Belief

— Один раз нас с друзьями чертовски удивил клоун. Нет, правда, он оказался огромной… — я уже в который раз прогонял шутки, стоя перед зеркалом в трейлере. Получалось откровенно паршиво: это был уже шестой город и, если честно, меня тошнило от повторения одного и того же на протяжении нескольких дней и длинных-длинных выступлений. Не тошнило только от Эдди, который согласился сопровождать меня, несмотря на сложный развод, увольнение и реабилитацию после… После… Вспомнить было чертовски трудно, хотя я и знал, что весь тот кошмар отражался в моем творчестве. Помнил я только торжествующее лицо Эдди, а потом кровь. Много крови и неясное отчаяние, благодаря которому и получилось Эдса вытащить. Тяжелые руки опустились на мои плечи и я, вздохнув, поднял взгляд обратно на зеркало. В отражении рядом стоял Каспбрак, улыбался своей дьявольской улыбкой и привычно строил брови домиком. Честное слово, они постоянно у него были чертовым домиком! Чертовски очаровательным домиком. — Почему ты никак не избавишься от своего ингалятора? — Что? Мне пришлось все же повернуться к нему лицом, потому что только так я мог привычно устроить ладони на его бедрах, чуть прижать к себе, чтобы знать: он жив и рядом. Мы справились. — Забудь уже. Ты в каждую шутку вложил что-то такое… Что-то, что заставляет тревожиться, Рич. Он нахмурился. Взгляд стал темным, а его рука, я знал, что он сам не замечает за собой таких жестов, неловко прикоснулась к груди, где красовался огромный шрам. Мы оба с трудом вспоминали, что именно произошло той ночью. Но одно я помнил очень точно. — Эдс? — Я же прос… — Я люблю тебя. Почему-то прошлое учило меня с огромным трудом: предсмертное состояние Каспбрака заставило долго жалеть о том, что мы потеряли гребанных 27 лет. Он мог умереть на моих руках, и даже не знать, что я умирал тогда вместе с ним, каждую секунду. Моя грудь тоже болела. Он замер, застыл, с непониманием и испугом смотря мне в глаза. Его рот был чуть приоткрыт, каждая морщинка была отчетливо видна и… Неужели он до сих пор не понял? Мы стояли в обнимку, мы спали вместе и, хоть мне тогда не хватило храбрости признаться ему в больнице, я не верил, что он не мог понять. Мы же занимались, мать его, любовью. Нет, лучше больше не припоминать его мать в таком контексте. — Ричи… — Что? — я уже стал убирать ладони с его бедер, когда он, грозно нахмурившись, прижал меня к трюмо, сжал пальцами плечи, наверное, до синяков и поцеловал. Что-то было иначе. Будто бы он снова переборол себя, швырнул импровизированное копье в стену… Кажется, что-то вспомнилось, отважное, но напрочь пропахшее страхом. Отстранился он с таким же хмурым лицом. — Ну и какого дьявола ты сказал это только спустя целый, чтоб тебя, год? — Не мог забыть твою мамку, прости. Хоть возмущение и перебарывало смех, он все же прыснул и обнял меня, крепко, так, как обнимают обычно на прощание. Уткнулся холодным носом в шею и, щекоча ресницами, закрыл глаза. — Я тоже тебя люблю.