здесь пахнет безответной любовью

       Сколько Уилл себя помнил, Майк всегда пах цветами. Всегда разными, от полевых до садовых, и тогда это казалось таким удивительным – словно под его настроение всегда новый аромат цветка. Это было словно вплетено в его днк, пропитывало его кожу, путалось в его волосах. И Уиллу Байерсу это нравилось – вдыхать украдкой мягкий аромат лаванды или чихнуть от резкого запаха гиацинта. Ему нравился Майк с любым из этих цветочных ароматов.       Цветы всегда были разными, но в последнее время Уилл начал ощущать терпкий аромат хризантем всё чаще. И аромат этот был самым лучшим из всех, самым идеальным для Майка. Вот только, когда он вскользь упоминал об этом, Уилер смотрел ошарашено – он не ощущал никаких запахов. Он спрашивал, всё ли нормально у Уилла, и тот терял уверенность. А запах хризантем становился всё сильнее.       Стало хуже, когда Майк начал встречаться с Джейн – Уилл задыхался в аромате цветов. Он заходился кашлем и до хрипоты в горле раздирал себе глотку, пока не научился сбегать в уборную, коридор или другую комнату – туда, где Майка не было рядом, а хризантемы не душили своим запахом. Он научился справляться с приступами кашля, считая пальцы на левой руке – вперед от одного до пяти, и назад, от пяти до одного. По кругу, пока, наконец, можно было дышать носом.       Уилл с опозданием понял, что хризантемы вовсе не прекрасны – они были тяжелыми, они давили на грудную клетку, распирали его легкие, прорастали через его вены. Они запахом отравляли его, как какой-то опасный грипп. И Уилл внутренне дрожал от осознания, что это не просто аромат и не просто цветок, что это его безответные чувства душили, что это они затягивали удавку на его шее.       Было легче в апреле; его почти отпустило, почти прекратило мучить кашлем, почти выветрилось из комнаты. И Уилл тогда подумал, что у него получилось справиться, перетерпеть, но потом он понял, что это было лишь затишьем перед бурей.       Его буря наступила в середине мая, когда Майк случайно задел его плечом, проходя мимо и беседуя с Джейн. Он извинился тогда, но Уилл не слышал ни одного его слова – его будто в пучину дикую кинули, где только запах хризантем был, и он тонул. Его плечо тогда обожгло болью едва заметной, потому что куда ощутимей горели легкие. Они словно в огне были, и Уилл едва мог сделать вдох, едва мог сообразить, что так и застыл в школьном коридоре, среди снующих мимо учеников.       Пожар в груди унялся к обеду, и Байерс едва перетерпел его, прижавшись лбом к прохладной поверхности своего шкафчика, своей парты в классе, окна в машине старшего брата. Дышать всё ещё было тяжело, будто мешало что-то, будто застряло что-то в легких, и Уилл делал это осторожно, коротенькими вдохами, чтобы вновь не было больно. Он ладонь прикладывал к груди, словно надеясь почувствовать жар того пламени, что сжигало его в школе, но не ощущал ничего. Лишь легкое покалывание у предплечья – последствия столкновения с Уилером в коридоре. И он постарался забыть, отвлечься от боли, но уже вечером понял, что так просто у него это не получится. На плече его теперь красовалась маленькая желтая хризантема, жгущая болью, когда Уилл касался её пальцами.       Они появлялись всё чаще; цветки хризантемы песочно-желтого цвета с лепестками нежнее пены. Они появлялись от каждого прикосновения Майка, будь то случайно задетое плечо, перехваченное запястье в просьбе подождать, бессознательно сжатая в привычном приветствии ладонь. Кожу обжигало болью, и появлялись ненавистно-любимые хризантемы, которые Уилл старался стряхнуть, сорвать, вырвать из себя, но которые так и оставались, которые только сильнее болели.       Он перевязывал их бинтами, прятал под длинными рукавами и, поскуливая вечерами, прижимался солеными от слез губами к их лепесткам, умоляя, чтобы те исчезли. Он привлекал внимание в коридорах школы, когда за ним шлейфом разносился аромат цветов и опадали желтые лепестки. Он слышал шепотки за своей спиной, когда заходился влажным кашлем у шкафчиков и едва был способен устоять на ногах – голова после беспрерывного кашля кружилась и болела.       После того, как однажды Майк поинтересовался, всё ли нормально, Уилл не стал молчать – хризантемы попросту не дали ему этого, они потянулись навстречу Уилеру, они заболели ещё сильнее.       – Ты мне нравишься, – Уилл не помнил, как произнес эти слова; он не помнил ни интонацию, ни выражение лица Майка. Он помнил лишь, как горело горло и легкие, как трахея жгла огнем, как весь он был сплошной пожар. А ещё он помнил, что Уилер ответил, но на деле, он хотел бы это забыть.       – Прости, но я люблю Джейн.       Нет, сердце Уилла не разбилось – стебли хризантем плотно его обвили собой и рассыпаться оно уже не могло, но, кажется, будто разбился сам Байерс. Он раскрошился на мелкие желтые лепестки прямо под ноги виновато глядящего на него Майка и собрать себя не смог.       – Мне правда очень жаль.       Он тогда протянул руку и коснулся неловко виска Уилла, провел пальцами по волосам, вроде бы взъерошив их, и, поджав губы, ушел. А Байерс закашлялся, отхаркивая на ладони, перетянутые бинтами, мокрые комочки желтых лепестков.       Это было больно. Кажется, словно на теле не осталось ни единой клеточки, которая бы не болела. Болело снаружи, там, где росли цветы, и болело внутри, там, где они заполняли всё. Уилл закашлялся прямо на уроке английского. Закашлялся страшно; с сухими хрипами в горле и лепестками, смоченными в розоватой слюне, с бледностью щек и влагой, собравшейся в глазах.       Мальчишка, что сидел рядом с ним, смотрел на него испуганно, а сам Уилл дрожащую ладонь с зажатыми в ней лепестками вверх поднял и слишком тихо, почти шепотом, отпросился с урока.       Он чувствовал, как тошнота подступала к горлу, как маленькая хризантема прорастала у его левого уха, он чувствовал, как вновь начинал сыпаться и разваливаться. Он не знал, чувствовал ли что-то иное за последние несколько месяцев.       – Эй, мистер Саммерс просил провести тебя к медсестре, и… – его окликнул мальчик из класса, которого Уилл знал, но не особо хорошо. Теперь Уилл не был уверен, что знает здесь хоть кого-то.       – Нет, мне просто нужно в туалет, – он покачал головой, но выдавить улыбку не смог, а мальчик в очках на его ответ лишь пожал плечами и вернулся в класс.       Оказываясь в школьной уборной, Уилл отпускал себя; он навзрыд плакал, сжавшись под раковиной, и раз за разом дергал цветки хризантем прочь со своих запястий – тонкие стебли отрывались с дикой болью, с кровавыми разводами по рукам, окрепшие так и оставались приросшими. Он раз за разом прокручивал в голове ответ Майка Уилера, чья любовь насквозь пропахла хризантемами, и волну тошноты едва ли мог удержать – лепестки влажным комом срывались с губ, отхаркивались в фаянс унитаза розоватой слюной, сжигали его горло резью.       Он сидел в школьной уборной, прижавшись спиной к старому, уже не такому белому кафелю стен, и захлебывался слезами, задыхался от лепестков в горле. Он отхаркивал желтые хризантемы один за другим, снова и снова, пока горло не начинало болеть, пока слезы по щекам не начинали бежать ручьем, пока воздуха не оставалось. Он с рук стебельки срывал дрожащими пальцами и отбрасывал их от себя будто те заразные, будто самые опасные змеи, и кричал от боли, когда корнями вросшие под кожу ветки не мог выдрать.       Он комком сжимался на полу мужского туалета и трясся от рыданий, потому что страшно было сделать лишний вздох, страшно быть даже шевельнуться, чтобы не ощутить шелест лепестков внутри. И Уилл боялся представить, что ещё ему предстояло пережить.       – Твою мать…       Уилл вздрогнул, но глаза не открыл, зажмурился ещё сильнее, будто верил, что сможет так исчезнуть, раствориться в пространстве, и его не станут расспрашивать, его не станут жалеть. Попытка была напрасной, потому что цветов в нём было слишком много, потому что дышать ему было необходимо, и кашель вернулся, тошнота вернулась, боль вернулась. Он ладонями рот прикрывал, эхом своего кашля заполняя мужской туалет, когда, наконец, решил поднять взгляд на вошедшего мальчика.       – Ты живой там? – поправляя очки и приседая рядом, спросил он, а Уилл и разглядеть его не мог из-за слёз, лишь по голосу узнал. Ричи Тозиер. И почему-то заплакать захотелось ещё сильнее, просто разреветься, как рыдал несколько минут назад, но сейчас он мог только тыльной стороной ладоней вытирать влагу с лица, размазывая кровь из ранок от сорванных стебельков.       – Стой, подожди, – Ричи бумажные полотенца срывал слишком дергано, будто волнуясь, а Уилл по новой откашливал лепестки, выбрасывая их в унитаз. – Держи.       Он нарванные листы впихнул едва ли не под самый нос и, пока Байерс вытирал слезы и розоватую слюну с подбородка, подобрал с пола одну из сорванных хризантем. Та в его пальцах казалась чужой, неправильной, потому что не принадлежала ему.       – Отдай, пожалуйста, – умолял Уилл, протягивая руки дрожащие и сглатывая лепестки, подступающие к горлу. – Пожалуйста…       И Ричи отдал; он поджал губы, но отдал цветок, глядя с печалью и тоской, глядя так, как на Уилла смотрели все в этой школе.