Лисий след

Госпоже Кумико нравилось быть кицунэ. Даже тогда, когда она могла ходить только в виде лисы. Просто животные не обязаны держать осанку и чешут нос, когда пожелают, а не вечером после стирания толстого слоя краски с лица. А уж потом, когда она научилась менять облик по своему желанию… Юки-онна сказала, что в госпоже Кумико живет великая актриса — кицунэ принимала облики и нищего старика, и самурая, и хлопотливой тетушки настолько похоже, что ее никто не заподозрил в том, что она клянет свою судьбу и плетется под грузом большой вязанки дров впервые. Только, пожалуй, способ выживания ёкаев ей не очень нравился. Духи не люди, но в них остается много человеческого. Заглянув в глаза, они могут увидеть душу смертного и понять, чего в ней больше — злого или доброго. К ручью Юки-онны нечасто приходили за водой местные крестьяне, но их она не трогала, ведь их души были относительно чисты. И никто не станет разливать помои в собственном доме, а вот бандиты с большой дороги… Те разбойники, что гнались за маленькой Кумико, оказались очень кстати и позволили Снежной Женщине несколько лет никого не убивать. Но вот сейчас… Один крохотный ручей в глуши будет слишком мал и тесен сразу для двух ёкаев, поэтому они отправились туда, где всегда было много людей с черной душой и такими же черными помыслами — в увеселительный квартал Симабара. Ёкаем быть хорошо… Вместо многих слоев краски можно просто набросить морок макияжа, а тяжелые высокие гэта кажутся легче перышка. Да и разум богачу можно смутить так изящно, что он будет думать, будто провел с кицунэ самую страстную ночь в своей жизни и дальше его ждет только тоска серых будней. Однако если душа его черна, а поступки мерзки, то следующая ночь становилась для него последней. Обманщики, воры, предатели, мучители… Их было так много, что изображающая ойран кицунэ загрустила и каждый вечер начинала с саке. Как люди живут в таком ужасном мире? Как женщины вообще живут с теми, кто приносит им только зло? Юки-онна недолго смотрела на терзания и пьянство подруги. Зачем ломать себя, если можно просто уйти посмотреть мир? Измерить дороги собственными ногами, любоваться восходами и закатами, обрамленными горами или полями, а не надоевшими крышами квартала. Прятать подальше холод или лисий хвост, встречая на дороге странника… которого можно подвергнуть испытанию от скуки. Легенды всегда предостерегали разговаривать с одинокой путницей, ведь она может оказаться ёкаем и убьет тебя, но вот если странствуют две уставшие девы и просят о помощи… Такие бедные, такие беззащитные… Идеальная жертва для тех, чьи помыслы нечисты. Но хватало и тех, кто просто помогал им, делясь пищей, кровом и теплом от очага. Многие из честных людей даже отказывались от денег (забранных с тел убитых негодяев) и просили странниц поделиться новостями, рассказать какую-нибудь историю или просто поговорить о чем угодно. Чем дальше Кумико и Юки-онна удалялись от больших богатых городов, тем более бедные и сердечные люди им попадались. Чем меньше у них было еды, тем охотнее они ей делились и искренне переживали о двух девушках. — Вы идете к морю? Подождите несколько дней — будет ярмарка, и я найду торговцев, что смогут вас сопроводить, — говорил пожилой крестьянин, подливая в чашки двум ёкаям последний в доме чай. Кумико поймала его взгляд и заглянула в самые глубокие части души, выискивая черноту, подлость и корысть. И нашла — крестьянин все же рассчитывал на выгоду. Правда, на очень мелкую. Всего лишь жалел об иссякнувших запасах и собирался разговорить двух женщин, чтобы потом пересказывать новости соседям, позволяя себя угощать. И лучше это делать в доме старосты — у него чай дороже и вкуснее. Кицунэ на него не обиделась, ведь и ей не были чужды человеческие чувства. И Кумико даже не подозревала, что ее израненное сердце начало исцеляться от суеты домовитого, словно барсук, пожилого бедняка. Который заполошно придумывал, как побыстрее покинуть двух ёкаев… чтобы незаметно выбить от пыли запасные одеяла, а то неудобно предлагать гостям затхлую постель. Со временем госпожа Кумико научилась различать души людей, единожды поймав их взгляд. И вдруг оказалось, что столько грязи она видела только потому, что неусыпно ее выискивала. Просто не замечала встреченных славных душ, будто они для нее были пустым местом. После того как она это поняла, у нее вырос второй лисий хвост, подтверждая ее «взросление» на пути бессмертного духа. Ее подруга Юки этому так обрадовалась, что потратила все их скопленные деньги на разудалый праздник. Ёкаи — очень крепкие существа, но на следующее утро госпожа Кумико проснулась с больной головой, ненавистью к яркому свету и слишком громкому щебетанию птиц. Еще и тело болело, будто по нему проехалось с десяток телег с дровами. А потом Снежная Женщина в красках и с шутками описала, как выплясывала бывшая ойран, позабыв про многолетнюю муштру на уроках танцев. Заученная нежность? Изображаемые застенчивость и изящество? Кицунэ в тот вечер была похожа не на хрупкий лепесток, а на бурю и ураган. Она так беззаботно веселилась, что перестала следить за хвостами, и их увидели посетители того чайного домика. Пришлось Юки-онне красть лошадь и поскорее убегать с пьяной лисой, перекинутой через седло, пока люди не схватились за вилы и цепы. А ведь они из жалящего железа. Какой позор…

***

Через полсотни лет она уже была не столь беспомощной, как раньше, поэтому странствовала одна, иногда задерживаясь в городах, где всегда полно людей с запятнанными душами. Не сказать, что ей нравился способ оставаться в мире живых, но в мир духов она совершенно не хотела возвращаться. Там хорошо, но чересчур спокойно. Слишком скучно для кицунэ, привыкшей делать мир чуточку лучше, прося духов вознаградить удачей или обильным урожаем достойных людей. Она уже потерялась в годах и пройденных дорогах, когда в одной деревне ей дал приют добрый молодой крестьянин. — Отдохните у нас, госпожа, — уважительно склонился перед ней парень, держа в опущенных руках сплетенную из тростника коническую шляпу. — Моя жена тяжело болеет, но ваши рассказы о путешествии ее оживят. Прошу вас. Дому явно не хватало женской руки, но было чисто, а сама хозяйка могла только лежать и изредка качать подвешенную к балке колыбель — ее пожирала болезнь, часто приходящая к женщинам после разрешения от бремени. Кумико осторожно взглянула на нее, как умеют только ёкаи, и ее вдруг захлестнуло сожаление — молодая мать умирала, как ей и было предназначено свыше, но в ней было столько любви, что кицунэ чуть не задохнулась и едва не перекинулась в лисицу. Почему боги так жестоки? Почему хотят оставить наполовину сиротой прекрасное дитя, которое звонко смеется и тянет маленькие пальчики из колыбели, если просто проходишь мимо? Поэтому госпожа Кумико задержалась, помогая этим людям и усиленно пряча боль, если нечаянно касалась железа. Все для того, чтобы вечерами разливать чай по чашкам, развлекать умирающую женщину и качать колыбель с ее сыном. Будто… будто это ее семья. Одним вечером молодая мать дождалась, когда глава семьи уйдет обсуждать с другими жителями деревни будущую уборку урожая, и позвала Кумико, зябко кутаясь в одеяло. — Госпожа, я заметила, что вы боитесь железа и по ночам притворяетесь спящей, — еле слышно прошептала измученная болезнью женщина. — Вы дух, но не причинили нам зла. Я могу попросить вас о милости? Духи не лгут. Духи всегда держат свое слово. Духи иногда так отчаянно желают жить, будто они снова смертные. Поэтому госпожа Кумико согласилась не покидать семью умирающей, пока ее сын не подрастет, ведь они с мужем сироты, а у соседей хватает своих проблем, не до помощи вдовцу. В обмен отчаянная женщина, в чьем сердце поместился целый океан любви, предложила кицунэ себя, услышав о страшных условиях жизни ёкаев среди людей. Спустя неделю удивительно стойкая женщина наконец позволила себе испустить дух, уверенная в хорошем будущем для мужа и сына. Той же ночью госпожа Кумико выкопала тело из бедняцкой могилы и отнесла его в горную расщелину, где никогда не тает снег. Кицунэ сотни раз продлевала свое нахождение в мире живых, но горше этой трапезы были только ее слезы, которыми дева-лиса плавила лед на скалах и на собственном сердце. Рассвет, алый, словно шелк любимого кимоно, осветил три лисьих хвоста.

***

Когда-то лучшая ойран квартала Симабара, прекрасная госпожа Кумико коротала свои дни в мелкой суете и заботах. И ей это нравилось. Нравилось наблюдать, как Ичиро, «первый сын», делает свои первые шаги. Нравилось слушать искреннее «спасибо» от вдовца, принимающего из ее рук похлебку. Нравилось пришивать на одежду ставших родными людей узорные заплатки в виде птиц и цветов, а потом радоваться сотворенной красоте вместе с ними и прятать обожженные железной иглой пальцы. В этом маленьком домике было столько любви, что когда вдовец предложил госпоже Кумико стать его женой, чтобы защитить ее от пересудов соседей, то она с радостью согласилась, хоть и видела в его глазах, что никогда не сможет затмить своей красотой тихую улыбку женщины, чьи скудные останки она кремировала на костре из дорогого сандалового дерева. Ну и пусть ей не видать места в сердце вдовца, зато Ичиро в ней души не чает. Вдовец не лгал, когда говорил, что хочет лишь оградить Кумико от пересудов, и не касался ее даже пальцем, раскатывая набитый соломой тюфяк в дальнем углу, но кицунэ сама к нему пришла. Через несколько месяцев богиня изобилия Инари, покровительница воинов и лис, благословила ее новой зародившейся жизнью. И не было никого счастливее под небесами, чем лиса-оборотень, что прячет от мужа, сына и дочери четыре звериных хвоста. Ум и образование ей не пришлось скрывать — за помощь в домашних делах и припасы она учила желающих счету и грамоте, получая в довесок уважение людей. Жаль, что это продлилось меньше, чем ей хотелось бы. Ронины, самураи без господина, выживали по-разному. Кто-то совершенной доблестью и мастерством привлекал к себе внимание сильных мира сего и шел на службу к даймё, переставая быть ронином. Кто-то удовлетворялся ролью наемника и честно зарабатывал свой хлеб мечом, охраняя, что прикажут. А кто-то брал желаемое силой, как тот десяток разбойников, что решили поживиться имуществом маленькой деревни. Кумико до последнего изображала слабую женщину и сидела с детьми в большом доме старосты с женщинами и стариками, пока крики ронинов не стали слишком близкими и торжествующими. Она поцеловала дочь и сына, заставила жителей поклясться, что они не причинят детям никакого вреда, и гигантской огненно-рыжей лисицей выскочила наружу, ломая хребет первому ронину, что уже собирался ворваться в дом. Четыре хвоста стелились за ней, как языки яростного пламени, когда она загоняла мерзавцев, словно те были лишь зайцами, — слишком сильно они разозлили ее. Один за одним они исчезли в ее пасти, опаляя внутренности железными пряжками. Кицунэ заползла в рощу, где с трудом приняла наполовину человеческий облик и тяжело прислонилась к дереву. Там ее и нашел раненый муж. В его глазах была видна чистая сияющая душа, но в ней уже зародились первые отблески страха при виде хвостов и лисьих ушей. Юки-онна рассказывала своей многохвостой подруге, как тоже однажды решила обзавестись семьей, плененная красотой души одного человека, а потом ее тайну раскрыли. Не прошло и года, как ей пришлось бежать от рассерженных горожан, которых вел страх. Поэтому госпожа Кумико в последний раз прижалась к мужу, поцеловала на прощание и отвела ему глаза, рассыпавшись яркими искрами. Сердце у духов не бьется, но ее болезненно сжималось каждый раз, когда она незримо наблюдала за взрослеющими детьми и стареющим мужем. Госпоже Кумико почти ничего не стоило уговорить ёкаев земли и воды оберегать деревню, где бьются ее три живых сердца, к которым она иногда приходит во сне, чтобы утешить или спеть те песни, что уже давно забыты в квартале Симабара. Как и она сама, яростная ойран, когда-то прогнавшая убийцу лакированной гэта.

***

Семь хвостов безжизненными кусками меха лежали на кладбищенской земле. Ее последнее живое сердце, принадлежащее сыну, перестало биться, а от горя и страданий у кицунэ вырос еще один хвост, как новая веха в жизни ёкая. Как и предыдущие два, когда на погребальный костер отправились муж и дочь. Госпожа Кумико видела, как их бессмертные души отлетели на перерождение, а груз прожитых лет, чувства и память превратились в духов и ушли в мир, от которого она постоянно бежит. Ровное шуршание хрупких листьев вдруг разорвалось треском сухих веточек под чужими ногами. Холодный ветер с долетающими из-за плеча снежинками предательски выдал Юки-онну. — Кумико, поешь, — в бледной руке подруги кусок мяса казался бурым комком грязи. — Ты так ослабела, что скоро заснешь. Хочешь, поищем в Киото негодяев и мерзавцев? Устроим охоту, как в прежние времена? — Не хочу, Юки, — безжизненно прошелестела огромная лиса и свернулась клубком на семейной могиле. — Я устала. Я так устала… Что для ёкая дни, если они порой не замечают лет? Но госпожа Кумико помнит каждый восход и закат, который она считала в надежде соединиться за Гранью с теми, кто излечил ее раненое сердце.

***

В мире духов было хорошо и спокойно. Как раз то, что нужно ёкаю, чтобы исцелиться от скорби. Незыблемость материи здесь пустой звук, и духи меняют отражение реальности так, как им будет угодно, поэтому вместо кладбища госпожа Кумико открыла глаза в цветущем саду, где мрачные могильные камни с именами превратились в мшистые валуны, на которых так приятно сидеть и одним глазком подглядывать за миром живых, если очень сильно сосредоточиться. Время здесь не имеет значения, и любимая игра — угадывать, что произойдет с людьми дальше. Умершие не все, как один, провидцы, будущее для них не открывается с грохотом барабанов и божьим посланием. Просто они вспоминают свою жизнь на земле и иногда слетаются воедино, чтобы вместе с главным духом вспомнить былое и решить, куда лучше направить смертных. Госпожа Кумико была очень удивлена, когда увидела его впервые, ведь думала, что это будет как минимум богиня Инари, а перед ней стоял чужеземный дух с черной кожей и странной пятнистой шкурой на бедрах. Еще и тело было раскрашено грубыми узорами, не чета изящным линиям на лицах актеров театра Кабуки. А имя? То ли Башенга, то ли Папа Легба… непонятно, где истина. — Наш Мир погибает, — южный варвар сгорбился, опираясь на грубое копье. — Не только сторона живых, но и мир духов. С каждым годом Грань становится плотней, все меньше духов имеют силу, чтобы вырваться к людям. Тут же поднялся гвалт, каждый возмущался и тревожился, а Папа Легба тем временем затейливо шевельнул пальцами, проявляя в воздухе над ними множество золотых нитей, что перепутались между собой, как у неумелой ткачихи, и почти все обрывались чернотой — видимое воплощение изменчивых Путей. Главный дух всмотрелся в них, а потом громко стукнул древком копья о камни, прося тишины. — Мы все вместе призовем того, кто нам поможет. Каждый коснулся соседа и принял на свои плечи чужие руки. Одна большая сеть из всех умерших людей, соединенных жаждой жизни для своих потомков. Все будущие поколения тех, кого духи привели в Мир, стоят того, чтобы смирить гордыню и сказать самим себе, что они не смогли справиться и им нужна помощь свыше. Госпожа Кумико гадала, кто это будет — могучий воин или искусный маг? Будет ли он велик, как гора, или непостижим и изменчив, словно утренний туман? Будет ли его голос подобен пению соловья или оглушающему грохоту молний? Какой он? Размышления кицунэ прервал нарастающий смех Папы Легба. И чем больше он смеялся, тем ярче сияла золотом срединная нить, становясь похожей на толстый ствол дерева, из которого росли множащиеся ветви. Что его так развеселило, Хозяин Перекрестков не поведал. Сказал только, что ждать им осталось недолго, а люди как раз успеют придумать некий «пупкорн», который положено ритуально съедать, когда наблюдаешь что-то интересное.

***

Госпожа Кумико от нечего делать гуляла на просторах духовного отражения Киото, пронизанного цветными ветрами. Изменчивая реальность в угоду ей приняла вид старого города. Людей на этой стороне не было, хотя ей говорили, что раньше они заходили, если были по нраву Матери-магии. Теперь же в мире духов появляются не гости, а только новые жители, умершие от старости, ран или болезней. Когда-то и она была такой — разыскивала знакомых и родных, долго не отходила от них и не могла остановиться, рассказывая о годах, прожитых среди живых. От сына и дочери кицунэ чувствовала любовь, а от мужа и его первой жены — благодарность и уважение, не более. Но и этого ей хватало в скуке дней, повторяющих земные — необязательные мелкие заботы, соседи и сплетни ни о чем, чтобы занять время. Все по кругу, где конец одного «дня» — начало точно такого же. Ничего нового… кроме еле слышной песни, что настойчиво ввинчивается в чуткие лисьи уши. Госпожа Кумико скользнула по теням на звук, а потом скривилась и затрясла головой — мелодия была слишком быстрой и резкой, не чета величавому и тянущемуся пению страны Восходящего Солнца. Но… кицунэ неудержимо влекло к источнику музыки, где обычно ленивые цветные ветра мира духов вдруг начали крепнуть и заворачиваться в спирали, словно облака перед ураганом. Немного затхлый воздух теперь свежей горной рекой вливался в легкие, и госпожа Кумико просто побежала к горе, полной беснующейся магии, будто голодающий на запах пищи. И она не одна была такой — сквозь кусты ломились тануки-еноты, иногда превращаясь в людей, чтобы переступить несколько высоких ступенек извилистых каменных лестниц. Гордые длинноносые ёкаи тэнгу перескакивали с ветки на ветку, делая вид, что они оказались здесь совершенно случайно. Кошки-оборотни бакэнэко привычно крались в тенях, будто выслеживали мышь. Даже старая подруга Юки-онна была здесь — быстро скользнула по замороженному ручью, чтобы не прыгать или тратить время на поиск моста. И все стремились на склон горы, где на полянке среди вековых деревьев был лишь голос, а на грязно-синей траве появлялись чужие следы от невидимых босых ног, почти не видимые за сияющими потоками. Кицунэ приблизилась к первому ряду деревьев, обрамляющих поляну, и даже не сразу поняла, что очутилась в мире живых — цветные ветра все так же танцевали. Но не они одни — в центре сияния выплясывала… невежда. Все прекрасное, что осталось в госпоже Кумико после ее жизни в статусе ойран, взбунтовалось, наблюдая за издевательством над пением и танцами — какая-то женщина-гайдзин просто дрыгала руками и ногами. И даже иногда трясла неприбранными волосами, как какая-то дешевая девка из борделя для западных варваров. Отвратительно! А кимоно? Мужское! Без узоров и цветов, разве что запахнуто на нужную сторону и наспех подвязано простым оби. Кошмар! От немедленной выволочки неумеху спасло только то, что пела она про кицунэ, а своим святотатством над искусством позволила ёкаям покинуть мир духов. В стране Восходящего Солнца облик даже самой маленькой вещицы со времен становился изящен, а мастерство оттачивалось годами, чтобы раскрыть прекрасную суть. Стихи хокку и танка — отличный тому пример, поэтому все пробужденные духи решили заглушить чужие действия своей музыкой, чтобы сбить дрянное послевкусие варварских забав, — достали инструменты и закружились в танце, движения которого неизменными передавались из поколения в поколение. Все для того, чтобы показать место женщине, которая… довольно вздохнула и почти упала на поваленное бревно, словно именно такого сдержанного негодования и добивалась. Еще и села, как погонщик быков на телеге — расставила ноги и оперлась локтями о колени. Ужас… Алое кимоно госпожи Кумико шелковым ветром стелилось по траве, когда она решила посрамить невежду самым сложным движением, а та… — Yob tvoyu mat’! Steven! — и убежала, неприлично высоко задирая подол и перескакивая кусты. Какой нелепый способ уходить, не попрощавшись… Ведомая поистине лисьим любопытством кицунэ втянула носом аромат, что остался на еще теплом бревне, и тут же оглушительно расчихалась от запаха перца и корицы. Да еще и так сильно, что из прически выпало несколько шпилек, а все ёкаи повернулись в ее сторону. Какой позор… Госпоже Кумико больше ничего не осталось, как принять независимый вид и поскорее уйти с поляны, пока на ее ненабеленное лицо не вернулся предательский румянец, больше присущий живым. О Инари… Пришлось даже иногда сходить с истертых ступенек тропы и прятаться, когда навстречу ей поднимались другие духи, становясь плотнее с каждым шагом к поляне, где остались свидетели ее оплошности. Ёкаев часто терзала скука, поэтому кицунэ была точно уверена, что и варварка-гайдзин, и неудержимое чихание станут темой сплетен на ближайший год. Еще одна бакэнэко? Опять лезть в кусты! Лес кончился большой каменной площадкой перед храмом, одна из дверей которого была открыта, и в освещенном проеме чернел силуэт человека. Мужчина оглянулся назад, а потом осторожно ступил на плиты, отчего инстинкт хищника в госпоже Кумико вдруг оскалил зубы. До чувствительного носа доносился запах здорового тела и какого-то незнакомого растения. А еще кицунэ да-а-авно ничего не ела. Так бы она и растерзала глупца, но вдруг поймала его взгляд и чуть не задохнулась от увиденного. Какая чистая, сияющая душа живет в небесных глазах… Забрать, одурманить, спрятать. Чтобы наслаждаться ей в одиночестве, пока его земной срок не подойдет к концу. Чтобы любоваться духовной красотой и греться рядом с силой, что исходит от высокого мужчины с волосами цвета созревшей пшеницы. И что, что он родом с других берегов? — Иди ко мне, — прошелестело в ночном воздухе одновременно с первым шагом госпожи Кумико. — Иди… Я жду… Даже сёгун, инкогнито пришедший в увеселительный квартал, не удостаивался такого взгляда, какой бывшая ойран подарила замершему мужчине. Обещание блаженства и неги взяло свое — он сдвинулся с места. А потом его резко дернули назад, и в проеме кицунэ погрозила кулаком та невежда. — Рыжая, даже не вздумай! А не то сокращу твои хвосты до единственного числа! Какие грубые и безыскусные угрозы… Что еще ожидать от западного варвара?

***

Кицунэ все не могла понять, нравится ей современный мир или нет? С одной стороны, появилось много всего интересного, а с другой — Япония почти растеряла свое изящество, а многие нюансы мастерства были забыты. Даже квартал Симабара теперь лишь приют для туристов и комедиантов, в котором разливают чай по чашкам гейши-развлекальщицы, да и те учатся не с младых лет, а только когда закончат обязательную школу и по своей воле придут перенимать искусство. И вот это госпоже Кумико нравилось — каждый японец получает образование, а продажу собственных детей объявили вне закона. Никто больше не повторит ее судьбу, а Кумико… Кумико может делать все, что пожелает. Средств для этого у нее достаточно — кицунэ в своих прогулках за добычей наткнулась на торговцев людьми, которые были очень богаты и любили хранить деньги не в больших специальных зданиях, а в скрытых железных ящиках. Немного лисьего огня на петли дверцы, толстые кожаные перчатки на чувствительные к опасному металлу руки — и всё. Лиса-оборотень даже сходила в театр, где показывали «кино». И продавали тот самый «пупкорн», который положено ритуально съедать. Правда, Папа Легба забыл упомянуть, что его надо запивать черным шипучим напитком, но это мелочи — госпожа Кумико вообще забыла про все, когда экран показал ей далекие страны и выдуманные судьбы людей. И этих представлений было много! О разном! Не чета представлениям театра Кабуки, где новые пьесы появляются два раза в год. Кицунэ только и успевала покупать билеты и вежливо раскланиваться на выходе из темного зала с хранителями «кино», очарованными красотой и традиционным одеянием девы-лисы. Все-таки мало кто умеет достойно ходить в кимоно, не путаясь в подоле и по-особенному перестукивая гэта при ходьбе. Словно шаловливый ветер затерялся в бамбуковой роще, а потом полетел дальше, махнув на прощание семью хвостами.

***

Япония в свое время пережила самоизоляцию от мира, за два века которой жители привыкли не стремиться за пределы страны даже в мыслях. В принципе, тем же самым они и занимались после смерти, попадая в мир духов — общались только со своими, хотя были свободны. Госпоже Кумико пришлось ломать себя, прежде чем она сменила кимоно на брюки с курткой и из лисьего любопытства села на самолет, сложенный из безопасного легкого серебристого металла «алюминий». Китай. Камбоджа. Филиппины. Вьетнам. Сингапур. Таиланд. Лаос. Непал. Она изъездила почти все страны Юго-Восточной Азии, опасаясь далеко уходить от родины — все-таки в западных землях живут совершенно другие люди. И дело не в слишком больших глазах или цвете волос, а во внутренней сути и убеждениях. А их вера в то, что после смерти тебя ждет участь коротать вечность в дивных садах, пекле или в Чистилище? В Японии исповедовали синто и учение Будды, верили в помощь духов предков и знали о колесе перерождений, что оказалось гораздо ближе к истине, чем сказания об исключительно добрых или злых ёкаях, обладающих крыльями или рогами. Никаких полутонов или многогранности — только свет и тьма. Какая скука… Даже трескучий и суетливый Китай ближе и понятнее, чем страны, где привычные палочки для еды — экзотика. Госпожа Кумико наслаждалась прогулкой по Гонконгу и вкусом очищенного ананаса на прутике, когда с верхушек стеклянных башен вдруг спустился холод. Не ночная свежесть, а могильный хлад, будто все живое приготовилось умереть. Небеса над кицунэ разверзлись дымной чернотой и сливовыми всполохами, а среди людей начался тот самый ад, в который верят западные варвары. Магия с запахом чужой ворожбы и небытия хлынула на улицы, злыми копьями вырываясь из рук колдунов с обожженными веками и проклятым знаком на лбу. Неужели призванный воин-маг опоздал, и Мир прямо сейчас иссякнет? От страха Кумико чуть не превратилась в лису прямо среди бегущих смертных и застыла, когда перед ней оказался один из врагов и поднял прозрачный клинок. На спину кицунэ легла чья-то тяжелая рука, пробудив в памяти почти исчезнувшее воспоминание о предательстве «муженька» и поднявшем кинжал шиноби. Сейчас ее снова бросят на оружие, спасая собственную шкуру. — Женщина, спрячьтесь, — чужая ладонь сжала куртку девы-лисы, и мужчина просто затолкал ее себе за спину, заслоняя от злого колдуна. — Бегите. Кицунэ от ошеломления не смогла рассмотреть лицо своего спасителя, но успела лишь заметить, что он тоже маг, имеет плотное телосложение и спокойный голос с хрипотцой. А еще от него пахнет книжной пылью и фисташками. И совсем чуть-чуть мороженым.

***

Что за дела творятся… Оказалось, что призванный воин-маг уже несколько десятилетий ходит по земле и пробуждает духов. И «он» — та невежда в синем мужском кимоно, что выплясывала в закрученных цветных ветрах. Теперь понятно, почему так хохотал Папа Легба — за ней забавно наблюдать, ведь более странного оборотня сложно представить. Пересказы ее ошибок и нелепых ситуаций, в которые она попадает, давно стали обычной шуткой среди ёкаев, лоа и фейри. Смешно, да… Только вот духи сами не заметили, как стали походить на нее, чаще заглядывая к людям как простые незнакомцы, а не страшные потусторонние существа. Некоторые даже открылись избранным людям и живут среди них, выполняя возложенную на них работу по сохранению Мира. Раньше такого никогда бы не произошло, ведь человечество любит опасное железо, но теперь наступил век пластика и полимеров, из которых люди научились делать даже кости, что потом помещают в собственные тела взамен поврежденных. Удивительный мир… И такой интересный! Где-то далеко на западе духам оказался по нраву один трактир, и они даже открылись хозяину, пообещав не причинять беспричинного зла смертным посетителям. Да, на фейри был легкий морок, сквозь который сможет разглядеть истинную суть любой человек, мало-мальски способный к магии, но от них все равно не убегали с криками ужаса. Даже поднимали выше кружки с густым пивом, когда духи желали изречь здравицу, станцевать или спеть древние песни. Надо ли говорить, что подобные таверны появились и в других землях? Ёкаи тоже недолго думали и облюбовали маленький ресторанчик, где однажды устроила переполох женщина-оборотень. В конце концов, на вывеске даже была нарисована бакэнэко с блюдом под мышкой. И в мужском синем кимоно… Старик-повар принял пожелание ёкаев за честь и убрал из зала все железо, а сам относился к ним с уважением. Духи же платили ему за это старинными монетами или забытыми рецептами, если у них не было современных денег. Или благословениями — на стене зала висел неумелый иероглиф «счастье», от которого еще пахло магией, перцем и корицей. Хм… Значит, та самая «Аста» здесь изредка появлялась. Госпожа Кумико в очередной раз пришла в ресторанчик и сидела в ожидании яств, когда ноздрей коснулся запах знакомой магии с ароматом специй, а потом распозналась и другая смесь. Книжная пыль и фисташки… Он здесь! В другие времена кицунэ бы просто пожала плечами, однако теперь хотела хоть чем-нибудь отблагодарить спасшего ее мага. Идти по следу было легко, но когда дева-лиса увидела, с кем ее благодетель, то чуть не скрипнула зубами — та призванная женщина сидела в обществе людей, наделенных магией и сильной душой, и явно пыталась на них давить. Один из них, с темными волосами до плеч и золотым браслетом, уже был привязан к ней, а сама Аста что-то втолковывала человеку в красном плаще и с сединой на висках. И многозначительно поглядывала на спасителя госпожи Кумико. Ну уж нет! Слишком много славных душ для одной невежды! Кицунэ решила пойти наверняка и приблизилась к своему спасителю самой плавной походкой, изящно выпуская из-под края алого кимоно кончики семи хвостов. Теперь если он примет госпожу Кумико, зная ее истинную суть, то ей не придется убегать, когда правда раскроется. Дева-лиса была готова рвать глотки, отвоевывая право объявить этого человека своим, устроить потасовку прямо в трактире и показать той невежде, что ее жадность до ярких душ не знает границ. Но до чутких лисьих ушей вместо возмущения донесся скрытый разговор между женщиной-оборотнем и членом ее стаи: «Баки, ставлю двадцатку на то, что Вонг продержится полгода перед обаянием кицунэ», — закопошилась в кармане Аста. «Скорее, год. Они же почти монахи…» — ответил ее собеседник и с непроницаемым выражением лица выложил на стол две купюры. — Три месяца, — прошелестела госпожа Кумико и придавила деньги старинной серебряной монетой. Не она ли была лучшей ойран Симабары? Не с ней ли искали встречи? О великолепной Кумико было сложено несколько танка еще до того, как она выгнала из дома убийцу. И она знает, как очаровывать мужчин. Тем более что Вонг — дитя родственной ей культуры, а значит, оценит изысканную красоту охоты на его сердце. Он падет к ее ногам, а охотница милостиво позволит себя любить и снова будет чувствовать себя счастливой. Любить самой? Увольте! Даже спустя четыре века Кумико помнит отблеск трусости и предательства в глазах вероломного возлюбленного, который сделал вид, что ее не знает, и просто прошел мимо. Будто Кумико для него была любимой только до тех пор, пока ее лицо покрывала краска, а тело выражало положенные чувства выверенными движениями. Живая Кумико была не нужна, словно она необученный вол, не могущий ходить под тяжким ярмом.

***

Для начала кицунэ пришлось переселиться в большую западную страну, где жил Вонг — в Киото он с Верховным магом оказался случайно. Следом девушка вспомнила правила любовной переписки и целыми днями плела на бумаге вязь иероглифов, пытаясь достойно передать свое восхищение. Однако стараясь не скатиться в подхалимство или пошлость. И… ничего. Ни одного ответа за целых два месяца! Кумико даже лично проследила, как носитель писем бросает ее послание в щель двери Санктум Санторума в Новом Йорке, но ответа она так и не дождалась. В отличие от гостя, носящего амулет с силой Творения. — Мисс Кумико, боюсь, что вы переоценили Вонга, — Мастер Стрэндж размешивал сахар в чае бронзовой ложечкой, осматривая скромное жилище девы-лисы. — Наш библиотекарь хоть и чахнет среди древних языков, но в японской письменности разбирается очень слабо. Особенно если она находится на бумаге в таком витиеватом рукописном виде и содержит скрытый смысл. Да, и ему ближе санскрит. — Хотите сказать, он просто не смог прочесть мои послания? — кицунэ сложила ладони на коленях и расстроенно дернула хвостами. — Ну почему же… Смог, — гость только скосил глаза на пушистый мех, выглянувший из-под края простого кимоно. — Только он ничего не понял. К сожалению, чтение манги про девочек-волшебниц — потолок Вонга в понимании японского искусства. А кицунэ так старалась, описывая страдания одинокого мотылька, желающего скрыться от грозы за листком фисташкового дерева… Но что-то хорошее от встречи кицунэ получила — Мастер Стрэндж будто невзначай сказал, по каким дням «неприступный Вонг» выходит из обители магов за продуктами. И подмигнул. И попросил не уводить его друга в мир духов. — Что же… Я могу воспринять это как знак благоволения? — Эй, я просто желаю нашему мрачному библиотекарю счастья. Он заслужил, — маг беззаботно отпил чай. — Кстати, он без ума от мороженого. — Я знаю, Стрэндж-сама. А еще чувствую, что вы что-то скрываете. Какую цель вы преследуете? Отвечая, помните, что наделенные силой не должны лгать. — Хм… Я тоже поставил двадцать долларов на три месяца и надеюсь выиграть. И не я один — ставки растут, как и количество участников. Но это не главная цель, — Мастер Стрэндж снова оценил зеленый чай большим глотком. — Когда он недоволен, то не дает мне доступ в некоторые секции. Думаю, что счастье Вонга послужит на благо Земли и моего личного обогащения знаниями. А вы что думаете? — Что вы лжете, Стрэндж-сама. Вы давно все прочитали. Я это чувствую. — Черт возьми… Вы меня раскусили.

***

Кицунэ упростила переписку и написала еще несколько посланий на местном языке, приглашая мага на любование полной луной… и опять ничего. Может, Вонг просто не знает, как написать достойный ответ? Что же, тогда она сама придет к нему во всем блеске, как похитительница сердец. Несколько ёкаев согласились помочь кицунэ и составили ей свиту при параде ойран. Госпожа Кумико снова облачилась в многослойные роскошные одежды и украсила волосы множеством желтых шпилек и гребней из черепашьего панциря. Под светом западного солнца они сияли на уложенных волосах, будто осенние листья, упавшие на черные воды. Губы на набеленном лице выделялись маленьким коралловым цветком, а высокие гэта стучали по асфальту чуть глуше, чем по каменной мостовой квартала Симабара. Шествие ойран и раньше собирало зевак, но в этой стране они были более восторженны и нетактичны — почти ослепляли величаво идущих ёкаев вспышками от маленьких плоских коробочек и постоянно галдели, прикладывая артефакты к уху. А потом снова создавали вспышки, замирая на пути у духов. Пришлось отвести им глаза мороком и спокойно дойти до Санктум Санторума — дальше хода ёкаям не было. Гордый тэнгу постучал в двери, стараясь не касаться гвоздей и железных бляшек. Минута тишины — и створки со скрипом отворились. — Прекрасная госпожа Кумико приглашает смертного мага на прогулку, дабы любоваться закатом и рассветом, — провозгласил длинноносый дух. — И она клянется своей сутью не причинять зла. Кицунэ изображала скромность, но ее глаза обещали незабываемое блаженство. Только согласись, пройдись рядом немного, притворись влюбленным… Крах. Все стройные планы госпожи Кумико рухнули прямо в адскую бездну — Вонг оказался не просто крепким орешком, а человеком без низменных желаний, чья воля крепка, словно жалящая сталь. Он со всей учтивостью отказался от предложения провести ночь вместе, сославшись на то, что недостоин возвышенной кицунэ и слишком прост для нее, но его глаза говорили другое — маг считает деву-лису слишком чуждой для людей. И он ее опасается, раз на его рукавах спустя некоторое время появились пришитые мелкие кольца из ржавеющего жалящего железа. Чтобы она, Кумико, не смогла взять его под руку, прохаживаясь по улицам Нового Йорка. Будто ей насмешек ёкаев мало!

***

Та, которую уважительно звали госпожой Кумико, пребывала в печали, распластавшись на пластиковом столике в банальном кафе Нью-Йорка. Расстройство от злословий духов и собственной неудачи ушло в прошлое, как и спесь. Пусть здешние смертные пользуются ножами и вилками вместо палочек, но страдают и радуются они так же, как жители страны Восходящего Солнца. Среди них есть ровно столько же героев и злодеев, как и на ее родине, только говорят на другом языке. И ведут себя гораздо проще, не скованные долгой историей и правилами, которые не могут переступить даже жители трущоб Киото. Они будто все проснулись ёкаями, над которыми не властна четко разложенная обыденность — смеются, если радостно, и печалятся, если грустно. Все дело во внутренней свободе… Эх! Кумико вдруг показалось, что полосатая трубочка в ее молочном коктейле с шоколадной крошкой и зефиром смотрится чужеродно, поэтому кицунэ выкинула ее и начала пить лакомство прямо со стеклянного края стакана, пачкаясь до самого носа молочной пеной. Да пошло оно все… к ёкаям! Жизнь в пропитанной традициями Японии вдруг показалась ей оковами, что связывали по рукам и ногам ойран Кумико в квартале Симабара, где истинные чувства были под запретом. Не плачь. Не кричи. Не гневайся. Не радуйся. Не люби. Не живи. Будь достойной и уважительной. Улыбайся, когда положено. Складывай веер вместо жестких слов. Потупляй глаза, заменяя яростный оскал. Фальшивка… Еще одно отражение обыденности, в которой полно осуждения от тэнгу и бакэнэко из-за провала. — Мэм, с вами все в порядке? — неожиданно с другой стороны пластикового столика, истертого локтями смертных, возник Вонг с едой в пакете со знаком трактира. Нашитые железные кольца на его рукавах звякнули, как колокольчики экзорциста. — Так у вас все хорошо, Кумико? Простой вопрос. Простое участие. Просто так положено, но в душе видна тень беспокойства. Такое необычное волнение в сторону ёкая, которую замечали только в виде соблазнительницы или демона, готового вкусить нечестивую плоть. — Да… — неловкое движение, когда рука стерла молочные усы, а ум забыл о салфетке под ладонью. — Я просто слишком долго удивляюсь окружающему миру и людям. — Я тоже долго привыкал, — избранник с сияющей душой сел на краешек мягкой скамьи. — Знаете, в Китае, на моей родине, отрыжка и быстрое поедание пищи являются похвалой повару, а здесь воспринимаются как неуважение к окружающим. Так неловко вышло… — А я как-то раз низко поклонилась нищему, что указал мне путь, — продолжила неожиданный диалог Кумико, вдруг вспомнив о салфетке. — Пусть он и одевался в обноски, но мне было не в тягость выразить ему уважение, а прохожие шипели, что он «бомж». Что это значит? — Что у него нет места, которое он может назвать домом. — Тогда я… я немногим отличаюсь от него, — Кумико бездумно заглянула в пустой стакан, по стенкам которого стекала исчезающая молочная пена. — Только мой дом потерялся в прошлом. Я до сих пор помню вкус недосоленной похлебки, что варила моя матушка. Или темную корочку пригоревшего риса, когда она отвлекалась от очага. — А моя всегда сыпала слишком много соли, а потом не давала воды, — Вонг на секунду устремил темные глаза вверх, будто не должен следить за лисой-демоном постоянно из страха за собственную жизнь. — Говорила, что это воспитывает силу воли, но ей было просто стыдно признавать ошибку. И госпожа Кумико рассмеялась, прикрывая рот рукавом, ведь показывать женщине зубы в Японии очень неприлично. И об этом она напрочь забыла спустя полчаса, когда провожала Вонга до Санктум Санторума, передвигая ногами, закрытыми западными облегающими штанами. Джинсы. Так они называются. Имеет ли смысл держаться традиций на каждый случай жизни, если рядом делится светом своей души замечательный человек? Не за плату или благословение, а просто так, «от сердца»? Нет, не имеет смысла. Тем более если он перехватывает тонкую руку, которая тянется к локтю, покрытому жалящим железом, но не чтобы остановить порыв сближения, а чтобы предотвратить боль от соприкосновения с опасным металлом. Не страх, а забота, которую кицунэ ощущала за свою долгую жизнь очень редко. Пусть течет изменчивое время, будто у госпожи Кумико есть не более нескольких десятков лет в запасе для радости и горя. Будто она снова смертна. И будто никогда не попадала в квартал Симабара, где чистые души ломают под размер тесной клетки. Пусть… В конце концов, однажды Вонг вышел к ней в одежде, с рукавов которой были безжалостно спороты мелкие кольца из железа, а наспех обрезанные нитки так нелепо торчали, что Кумико выдирала их весь сеанс «кино», забыв о приключениях маньяка с острыми металлическими когтями (Ёкай в полосатой красно-зеленой одежде и с железом на пальцах? Ересь!). А Вонг, чья душа так прекрасна, просто стеснялся. Вот будет свидетелем Инари, что стеснялся и даже немного краснел! Словно на него впервые смотрели глазами, в которых светится любовь, а не расчет и выгода с лукавством. Будь свидетелем Инари, великая богиня лис и кузнечного огня, что пламенная кицунэ впервые за свои четыре века по-настоящему влюбилась. И была полностью взаимна в том чувстве, что воспевали стройные танка лживого квартала Симабара, ведь Вонг полюбил в ней не изысканную ойран, а девушку, что позволяет себе беззаботно чесать нос или чутко слушает биение его сердца, прислоняя лисье ухо к груди. Живого человеческого сердца, что стало главным сокровищем ёкая, которому больше не нужно пожирать людскую плоть для выживания.