здесь пахнет безответной любовью

      Ему показалось, что на мгновение стало легче. В начале октября ему показалось, что дышать уже получалось куда проще, что хризантемы не расцветали с такой дикой периодичностью, что его сердце, наконец, перестало кровоточить.       Ричи помогал. Он помогал так, как Уилл никогда не думал, что тот может помогать – он таскал в школу бинты и всегда знал, какой дорогой нужно пойти, чтобы не встретить на своем пути Майка. Он в лицо со смехом пихал бумажные полотенца, когда было больно настолько, что слез было не удержать, и становилось чуть легче. Он помог настолько, что Уиллу показалось, будто всё прекратилось.       А потом запах хризантем начал мешаться с новым запахом, и Уилл вновь ощутил себя в агонии. Он с ужасом чувствовал аромат сирени и жался к Тозиеру, как к единственному спасению. Он слушал его забавные истории о его друзьях; про Стэна и его ненормальное увлечение птицами, про Беверли и её умение стрелять по бутылкам, про Билла и его Силвер, и про Эдди. Про Эдди Ричи говорил чаще, предлагая и Каспбраку рассказать о болезни Уилла, в надежде, что тот сможет помочь, но Байерс не хотел. Он прижимался к боку Ричи и не хотел, чтобы что-то поменялось, потому что изменения могут навредить, изменения могут вернуть хризантемы обратно.       Хризантемы не вернулись, нет, но сирень заполонила собой всё, и это, наверное, было куда хуже. После полугода беспрерывного, въевшегося в легкие запаха хризантем, аромат сирени был дуновением свежего воздуха, который первые несколько дней Уилл ловил так жадно. Он вдыхал и вдыхал, пока не понял, насколько ошибся, пока не понял, что это не избавление, а очередная пытка. Пытка, в которой Уилл уже знал, как будет страдать. Пытка, от которой он едва оправился, а теперь обязан терпеть новую – не успели даже завянуть старые цветы на запястьях и сгибах локтей.       Руки болели так, словно их кто-то плетью изнутри отхлестал, и Уилл с трудом удерживал карандаш в пальцах, старательно выводя на листе бумаги своё имя. Именно в этот момент к нему подсел Ричи, именно в этот момент легкий свежий аромат сирени повис в воздухе.       – Что случилось? – Тозиер не шутил привычными чужими голосами, вместо этого смотря на сползший бинт на правой руке Уилла.       – У меня не получилось завязать, – слишком печально проговорил он тогда, слишком вымученно улыбнулся, когда Ричи принялся перевязывать его повязку. И Уиллу так хотелось поверить, что в этот раз всё будет иначе, что в этот раз сирень не причинит ему никакой боли. Ему просто так хотелось, чтобы больше не болело ничего.       Ричи перетягивал старые хризантемы бинтом, негодуя голосом Панчо Ванильи, а Уилл глядел на него и ощущал, как трепетало под коконом стеблей сердце.       Он не кашлял сиренью, но ощущал, как знакомо горели легкие. Он не кашлял вообще, но знал, что начнет через пару месяцев. Он с Ричи две недели почти не виделся, избегая его то ли намеренно, то ли случайно, боясь, что полюбившийся уже аромат сирени тоже начнет душить.       Тозиер нашел его в коридоре школы, едва подошедшего к классу химии, и выглядел он довольным, почти счастливым. А Байерс глядел на него и думал о том, как он всё портил, как он портил Ричи – тот будто тускнел после бесконечных утешений и попыток вызвать улыбку.       – Прости, мне нужно идти, – извинился Уилл, обходя его.       – Эй, что я сделал? – вопрос Ричи пришпиливал булавкой, и Байерсу становилось стыдно, потому что он так беззастенчиво использовал его, чтобы спастись, а теперь сбегает.       – От тебя пахнет сиренью, – шептал едва слышно себе под нос Уилл и громче извинялся, обещая встретиться позже.       Вот только позже они так и не встретились, и Уилл брел домой один, теребя распустившийся бинт на левой руке и думая о том, что он опять всё разрушил.       Ричи не скупился на прикосновения, кажется, у него всегда всего было в избытке, и он хотел этим делиться, и, если раньше Уилл нуждался в этом и тянулся навстречу, сейчас внутри у него всё шелестело и вибрировало предупреждающе.       Ричи обнимал за его плечи, касался рук, перебинтовывая запястья, и ерошил волосы. Он, казалось бы, не переставал трогать своими потными ладонями Уилла, и кожа после его пальцев пылала огнем. И Уилл так эгоистично позволял ему это, потому что запах сирени тогда становился насыщеннее, потому что он с таким отчаянием надеялся, что в этот раз повезет.       И вроде бы ничего не болело и не давило на горло, пушистые ветки сирени не сдавливали грудную клетку, а лепестки не липли к языку, но Уилл ощущал это. Он ощущал бурю, которая обязательно настанет, как с Майком в мае.       И это произошло через неделю, прямо в первые дни декабря. Было холодно и снежно, и Уилл путался в старый шарф Джонатана, когда увидел вдалеке Ричи. Тот был с друзьями, рассказывал им что-то, размахивая руками, и прерывать их Байерс не хотел. Он развернулся и зашагал в обратную сторону, лбом врезавшись тут же в кого-то и едва не повалившись на притоптанный снег.       Он начал задыхаться ещё до того, как успел поднять на Майка взгляд, до того, как понял, что перед ним стоял Уилер. Запах хризантем просто дунул ему в лицо, сдавил горло и словно оживил все цветы, что ещё остались у Уилла. И он ничего не мог сделать, лишь зубы сжать и улыбнуться, потому что они всё ещё друзья, потому что он не хотел обижать Майка тем, что ему тяжело теперь быть его другом.       – Здоров! – от чужих ладоней на плечах Уилл вздрогнул, но от запаха сирени, окутавшего его будто одеялом, ему захотелось зажмуриться, уткнуться в него, потому что за ним не душили хризантемы, за ним не раздирали горло болью воспоминания.       Ричи забалтывал Майка, а Уилл тихонько делал вдохи, глядя на свои ладони и считая пальцы. От одного до пяти и обратно, раз за разом, пока дыхание не восстановилось.       Когда крохотные сиреневые четырехлистники показались на запястьях спустя полторы недели, Уилл Байерс не был удивлен. Он просто перестал верить.       Он смахивал их ладонью, пока они были совсем слабыми, и цветки сирени опадали на его колени, на кафельный пол школьной мужской уборной, потому что нигде больше Уилл не мог на них посмотреть. Рядом с желтой хризантемой Майка крохотные соцветия сирени смотрелись хрупко и невинно, и Уилл оглаживал дрожащими пальцами их, едва сдерживая вой отчаяния. Только не снова.       Он дышал урывками, рвано и с дрожью, и не решался посмотреть на свои плечи, потому что там Ричи касался чаще всего. Потому что, если посмотрит, ему пришлось бы смириться с тем, что он вновь тонет, что он вновь будет задыхаться.       Уилл Байерс не был глупым, но он не хотел никому докучать, он хотел лишь, чтобы всё было спокойно и хорошо. И его болезнь этому не способствовала, она исключала его почти из всего привычного – теперь привычным была мужская уборная на втором этаже школы, бумажные салфетки, смятым комом валяющиеся в его рюкзаке, длинные полосы бинтов, пропитанные запахом цветов.       Кашлять сиренью он начал спустя два дня после того, как появились первые цветки на коже. Тогда Ричи сказал ему, что не может задержаться, что он обещал что-то Эдди, и Уилла стошнило едва ли не целой веткой сирени, когда Тозиер убежал. Он все отхаркивал и отхаркивал цветки, вновь рыдая и захлебываясь слезами, а лепестки сирени мешались с желтыми цветками хризантем. Он всё кашлял и отплевывал растения, навзрыд плача, до хрипа в горле, до боли в животе, до онемевших кончиков пальцев. Несправедливо и больно.       Он до позднего вечера просидел в школьном туалете, пока охранник не вывел его, всё ещё плачущего, всё ещё дрожащего, всё ещё хрипло кашляющего. Он, наверное, просидел бы до утра, потому что тошнить его не переставало, потому что дышать ему было тяжело, потому что надежда, что именно там Ричи найдет его быстрее всего, не покидала.       Он не рассказывал Ричи о сирени до тех пор, пока тот не увидел всё сам. Он делал очередную перевязку, рассказывая с задором о своей прогулке с Эдди и Биллом, а Уилл не слушал. Он просто смотрел на его пальцы и не знал, остановить Ричи или позволить прикоснуться ещё, позволить ещё оставить цветов на коже, вырастить целые ветки.       – Ого, – пораженно выдохнул Тозиер, когда распутал небрежно повязанный дрожащей левой рукой Уилла бинт. – Почему не желтенькие?       – Не знаю, просто?       Уилл поднял взгляд и с большим трудом удержал его, не расплакавшись, не закашляв вновь. Ричи же с любопытством разглядывал крохотные цветки сирени на его руке, вертел запястье, сгибал в локте, едва ли носом к нему не склонялся, чтобы запах вдохнуть.       – Это очень красиво, – шептал Ричи, мягко касаясь лепестков, выросших на коже.       – “Но не настолько красиво, чтобы они исчезли,” – думал Уилл. – “Не настолько красиво, чтобы ты полюбил меня”.       – Да, красиво, наверное... – с печалью выдохнул Байерс, прикусывая нижнюю губу, чтобы не расплакаться. Он не хотел плакать, наверное, и не плакал бы, если бы прорастающие сквозь кожу цветы не делали больно ежесекундно, если бы касающийся их Ричи не делал больно ежедневно своим вниманием и безразличием одновременно, если бы легкие не переполняли лепестки, которые душили.       Уилл просто хотел, чтобы прекратило болеть. Он просто хотел быть нужным кому-то. Он просто хотел, чтобы дышать стало чуточку легче.       Сирень на его руках разрослась парой пышных веток, и Уилл, стиснув зубы, хотел её отломить, но так и не смог этого сделать. Боль пронеслась по всему телу, обожгла полностью руку и вырывала плач бессилия. Тогда Байерс потянулся за ножницами и, зажав стебель между лезвиями, зажмурился. Отрезать одним движением не получилось и, воя от боли, Уилл продолжал двигать ножницами, пока одна ветка не отвалилась. Он не хотел смотреть, потому что знал, что увидит, чувствовал – ветку сирени, преисполненную жизнью, лужу крови и ножницы. Потому дрожащими пальцами он взял ножницы в другую руку и потянулся отрезать еще одну ветку.       Он кричал от боли на весь дом, потому что ни матери, ни брата не было в его пределах, потому что боль была настолько адская, что он уже успел пожалеть о том, что решился на это, потому что по ощущениям это походило на то, что он палец себе отрезал.       – Пожалуйста, пожалуйста, – нашептывал, вытирая слезы окровавленными пальцами и прижимаясь носом в цветки сирени. – Я не могу больше, пожалуйста, пусть получится.       Он перебинтовал руки от запястья до самого локтя, и бинты пропитались кровью тут же. Он менял их трижды, пока они не закончились, и ему не пришлось оставить всё так, как есть. Собирая отрезанные ветки сирени и оставляя их в вазе на ночь, Уилл надеялся, что боль когда-то прекратится.       Ричи всегда находил его сам, где бы Уилл ни был, и этот день не был исключением; Тозиер ввалился в библиотеку шумным торнадо, споткнувшись прямо на входе и вызвав гнев миссис Остер. Он плюхнулся за стол как раз тогда, когда Байерс вставал, и потому заметил бинты почти сразу.       – Что с руками? У тебя кровь, – вместо приветствия эти его слова звучали правильно; так, как Уилл хотел бы их услышать, с волнением.       – Это… Это пустяки, честно, – он постарался выдавить улыбку, но Ричи ей не поверил, лишь руку притянул близко, чтобы перехватить за запястье и посмотреть поближе.       – Кто-то сделал это тебе? – спросил Тозиер, теребя завязки бинта. – Или ты сам? Зачем?       И Уилл больше не действовал по наитию, он не слушал сирень, которая тянулась к Ричи ближе, он не поддавался свербящему в горле кашлю, потому что не ощущал больше ничего, лишь дикий страх и дикую надежду. Он ветки сирени со скамейки подхватил и умоляюще посмотрел на Ричи, шепотом выговаривая, что им нужно поговорить.       И Ричи понял; кивнул и за руку утянул Байерса из библиотеки в пустой коридор, где Уиллу придавали смелости только ветки, зажатые в ладони, потому что они всё ещё ныли его болью, они все ещё кровоточили и пульсировали.       – Я… Я никогда не говорил, но… – набирая побольше воздуха в грудь, шептал Уилл, – но ты пахнешь сиренью. Для меня ты пахнешь сиренью, и я… Ты очень мне нравишься.       Он неуверенно протянул сжатые в руке ветки сирени, которые так старательно отрезал вчера, и выдохнул, потому что задерживать дыхание больше не было смысла. Но сделать это всё же пришлось, потому что Ричи сначала посмотрел на протянутые ему цветы, потом на перебинтованные руки и потом на самого Байерса. И покачал головой.       – Прости, я… Я не могу. Мне жаль.       Ричи развернулся и ушел, а Уилл так и продолжил стоять с протянутыми ветками в дрожащей руке. Больно. Теперь болело абсолютно всё, даже в прах рассыпанное сердце, даже глаза, уставшие уже от слез.       Уилл разразился сильным кашлем прямо там, в пустом коридоре, упав на колени и отхаркивая вместе с лепестками, кажется, собственное сердце. Он должен был ожидать этого, но ему так хотелось верить.       Ему стало хуже. Хуже, чем когда-либо было, и в школу он больше не ходил. Он не видел ни Майка, ни Ричи, он с остервенением срывал любые свежие цветки, он комочком сжимался на усыпанном в лепестках матрасе и скулил, надеясь, что отпустит до того, как он больше не сможет сделать вдох.