя будет пышно и роскошно одеваться, а множество богатых гребней и шпилек заменит простой набор, полагающейся жене, но отныне ее будут звать госпожой Кумико и относиться к ней с уважением. Пускай даже и с показным. В конце концов, она добилась своего — игрой в чувства заставила крутиться пожилого самурая, словно театральную куклу на веревочках. Как и говорила обасан Изуми, мужчины — дурни, отравленные любовью. Саке на свадьбе лилось рекой, а госпожа Кумико сидела, скромно потупив глаза, как и положено жене. Подумаешь… Всего лишь смена роли. После уединения в комнате со свежеиспеченным мужем она привычно потянулась помочь ему с одеждой, но немного захмелевший военачальник вдруг перехватил ее руки и ревниво нахмурился. — Ты теперь живешь в моем доме, поэтому я хочу, чтобы ты избавилась от тех гэта и прочего. Я желаю, чтобы мне ничего не напоминало о том, что ты была с другими мужчинами. — Хорошо, уважаемый супруг. При переезде в глухую деревню ее семья утратила достаток. Когда девочку продали в Киото, она потеряла крохи, связывающие ее с семьей. После замужества позади осталась Симабара с вечным праздником и привкусом тлена на губах — госпоже Кумико не в первый раз пришлось терять всё. Гости давно разошлись, а слуги легли спать, поэтому тихий скрип половиц насторожил только военачальника, который пожелал сам вытащить из прически жены шпильки и гребни. Госпожа Кумико нежилась от приятных ощущений и не сразу сообразила, что ставни резко разъехались в стороны, а в покои влетел закутанный в темную одежду человек, бросивший сюрикен в военачальника и тут же скользнувший в комнату, держа наготове кинжал. Бывшая куртизанка не успела испугаться, как почувствовала сильный толчок в спину, упала на вооруженного убийцу и задохнулась от обжигающей боли в животе. Даже самые страшные побои бамбуковой палкой не сравнятся с той пыткой, когда внутренности горят огнем и не можешь сделать ни единого вдоха, а писк в ушах глушит звуки драки шиноби и его настоящей цели — воина, так легко закрывшегося от холодной стали телом жены. Кровь, алая, как ее любимое кимоно, текла по пальцам, словно вода из ручья Юки-онны, что выливалась из ведра во время бегства от разбойников. Неужели это конец? Возня наемного убийцы и предателя-мужа затихла. Раненая госпожа Кумико от всего сердца желала, чтобы они оба были уже на пути к предкам, но сзади послышался шорох и до омерзения знакомое цыканье, будто самурай в очередной раз расстроен пустой чашкой для саке. Жив и недоволен… — Господин!.. — в проеме показался наспех вооруженный человек. — Я в порядке, — раздался из-за спины Кумико голос военачальника. — Собери людей, чтобы проверить окрестности. И позови врача для госпожи — моя жена бросилась на шиноби и дала мне возможность схватить оружие. Ложь! Ярость придала Кумико сил преодолеть боль и подняться хотя бы на колени. Слуга убежал, и из живых в покоях остался только обманщик-муж с раненой бывшей ойран, в чьих глазах полыхало озлобленное неверие. Стоило ей вернуться в знатный дом, как она повторила путь своего почтенного отца: предательство, коленопреклоненная поза и вспоротый живот, только вот нет помощника, который оборвет ее мучения. Обасан Изуми ошибалась — Кумико просто позволили думать, что у нее есть власть управлять хоть кем-нибудь, а на деле она сама оказалась куклой на веревочках. — Если ты расскажешь правду о том, что произошло, то нанесешь урон моей чести. Лучше, чтобы никто этого никогда не узнал, — в глазах мужа не осталось ни капли любви, только холод. — Тебе вознесут последние почести, достойные твоего храброго поступка. Не держи на меня зла, — и поднял с залитых кровью циновок кинжал наемного убийцы. Лезвие ядовитым жалом скользнуло в плоть, и в груди госпожи Кумико в последний раз распустились цветы боли. Словно в квартале Симабара, где куртизанок сравнивают с прекрасными лотосами, растущими из вонючего ила. Новоиспеченный муж поклялся защищать ее, но нарушил обещание в тот же день. За его предательство Кумико заплатила жизнью, а военачальник… А что он? Устроил ей пышную кремацию и напоказ носил траур, отводя от себя подозрения. И багровел каждый раз, когда слышал слагаемые простым людом песни о его храброй покойной жене — ему там уделялось не более строчки. Гораздо меньше, чем знаменитым гэта.

***

Так тепло… Так тихо… Она будто летней порой незаметно сбежала от скучного учителя каллиграфии и свернулась калачиком между корней старого дерева в саду, а осколки света волнами набегают на веки. Зачем просыпаться, если можно и дальше дремать, морща нос от прикосновений легкой травинки, и неаристократично почесывать пальцами ног зудящую пятку. Или прикрыться от надоевшего света пушистым хвостом. Хвостом?.. Рыжая лисица вдруг высоко подпрыгнула, окончательно проснулась и заметила надгробие, на котором было высечено ее имя, глубокими тенями выделяясь на освещенным луной камне. Кумико. «Я так привык На вишни любоваться Каждый день! И ныне вот, прощаясь с ними, Скорблю».* — Да как он посмел, мерзкий предатель, лгать о своей скорби! О своей любви! — от негодования шерсть говорящей лисицы встала дыбом, а потом она бросилась прочь с ночного кладбища. Тропинки под лапами сменялись травой и мостовыми. Ветер свистел в ушах, напевая: «Предатель», а госпожа Кумико… впервые почувствовала себя живой, пусть даже и вернулась из мира мертвых на собственную могилу. Женщина должна быть скромной. Женщина должна быть послушной. Женщина должна услаждать взор мужчины. Но ведь она теперь не женщина. Свобода и жажда мести вскружили Кумико голову настолько, что припозднившиеся прохожие видели, как по улочкам Киото бежит тявкающая и подпрыгивающая лиса. Куртизанкам было запрещено покидать квартал Симабара, и они совсем не знали остального города, но ведь Кумико незадолго до смерти выкупили, поэтому она примерно помнила, где находится поместье ее коварного муженька. Несколько раз она сворачивала не туда и оказывалась в тупике, но, вместо того чтобы развернуться, просто перепрыгивала дома, становясь вдруг легкой, словно лепесток. Иногда эти полеты видели люди, сдавленно выдыхали: «Кицунэ!» — и прятались в дома, а Кумико… Кумико держала нос по ветру. Поместье, больше похожее на дворец, нисколько не изменилось, а вот военачальник обрюзг, облысел и постарел, но остался таким же трусом — закрылся девушкой, которая чистила ему уши. Зубы лисицы сомкнулись на кимоно новой жены, и Кумико просто отбросила ее в сторону — она ни в чем не виновна, а вот муженек… Он стал не просто старым, а еще и неповоротливым. Скованный ужасом предатель только несколько раз успел вскользь задеть рыжий мех мечом, когда лиса обманула его движением хвоста и прыгнула, разбрасывая вокруг себя искры. — Убийца! Кумико потом не могла вспомнить, что именно произошло. Просто вдруг пелена ярости спала с глаз, и она обнаружила себя на окраине, а в центре Киото полыхал пожар, жадно обнимая крыши поместья. Куда теперь идти? Что делать новорожденному ёкаю? Япония — маленькая страна, а людей в ней много, и они привыкли с рождения до смерти жить в тесноте, постоянно ощущая рядом родных, соседей или врагов. Одиночество для них немыслимо, поэтому госпожа Кумико слизала чужую кровь с лап, привела свою пушистую шубку в порядок и, задрав хвост, убежала искать деревню, откуда ее продали в квартал Симабара. Там за холмом есть ручей, у которого дом Юки-онны, а уж она подскажет, как Кумико жить дальше. Быть лисицей неплохо. Можно не искать ночлег и сворачиваться в теплый клубок под любым деревом, если вдруг захочешь отдохнуть. Быть ёкаем еще лучше — усталость от бега приходит очень нескоро, а голода как такового нет. Просто иногда хочется попробовать во-о-он того жаренного кальмара у дремлющего лоточника. Или стащить кусочек сырой вкусно пахнущей рыбы из кухни дома для путников, когда повар отойдет к колодцу. В бытность свою ойран госпожа Кумико ни разу ничего не украла и немного терялась, увидев новое, но смерть сорвала с нее оковы стыда и сомнений. Она просто делала то, что хотела. И ей было все равно, посчитают это добрыми поступками или злыми. В конце концов, она ведь даже один раз вытащила из оросительного канала крестьянского ребенка и потом долго отряхивалась от воды, пока мальчишка хохотал и порывался схватить ее за уши. Такой забавный… Жаль, что потом прибежала его невнимательная мамаша и подняла крик. Неблагодарная чернь… Рыжая лиса-ёкай даже решила постранствовать по свету, заново открывая для себя мир. Это ведь так интересно — тихо сидеть под окнами и слушать чужие разговоры. Так бы она и отбросила мысль добраться до Снежной Женщины, но заметила, что каждый раз устает гораздо быстрее и иногда даже впадает в забытье. Однажды она свернулась в клубок под кустом с пожелтевшими листьями, а очнулась уже зимой и долго вычесывала из густой шубки сор с веточками. Медлить больше было нельзя. К ручью Юки-онны она добралась, еле переставляя уставшие лапы, и просто рухнула на снег. Тяжело… На нее словно надели сто тяжелых кимоно, а высокие гэта сделали не из дерева, а из свинца. Все вокруг плыло, будто ее посадили в лодку и отправили качаться на морских волнах, не дав ни паруса, ни весел. Пусть — все равно нет сил. Госпожа Кумико настолько устала, что уже не страшилась забытья и тихо ползла под защиту камней, но в серой пелене вдруг почувствовала восхитительный запах, от которого пасть наполнилась слюной. — Ешь, красивое дитя, — прозвенел тонкими льдинками добрый женский голос, а в лисий нос ткнулся влажный край мяса. — Ешь и набирайся сил. С каждым проглоченным куском к госпоже Кумико возвращалась ясность ума и бодрость, а очертания сидящей перед ней женщины становились четче. Юки-онна, что когда-то давно напугала маленькую девочку, больше не вызывала страх, лишь отгоняла чувство щемящего одиночества. — Благодарю за угощение, милостивая госпожа, — говорящая лиса, как могла, изобразила поклон. — Что это было за яство? — А что обычно едят ёкаи? — ответила вопросом на вопрос женщина со снежно-белой кожей и обнажила в улыбке острые зубы. — Мы духи в мире живых. Когда-то мы могли находиться здесь без вреда для себя, но уже шесть веков слабеем, походив под солнцем или луной. Чтобы не заснуть, как остальные, мы едим то, что является частью этого мира — людей. Это необходимо для выживания. — Я что, ела человечину?.. — лиса упала на хвост и стала отползать от кровавого пятна на снегу. — Не в первый раз, дитя. Иначе бы ты сюда не дошла, — Юки-онна плавно подошла к замершей лисице и осторожно погладила ее между рыжих ушей. — Я рада, что ты теперь с нами. Пойдем со мной — я должна тебе многое показать. Или ты так и хочешь оставаться зверем? Госпоже Кумико нравилось быть лисой, но все же ей иногда хотелось нежиться в горячей бане и потом ощущать, как скользит прохладный шелк по распаренной коже. Кто знает, вдруг ёкаи не обязаны быть злыми, целыми днями пугать людей и строить им козни? Снежная Женщина ведь тоже когда-то давно ей помогла и даже защитила от разбойников.