See me bare my teeth for you

      Афины потрясающе красивы — насколько хватает глаз.       Горные пики, целая гирлянда, и туман обволакивает их белым-белым облаком, как молоко в воде, и цветные пятна тут и там: кроны деревьев, праздничные флаги в небольшом городке внизу…       Майя верит: ещё несколько лет, и Братья разрешат спуститься. Увидеть мир своими глазами, вобрать его в себя, в каждую клетку кожи, надышаться им за все шестнадцать прожитых взаперти лет.       Не то чтобы ей скучно: стены вокруг словно сделаны из истории, из тайн, которых ей нельзя даже коснуться, «ты не готова, дитя», «уже скоро, а пока будь терпеливой», «подходит час медитации для укрепления силы духа, мы сможем поговорить позже».       Медитация — единственный способ увидеть. Не только эту планету, но и множество других, целую необъятную Вселенную.       Она Сирена. Она рождена для великих вещей. А что может быть лучше, чем узнать необычайное множество миров?       К двадцати она начинает… чуять. Это ещё не подозрение, так, едва оформившаяся на краю сознания тень.       Описать, что именно не так, она не может даже себе. Осколки мыслей рассыпаются в прах при малейшей попытке связать их воедино. Но всё же — всё же…       Ничего не меняется.       Это и есть основная проблема. Мир ведь текуч, не так ли? Неважно, этот или любой другой. Растут деревья, рождаются и умирают люди, кто-то встречается, расстаётся, находит друзей.       В Аббатстве время словно застыло. Братья так же, как и раньше, день за днём повторяют затверженные ритуалы, проводят те же изнурительные тренировки, обещают: ещё немного, дитя, и ты сможешь увидеть своими глазами, ещё немного терпения, Брат Софис сомневается в крепости твоего духа.       Голос рождается даже не в голове — в груди. Сначала робкий, но крепнет с каждой минутой.       «Я не дитя», — хочет сказать Майя в ответ.       Прошипеть.       Выплюнуть.       Крикнуть.       Она Сирена. Она не знает, для чего рождена, но выяснит, и пусть кто-нибудь только попробует её остановить.       Пусть рискнёт.       Она ещё не до конца понимает, всегда ли так сладко платить врагам той же монетой.       Афины — дом, красивый и спокойный (здесь следят за каждым шагом и дышат в спину).       Пандора — незнакомая, кусачая, наверняка смертельно опасная (там никто не знает, можно наконец плюнуть на всё и быть собой).       Ещё шаг за порог аббатства — и купол с застывшим временем разлетится вдребезги.       Братья молчат. Майя видит в их взглядах немые вопросы и застывшие проповеди.       Могли бы — остановили бы.       «Попробуйте», — думает она. Азарт горячит кровь, тянет вверх уголки губ.       «Спросите вслух. Слабо?»