Belief

Пыль летела в лицо, забивала собой нос, легкие, мешала дышать, от нее слезились глаза и хотелось кашлять, но я все равно видел до тошноты отчетливо его глаза и горящее в них торжество, ведь он смог, наш малыш-Эдди смог! Прикончил детоубийцу, справился с нашим общим кошмаром, доказал, что да, он смелый и сильный, как я ему и сказал. Тварь быстро заставляла учиться на ошибках. Я видел, видел по его лицу, что он не успел почувствовать боли, что он не понимал, что случилось, ведь его вера была искренней. Искренней, черт бы побрал эту мразь! Мне казалось, что мою грудь тоже разорвало в клочья, что нас проткнули вместе. По крайней мере сейчас я всей душой желал отобрать у этого ипохондрика львиную долю боли. Остальное смазалось в серую череду кошмара. Слезы мешали нормально смотреть, все вокруг шумело, наши голоса сливались в одну неясную вакханалию, но я точно знал, что нужно торопиться: Эдс не сможет долго ждать нас, лежа там, у выхода из пещеры. Но он дождался. Хрипел, словно туберкулезник, но сейчас не было ни времени, ни сил пошутить на эту тему, напугать его, добавить в кровь адреналина, чтобы этот паршивец точно дотянул до больницы. Я знал, чувствовал, что каждый хочет озвучить одну очевидную мысль: он не дойдет, Ричи, оставь его, тут все рушится к дьяволу, мы не успеем. Лучше один, Ричи, чем все мы. Если бы мне хватало воздуха в одном огромном облаке пыли, через который мы бежали, то тогда я бы заорал во всю силу легких, что он один в таком случае лучше, чем они все. Но мы молчали, потому что надо было экономить силы и бежать-бежать-бежать, пока могли. Эдди едва ли не блевал кровью, но я не отпускал его, благодаря Бена, который притормозил, чтобы помочь нам. Я знал, что с такими ранами не живут. Знал, но верил, отчаянно верил, что этот ебаный коготь прошел мимо всех важных органов, не задел их, хотя стекающая на штаны кровь убеждала в обратном. Мы же смогли одной верой убить монстра? Смогли. Значит и Эдди доживет до больницы, сможет, а потом мы устроим замечательный тур с совместными выступлениями. Я верил, мы сможем. Поэтому продолжал идти, заставлял идти Эдди, который против обыкновения молчал. Он ни разу не попросил оставить его, потому что в реальной гребаной жизни никто не хочет умирать! И никто не хочет, чтобы кто-то умер. Улица встретила нас палящим солнцем, поднятой от рухнувшего здания пылью и пустотой. Вокруг не было ни души. Билл что-то орал в телефонную трубку, кажется, вызывал скорую, пока мы с Беном аккуратно клали Эдди на землю: сил у того почти не осталось. — Эй, давай… Держись. У тебя в груди такая чертовски огромная черная дыра, — я неловко усмехнулся, сжимая холодные руки в своих, игнорируя то, как они скользят от крови, — Думаю, у твоей мамаши была больше, Эдс. Он устало улыбнулся, широко открытыми глазами вглядываясь в мое лицо, едва ощутимо сжал мои пальцы и тяжело вздохнул. Я влепил ему пощечину. Все вокруг — я только сейчас понял, что ребята о чем-то громко спорили — замолчали и уставились на нас. Вдали выла сирена скорой. — Не смей, блять, даже думать о том, чтобы упасть в дыру своей мамки! Ты уже родился, вот и проживешь, блядь, столько, сколько отмерено, понял?! Ты не должен сдохнуть из-за какого-то гребанного клоуна, Эдс! Кажется, прежде, чем меня оттащили врачи, я успел прочитать на лице друга то старое, на какое-то время позабытое возмущение: хватит уже, Ричи, шутить одни и те же шутки! ~ Все поехали в отель. Чтобы поесть, отмыться от кошмара, от крови, залечить ссадины, а я сидел в зале ожидания как был: весь в крови Эдди, сжимая старый ножик в руке, которым я когда-то давно вырезал на дереве буквы наших имен. И никак не мог понять, как я позволил себе забыть то далекое лето 27 лет назад? Даже не лето, как я позволил себе забыть Эдди? Говорят, первая любовь не забывается, но я оказался исключением. Это если не считать всего иного кошмара, который творился с нами, да. Закрыть глаза на того ужасного клоуна, и окажется, что вот, Ричи Тозиер, первый в истории, кто забыл свою первую любовь, каждое неловкое волнение, прикосновение, глупую шутку, чтобы хоть как-то обратить на себя внимание, мол, Эдди, смотри, как я стараюсь, Эдди, заметь, как я люблю твою улыбку. Я заснул. Когда проснулся, врач стоял неподалеку и сообщил, что все в порядке, но мне лучше уехать домой: Эдди нужен покой и вообще он спит. Он смотрел с сочувствием, а я и позабыл, что выглядел либо как маньяк-убийца, либо как новоиспеченная роженица, которой в руки дали кровавого младенца. Похоже и правда стоило вернуться в отель и хорошенько отмыться от всего, ведь не пугать же Эдди внешним видом? И чуть позже, уже в душевой, до меня дошло: Эдди жив. Он жив, благодаря мне, вере и упорству врачей. Жив. Не знаю, сколько именно я проплакал в ванной, смотря на то, как нехотя кровь окрашивает воду и стекает в водосток. Больше никто не умрет, никого не загрызут под мостом и не утащат в канализацию, никто не окажется на нашем месте, не получит ножом в щеку и когтем в грудь. А Эдди, мать его, Каспбрак и правда оказался смелым и сильным, хотя, если быть честным, я покривил душой, сжимая у люка его плечо, доказывая, что ингалятор это херня полная и он все сможет сам. И ведь, поглядите-ка, смог. Как идиот я пришел в больницу на следующий же день, сжимая в руках цветы, связку апельсинов с гранатами. Целлофан скользил во вспотевших руках, но я игнорировал это, шагая по коридору: страшно было жутко, как в детстве, страшнее, чем в гребанной яме Пеннивайза, потому что я не мог быть уверен в том, вспомнил ли все Эдди именно так, как помнил я. В палате было на удивление светло. Извечных дождей в Дерри за последний день не было и Каспбрак лежал на больничной койке с закрытыми глазами. На щеке — свежая повязка, одеяло укрывало его практически до подбородка и я был чертовски этому благодарен: смотреть на бинты было откровенно страшно. Он размеренно дышал и, чтобы не будить, я тихо прошел к тумбочке, оставил там цветы, фрукты и сел рядом. Одна его рука лежала поверх одеяла: к катетеру была подключена капельница и, не удержавшись, не успев остановить ладонь, я сжал его извечно холодные пальцы и закрыл глаза. Дышать было так же тяжело, как вчера, в огромном облаке пыли, сердце колотилось у самого горла. — Ричи? — его голос был тихим, удивленным, — Все закончилось? — Да. — Какой же ты придурок, Рич, — он усмехнулся, а мне оставалось только вопросительно поднять голову, — Оставил бы меня там и не пришлось бы бегать по больницам… — Ну, кто-то же должен заменить твою мамку, а. Прости, я, правда, не такой жи… — Только посмей! Он засмеялся. Потом закашлял и застонал от боли, но продолжал отчаянно хвататься за мою руку. И я надеялся видеть его улыбку каждый оставшийся день нашей выцарапанной из лап Пеннивайза жизни.