Не отрекаются любя

      Закатные лучи солнца скользили по стене. Золотой диск весеннего солнца прячется за горизонт рано, длится, длится день, тянется, всё ещё короткий, но набирающий силу. Но это не спасает. Яркие всполохи оранжево—бежевого цвета в окне скрывались за горизонтом сквозь толщу лёгких синеватых облаков, обрамлённых золотистой каймой. Темень наступала медленная, в яркой позолоченной оболочке. Отблесками оставалась в памяти и наяву.       Вздох медленный, настороженный, больной и горький от крови и желчи, скапливающейся внутри ослабленного тела. Глаза блестят от слёз и света, от последнего отблеска солнца за горизонтом, скрывающегося всего на одну ночь, которая, кажется, станет последней. Тьма заполняет помещение, мягко ступает по паркетному полу и крадется, таясь в углах. Воздух в лёгких будто застревает, камнями ссыпается в теле и разрывает грудную клетку. Трещины режут остов, полупрозрачный и хрупкий, и кости, как мягкий известняк, крошатся под натиском воздуха, распыляются тысячами песчинок и стынут в теле мельчайшими осколками разноцветного витражного стекла. Губы, потрескавшиеся до рубцов, бледные до синевы, с тёмными, почти чёрными потёками крови на них, запёкшейся, застарелой и растертой второпях. Горькая слабость по кончикам пальцев к локтям, как болезнь в крови, тянет все силы. По нервам тысячами чёрных нитей приходит боль. Она скручивает сразу, насмешливо снимает шляпу, входя в створчатые двери души и тела ㅡ храма охраняемого, но не сохранённого. Она змеёй скользит по горлу, мягко и настойчиво, извивается в теле и скалит зубастую пасть, кусает. Яд её опасен, практически смертелен. Привыкают не все, а те, кто живёт, существуют со страхом не открыть глаза утром. Боль живёт в теле, запертая чертогами прозрачно-белой клетки, в горячечной темноте, раболепном страхе и цветами, что рождаются здесь.       В теле растут цветы, распускаются бутонами, тянутся ввысь стройными стеблями, тонкими и хрупкими, обманчиво безобидными. Красивые, обрамленные в розовато-рубиновую плоть. На лепестках алая кровь, переплетённые с тканью легких стебли вьются внутри, сквозь мышцы, по нервам и кровеносным каналам чёрными извитыми червями на снимке кажутся. Как змеи. Цветы рвутся вверх, наружу, к свету. Стремятся по трахее в глотку, сквозь боль и слёзы. Яркие лепестки, запачканные разводами бордовой крови, остаются в ладонях, измятые, пугающие, настоящие.

***

      Кашель, рожденный прорастающими цветами в теле, называют болезнью, что не лечится ни одним известным средством и не поддается хирургическому вмешательству. Цветы растут по-разному. Иногда болезнь прогрессирует и её течение становится слишком быстрым. Анамнезом болезни, как ни странно, являются чувства, в основном безответные. Болезнь незаразного типа не передается воздушно-капельным путем, а также другими известными способами, распространена повсеместно. Вирусоноситель, или бактериальные очаги, так и не были найдены. Болезни подвержены только люди. В основном заболевают молодые ㅡ от шестнадцати до тридцати трех лет. После возрастного порога проявляется всего у пяти процентов людей. Известны случаи заболевания и в пятьдесят, и в семьдесят лет, иногда болезнь проявляется у молодых людей от тринадцати лет. Но эти редкие случаи, регистрируемые по всему миру, и составляют около одного процента людей.       При этом отмечают некоторые признаки, и их классифицируют в течение болезни. Впрочем, как и с другими заболеваниями. Острое течение болезни характеризуется быстрым (молниеносным) распространением и ростом в теле человека цветов. При остром течении болезни её инкубационный период исходит от страданий человека, и начинается на вторые сутки после заболевания, иногда на четвертые. Клинические признаки также проявляются на вторые сутки. Сильный кашель, мелкие нераспустившиеся бутоны цветов, иногда семена, которые появляются при кашле, исторгаются из тела. Прогрессируя, болезнь добавляет к признакам кровь в мокроте, приступы удушья, кратковременную потерю сознания, иногда рвоту, побочную анемию. Продолжается от пятнадцати до двадцати дней, после чего наступает смерть. Если человек на признание своих чувств получил отказ, цветы прорывают грудную полость, при этом разрывая сердце. При непризнании своих чувств, или неимении партнера для признания, человек погибает от асфиксии или от разрыва сердечной мышцы. Острое течение болезни проявляется у двадцати процентов людей, больных ханахаки. Выживаемость при данном типе болезни является самой малочисленной и составляет от пяти до пятнадцати процентов зараженных.       При подостром течении болезни, инкубационный период составляет от одной недели до двух месяцев, при этом человек сначала испытывает лёгкое недомогание, после появляется кашель, который, по большей части, напоминает симптом острой респираторной вирусной инфекции. Цикл развития болезни почти такой же, как при остром течении, но с некоторыми незначительными отличиями. Смерть человека наступает на третий—пятый месяц болезни. В основном, причиной смерти также является асфиксия. Процентное соотношение при данном течении болезни самое многочисленное, и составляет пятьдесят процентов больных. Выживаемость колеблется от семидесяти процентов и также является многочисленной.       Хроническое течение болезни также имеет место быть. При этом человек живет с болезнью от года до трех лет. Признаки не проявляются и остаются латентными. Присутствует вторичная анемия, иногда слегка затрудненное дыхание, но заболевание выявить на ранних и скрытых стадиях довольно сложно. Так, при остром (молниеносном) течении, болезнь обнаруживается только при проявлении кашля и всех признаков заболевания. Таким образом, латентный период при хроническом течении болезни является самым опасным. Появлению признаков болезни всегда сопутствует кашель. Его, как и при подостром течении болезни, принимают за вирусное заболевание, такие как грипп, острая респираторная инфекция, которые сопровождаются кашлем. Через некоторое время появляется кровь при кашле, а также лепестки цветов. Протекает болезнь медленно, характеризуется чрезвычайной болезненностью в области грудной клетки. Это обусловлено тем, что цветы растут медленно, оттого боль от их роста вызывает разрывы мышечной ткани, повреждается слизистая, происходят незначительные внутренние кровотечения, в значительной степени повреждаются лёгкие и система ЖКТ. При поражении лёгких затрудняется дыхание, появляется отёчность и застой крови, образуются очаговые инфекции, по типу пневмонии, с серозными выделениями серо-желтого цвета. При хроническом течении болезни человек испытывает частую боль в мышцах, сердце, при этом ей сопутствует значительная потеря веса из-за невозможности нормального питания. Человек при хроническом течении болезни живет от четырех до шести лет, с каждым годом болезнь прогрессирует, и количество цветов внутри грудной клетки увеличивается. Заболеванию сопутствуют некоторые признаки, не проявляющиеся при остром и подостром течении болезни. Чрезвычайная болезненное течение, затрудненное дыхание, бессонница, частые головокружения, тошнота, периодическая рвота. Появляются также вторичные болезни. Анемия, синдром Гудпасчера, ишемическая болезнь сердца, бронхиальная астма, бронхоэктаз, пневмония, колит, пиелонефрит.       При всем этом, существуют некоторые антибиотики и анальгетики, которые выписывают больным. В основном, таблетки выписывают при проявлении вторичных болезней, так как нарушается целостная работа организма и отдельных систем, перечень заболеваний всё ещё дополняется. Смертность при хроническом течении болезни пятьдесят на пятьдесят процентов. Смерть наступает так же, как и в предыдущих признаках ㅡ от удушения и остановки сердца. В частности, люди так же кончают жизнь самоубийством, а суицид, вызванный ханахаки, является самым распространённым, в основном из-за длительной депрессии.       При всем этом, ханахаки остается самой неисследованной болезнью и вызывает много споров в академических и научных кругах. Так же, как и выздоровление от болезни. Само существование данной болезни можно считать чудом, ибо болезнь проявляется в росте цветов в организме больного. Она затрагивает почти все внутренние органы, повреждая их. Иногда встречаются редкие признаки болезни, такие, как отравление, так как у разных индивидуумов цветы тоже разные. Это очень интересный факт, так как в природе оказывается немало ядовитых цветов, и их воздействие на организм иногда является ключевым фактором.       Ханахаки. Ее появление в мире вызвало неоднозначную реакцию у людей. Так как болезнь была относительно нова, политический расклад сил в политическом мире менялся. Болезнь не щадила никого. Ею заболевали политики, деятели культуры, богатейшие люди планеты ㅡ болезнь касалась любого. И это было странно. Болезнь распространялась по земле и вызывала сначала недоумение, а потом уже страх. Избавление от кустов, растущих в грудной клетке, и продолжение распространения её в теле даже после смерти. Но выход всегда же был ㅡ это признание в любви и ответное чувство от другого человека. Как ни странно, но это работало. Были проведены исследования, и выживаемость при ответных чувствах человека на признание была около девяноста процентов. При этом также проводились хирургические вмешательства, которые не увенчались успехом. Разрастание цветов в грудной клетке были слишком огромными, и пусть некоторые испытуемые все же выживали, продолжительность их жизни не увеличивалась ㅡ через некоторое время цветы начинали прорастать заново.       Десять процентов были теми людьми, что попросту называли не того человека, в которого, как они думали, влюблены. И их признание было фальшивкой, как и ответные чувства. Самообман не срабатывал. Некоторые признавались, что испытывали сильнейшую депрессию, а также у части испытуемых и исследуемых людей не было человека, в которого они были влюблены. Тому причиной была смерть того человека. Также было доказано, что в принципе все сильные чувства могут повлечь появление болезни. Но всегда эти сильные чувства были направлены на человека. Признание спасло немало жизней, как и ответные чувства. Но отказы случались. Это было странно. Человек, признавшийся в своих чувствах, не получал ответа. Это было ужасающее зрелище. Цветы в секунду прорывали грудную клетку. Будь то хоть тюльпаны, хоть хризантемы, цветам не мешали мягкие стебли. Исследования привели к некоторым выводам, кроме того, что отказ влечет смерть, при отказе цветы будто активировались и становились, как острые ножи. Их секундный рост внутри и острые, как скальпель, стебли прорывали не только плоть, но даже дробили кости. После смерти человека они становились «нормальными», но только вот из сломанных стеблей тек не полупрозрачный сок, а кровь. Цветы питались человеком. Это было доказано, но не могло спасти больных от смерти. Был еще один факт. После смерти у многих на запястьях вспыхивали звёзды, появлялись фразы. А у излеченных от недуга вокруг запястья формировалась тонкая чернильная полоса, почти незаметная, иногда она оказывалась и у партнера, который и не болел вовсе. Кто-то говорил ㅡ чудо, кто-то ㅡ проклятие. Впрочем, никто во мнениях не сходился.       Но при всем этом болезнь прогрессировала. Эволюционировала. Запертые чувства, подавленные эмоции, медикаментозно-принудительное лечение всей планеты не увенчались успехом. Как ни странно, многие старались притупить собственные чувства. Таблетки были бы выходом. Но не смогли им стать. Чувства людей, как и болезнь, обмануть было нельзя. Болезнь продолжала шествовать по земле. И сеяла хаос.       Цветы оказывались в лёгких, в сердце, пробивали почки и слизистые оболочки. И были столь разнообразны в своем выборе, что многих интересовал вопрос, почему определённые цветы, почему не один цветок у всех людей. Но, как и множество раз до этого, никто не находил ответа, а загадок и впрямь было много, как и легенд. Хотя предположений также было немало. Они появлялись с завидной регулярностью и иногда оказывались на первых полосах газет. Кто-то верил, кто-то закатывал глаза. По факту, она сеяла только страх, и это было закономерно.

***

      Страшные строки из интернета пляшут буквами. Усмешка кривит сухие губы, уродуя красивое лицо. Кашель вырывается с новой силой из глотки, оседает красными каплями на руке, которой он пытается прикрыть рот. Выходит плохо, Чуя закрывает глаза, пытается успокоить бьющиеся в горле сердце, подскочившее от кашля. Боль пожирает тело, пробивает висок свинцовой пулей, пляшет на его костях. Он живет с этой болью уже не первый год, но смерть дышит ему в затылок, она все ближе, она даже дарит ему цветы. Мило.       Это так странно ощущается. Бледная рука касается лица, откидывает упавшие на глаза волосы, красивые, тонкие, густые, редкого и незабываемого цвета. Глаза слезятся от кашля, от собственной трусости и нескончаемой боли. Ему давно не смешно от собственного недуга, сначала было, да. Полупрозрачная кожа, под которой видны синеватые извилистые вены. Иногда проскальзывает мысль провести по рукам лезвием острым, расчертить огненную полосу. И смотреть как медленно, капля за каплей, вытекает кровь, как приближается смерть со своей косой. Он, Чуя, даже представлял себе это, как наяву, вырванная из контекста сценка. Кровь бы стекала по рукам, пачкала бы чистые, стерильно почти, полы, впитывалась в одежду, и взгляд бы мутнел от недостатка важного элемента. Секунда, две, три, он представлял, как мутится сознание, как капель скручивает обездвиженное и ослабленное тело, как закрываются глаза, под которыми остаются чернильные синяки от нескончаемого недосыпа. Как останавливается дыхание, и в последний раз опускается грудная клетка. И как цветы пробивают тонкокостную клетку стеблями, и, вырвавшись на свободу, смотрят вверх, на луну в окне.       Когда он закрывал глаза, в голове оставалась пустота. Чуя дышит медленно, делает частые неглубокие вдохи. Вспоминает начало своей болезни. Думать, как и дышать, больно.

***

      Проявление чувств было слабой стороной Накахары, иногда ему казалось, что его чувства ㅡ каша, несуразная, разноцветная, перепачканная черным и розовым. Ибо злость походила больше на истерику, а любовь на злость? Как ни странно, так и было. И сильные чувства он испытал к главному злодею своей эпопеи ㅡ Дазаю. Его любовь взорвалась внутри его тела. Больно ранила его в самое сердце и осталась там тысячей осколков. А те остались там и сверкали подобно маякам.       Его любовь росла. Как растет дерево, медленно и осторожно. Любовь пустила ростки и впилась тысячей игл в его тело, оставаясь незамеченной, невидимой и неслышимой, она спокойно поселилась внутри. Он жил со своей любовью, не понимая ее и не признавая. Но в мыслях его всегда присутствовал Осаму, он был повсеместен, он был его страхом и болью. Он казался чем-то немыслимым, страшным, и гнев рос, гнев клубился и рвался из него. Чёрный и смоляной, он пачкал его мысли и слова. Это было странно. Ощущение нереальности иногда наваливалось на него, превращая все мысли в беспорядочную череду неясных мыслей и образов, кучу малы. Его непонимание не могло длиться вечно, по правде, он бы все отдал за продление момента. Но это происходило, наверно, как взросление. Его мысли в конечном счете поменяли свой полюс, окрас и тон, и пришло понимание. Но не принесло облегчения. Понимание оказалось болезненным и ярким. В его мыслях оказалось слишком много всего. Кровоточило сердце, билось больно и гулко. Отказываясь верить в происходящее, он смеялся долго и истерично. — Нет, нет, нет… Черт НЕТ! — все, что мог выговорить Чуя. Его кулак с силой бился в стену, а телу было совсем не больно. Понимание пришло как-то слишком неожиданно, ранением в голову и сердце. Проделки судьбы, не иначе. Его голова взрывалась от количества мыслей. От ярких в розовой обёртке до черных и смоляных. Его мысли стлала хмарь, и пожалуй, ее нужно было бы прогнать, но прогнать свои чувства у Чуи не выходило, получалось только их закрыть. Запертые чувства имели свойство вырываться на волю и биться бабочками в окно, разбиваться черными и склизкими лужами. Но это не страшило… Пересохшие в миг губы шептали неясно и негромко. От ненависти, от чувства непонимания, страха, недоверия, до любви. До любви, что гнала в гроб так много и загоняла не меньше. В ультразвуке билось сердце. Больно билось о грудную клетку, но он сжимал зубы. Кажется, любовь — это больно? И было БОЛЬНО!       Как оказалось, любовь, и правда, была тем еще дерьмом. Накахара держал себя, как и прежде. Он бы мог стать прекрасным актером. Его лицемерные высказывания, улыбки и злость, показная уверенность и дрожащие руки. Взгляд злой, с нотками горечи. Улыбка, в которой таилась боль и печаль. Накахара старался быть идеальным актером, но не мог быть роботом. Но, кажется, Осаму ничего не подозревал. Отвечал колкими фразами и улыбался, скалился и насмехался так же, как и всегда. В глазах его была та же пустота, в его глазах была все та же тьма, что и всегда. Радовало и то, что Дазай не мог слышать его сердечный ритм. Сбитый, громогласный, отдающийся в ушах ритмичными, иногда все же неровными, быстрыми стуками. Но Чуя улыбался. Улыбался, как всегда, от улыбки болели скулы, зубы и сердце. Двойной чёрный. Двойной чёрный. Двойной чёрный.       В темноте становится тихо. Глухо. Чуя стонет в руку, прижимает ладонь ко рту. Боль расползается по грудной клетке. Боль пляшет огненными столбами перед глазами и гладит рыжие волосы. Ему уже не хочется ничего. Он стонет в бреду. Он тянет руки ввысь, тянется к облакам, но оказывается на дне. — Осаму Дазай, — он произносит его имя в тишине с той нежностью, с которой не способен произнести в реальности. И улыбается. Улыбка кажется фальшивой и наболевшей. Но улыбка оказывается настоящей. Чуя пропадает окончательно, и дно, устланное тьмой и болью, оказывается болотом.

***

      Когда ушел Дазай, Чуя не устроил истерики. Был предельно внимателен, слушал, кажется, улыбался. Но это все было неправдой, в душе, казалось, что-то надломилось. Треснуло и рассыпалось. Он тогда улыбался, улыбался невеселой, устрашающей улыбкой. В груди больно билось сердце. Билось и, надрывно плача в груди, оставалось незамеченным. Витраж цветных историй, его любви, его ненависти, тоже рассыпался. В груди черная дыра, спрятанная витражом, оказалась открыта. — Ты все прекрасно услышал, Накахара? ㅡ голос у Огая Мори был заледенелым. Злым. Он смотрел на подчиненного страшными сверкающими глазами. Чуя в тот момент кивнул. Заулыбался. Ненависть вспыхивала, разожжённая чужим огнем, она горела в груди и сжигала мосты, жгла его, ранила.       Он улыбался слишком много. Смерть Дазая была бы мучительной и страшной. Он представлял себе её, и выражение его лица становилось мечтательным. Он бы пронзил его мечом, ножом, чем угодно. И смотрел бы, как расширяются глаза от ужаса, от понимания. Как кровь капает из разодранной грудной клетки, вывернутые ребра, развороченная в месиво грудь, в кровь и сумерки. Он бы даже посмотрел на его сердце. Как сжимается и разжимается в секунде, бьется и трепещет. Как Дазай хрипит, выплевывает скопившуюся кровь и, прожигая его взглядом, остается на месте. Оседает на землю. И извороченная его плоть остается холодной и неживой.       Чуя окончательно возненавидел Осаму Дазая, предателя его сердца. И тьма опустилась облаками низкими, переполненными водой и злостью. Двойной черный распался на составляющие. Составляющие остались существовать параллельно… — Дазай, чтоб ты сдох, — шепчет Чуя, скребет свою грудь короткими ногтями и тянет, тянет волосы. Кривится, плюется. Чиркает на бумажке перед собой имя и зачеркивает, закрашивает его. И размашистым почерком выводит «УБЬЮ». Он выпивает один, второй и, даже, третий бокал вина прежде, чем почувствует, как сознание машет ему рукой.

***

      Первый раз, когда его кашель вырвался из глотки. Тогда прошло около трех месяцев с ухода, или точнее, бегства Дазая. Первый кашель был легок и не страшен. Глава портовой мафии, босс, услышал его, удивленно поднял глаза и посмотрел пронзительным, устрашающим взглядом. Выискивая страх во взгляде, лишнюю черточку на лице, что-то… Ничего не было. Намека, слова или взгляда. Пусто. — Заболел? — поинтересовался, уточнил и констатировал факт, было сложно определить. Чуя в ответ пожал плечами от нервоза и непонимания. Рука была чистая, без лепестков и крови, он посмотрел на нее сразу же. Это успокоило. — Просто что-то в горле запершило, — все же ответил. Не ответить не мог. Остальные подчиненные смотрели на него. Пристально, пожирали, практически и фактически, глазами. Выискивали признаки страшной болезни. О ней говорили все. Всегда. Не затыкались новостные ведущие, не умолкали ученые и врачи. И всегда оставался нерешенным вопрос: как выжить? Как выжить, если нет лекарства? Надеяться и верить в бога или верить в свое везение? В голове не родилось никакого страха. Чуя остался хладнокровен. Его кашель был простым, не «болезненным». Такое случается. Даже мафиози болеют гриппом. Такое случается повсеместно, ханахаки сеяла страх. — Отлично, — улыбка босса мафии, его дружелюбный оскал, вызвала дружный, наверняка, у всех, строй мурашек по спинам подчинённых. Огай Мори показал свое истинное лицо и, сверкнув глазами, стал прежним хладнокровным убийцей. Взгляд у Чуи заледенел. Он неслышно сделал вдох, воздух в легких даже начал причинять боль, на секунду, всего на секунду, он испугался не босса. Испугался призрачного намека. Намек оказался верен. Но болезнь спала слишком глубоко внутри.

***

      Второй раз, когда кашель повторился, Накахара оказался в центре города. Люди, что услышали это, обернулись и уставились на него блестящими глазами, словно стая волков. Как будто увидели нечто интересное, но Чуя только скривил губы некрасивой ухмылкой, поправил шляпу и продолжил движение к одной из многоэтажек, за спиной его развевался плащ. Его задание оказалось довольно простым, так что проникновение в защищенный комплекс оказалось довольно простой забавой. Его не напрягало ни больше количество охраны, ни эсперы противоборствующей организации. Это веселило.       Крики людей его волновали мало. Под натиском его способности люди падали и разбивались в лепёшку, кляксами ложилась кровь на чистый пол. Он просто делал свою работу.       В мыслях была чертова идея: что, если бы тут был Дазай? Он бы расправился с людьми в своей чёртовой игровой манере? Притворился, что попался, а потом бы люди попросту молили его о пощаде? Это была наиболее любимая из его тактик. Воспоминание принесло с собой горечь. Ее неожиданное появление сбило с толку и мыслей. Чуя прикрыл глаза на секунду, моргнул, практически восстанавливая за это время ледяную броню. Но, кажется, было слишком поздно. Об этом он подумает только тогда, когда впервые увидит на своей руке первый лепесток, красный не от крови, и почувствует первый приступ боли. Но до него еще есть время, чтобы жить нормально.       Жизнь со спящим зверем оказывается легкой. Легкой даже на пятый месяц после предательства.

***

      Проходит еще несколько месяцев, проходят они густые, ненасыщенные, но вязкие дни, наполненные тоской, проходят один за одним. Остаются серым пеплом на коже. Сны иногда приходят в образах. Чуе думается, что над ним смеется подсознание. Игривое, кривое и раздражающее. Во сне его ждет Дазай. И его подсознание раскрашивает мир, добавляет декорации, красит, вяжет и шьет нитками. В его сне идеальный мир начинает существовать. И, пожалуй, это даже нравится ему. — Добрый вечер? — Дазай стоит в полоборота. На небе луна сверкает, серебрится. Ее свет льется полупрозрачный, насыщенный, успокаивающий. Чуя смотрит на его лицо, улавливает улыбку, которой нет на лице, и начинает улыбаться. Мягко, не скаля зубы и не кривя гримасу. — Добрый, — эспер поправляет волосы. И, пожалуй, это не выглядит наигранно и так посредственно. В небе плывут облака. Чуя подходит ближе, встает почти рядом, не касаясь, но оставаясь так близко. Это ощущение дарит тепло. Его руки касаются сухие, слегка мозолистые пальцы. Оттого дрожь бьется в теле, и горячая лава исторгается, шипит и разъедает счастьем. Счастье оказывается странно горячим и сладостным. — Прогуляемся? — Чуя не отвечает, не может. Губы не слушаются и разъезжаются в счастливой улыбке. Чуя поднимает на него свой счастливый взгляд и, вглядываясь в глаза цвета кофе, чувствует, как заполняет его не только любовью, но и счастьем, сердце трепещет птицей, зажатой в силках, так и не выпущенной на волю. Ему хочется кричать. Ему хочется кричать, когда он, наконец, открывает слезящиеся глаза в реальности. Тогда кашель появляется в третий раз.

***

      Жизнь текла своим чередом. Душная, она преподносила много новых испытаний. Эспер иногда задумывался над смыслом своих поступков. Смысл не находился. Не находился и сам факт существования болезни и существования его самого. Он много думал о том, что внутри него растут цветы, распространяются, таятся и живут. По выплюнутым лепесткам он не сразу понял, что за цветок растет в его грудной клетке. Ликорис, или же паучья лилия, пускала в нем свои стебли, вилась в нем змеей, таилась и щекотала сердце насмешливыми бутонами. Ее лепестки как раз начали появляться на его ладонях в момент цветения в садах, в тот же момент она зацвела и в нем. Август заканчивался. Он громыхал прохладным дождем и выл ветром, бился в окно, прося зайти в гости. Чуя не открывал окна, боялся потеряться, боялся потерять себя. В первые дни августа он только ощущал тяжесть, ходил с ней, нянчился и забывал. Больно не было. Сначала никогда не было боли, она приходила позднее. Боль пришла в сентябре, она скрутила его внутренности и радостно рассмеялась. Боль пришла на третий год его жизни и, наконец, разбудила дремавшую внутри болезнь. Их пляска оказалась безумством. Сквозь черное марево он посмотрел на свои ладони и, открыв рот, не имея возможности поднеси ладонь ко рту, зашелся кашлем. Кашель разрывал горло, мягкие цветочные лепестки больно врезались в глотку, горький привкус желчи смешивался с привкусом крови и запахом цветов. На полу, возле ног, некрасивый клубок из лепестков оказался. Насмешливый взгляд впился в его позвоночник, и сердце зашлось в ритме быстрой скачки. Тук, Тук, ТУК! Полупрозрачная слюна была смешана с кровью, и этот клубок, наверное, впервые в жизни заставил Чую почувствовать не просто страх. Ужас сковал его тело, прошел по костям, расправил плечи, и поцеловал его в висок. Почувствовав слабость, Накахара отшатнулся на пару шагов и осел на пол. Дрожь прошла по телу, и за большое количество времени он почувствовал на своем лице слезы. Неуверенные, они скапливались в уголках глаз, и через секунду их уже было не остановить. Стиснув зубы, он попытался не закричать, не завыть.       Тишина оказалась удушающей. Чуя захрипел, повалился на бок, неудобно подогнутые ноги после будут болеть, но он только закрыл глаза, смаргивая последние слезы, обнимая себя дрожащими руками. Темнота под глазами пляшет, веселится. Холод тянет по телу нити, шьет по нему нитками белыми. Боль распускает свои бутоны, красивые, яркие, источающие сладкий запах, кровь и тлен, жизнь и боль. Жизнь дает секунду. Жизнь дарит момент и дает один шанс, чтобы выжить. Накахара кривится, дар не принимает, оставляет лежать его брошенным ребенком в темноте.

***

      Пожалуй, первый месяц жизни был самым сложным. В моменты отчаяния, в моменты боли и горечи, которые дарила жизнь, Чуя хотел бы взвыть. Горечь и боль преследовали его по пятам. Ступали по его следам, шли в своих переливчатых одеждах, развевающихся от ветра, и улыбались, тянули тонкие когтистые руки к нему, клали ладони на шею, давили и смеялись, отпуская. Их кривая усмешка снилась ему слишком часто. Кашель был не очень сильным и появлялся ближе к вечерним сумеркам, он редко бывал с примесью крови, но Чуя знал, что со временем кашель будет чаще, как и кровавые ошметки. Но жизнь все равно продолжалась. Чуя продолжал жить.       Его мысли почти все время были сосредоточены на Дазае. Странные, нервные, от ярости к смирению он метался, как зверь в клетке. Метался и, рыча на себя, клялся вырвать свое сердце и возложить на алтарь. Клялся вырвать сердце Осаму и страшился себя. Он не смог бы так поступить с ним. Он не смог бы… или смог. Эспер жил, как мог. Ушедший человек, предатель, чертова псина, которая загнала его в свою клетку и захлопнула створки, оставив его гнить во тьме. Он бы должен его ненавидеть и, даже, кажется, ненавидел, воображение играло с ним. Усмехалось. Чуя глотал таблетки, пригоршня разноцветных пилюлек каждое чертово утро оказывалась на его ладони. Их всего было семнадцать. Тот перечень болезней, что ему написали на немаленьком листке бумаги, он ненавидел так же сильно, как и Дазая.       Посещение больницы было необходимостью. Он пришел впервые туда, обитель жизни и смерти, обитель проклятая и роковая. В его плане, в его мыслях и теле, в нем жила и зрела болезнь. Встречи с докторами, множество кабинетов. Страшные шуршащие машины, холодные пальцы врачей на спине и груди. Множество странных проводков от пальцев и строгий и грустный в своей пустоте взгляд доктора. Перед ним на столе много бумаг, исписанные листки, вычурные слова, некрасивые внутренности. Снимки, диаграммы, слова. Ему давали советы. Много советов, много слов, букв, смысла не было. Диагнозы сыпались на него из рога изобилия и пестрили незнакомыми словами, теми врачебными штучками. Он не понимал. Кивал, как игрушечный, головой. И смотрел в окно, где по небу тучи плыли черные, серые, прозрачно-лиловые. Свет уплыл, кажется, окончательно. Тусклое существование его продолжалось даже после этого. Он пил, как проклятый, снова, второй раз в жизни он запивал горечь, свою жизнь, свое настоящее и прошлое. Он запивал все, что мог. Пить при том количестве таблеток было страшно, но необходимо. Вино укутывало его в кокон защищенности и всемогущия. Вино дарило облегчение. Когда не было вина, он глотал успокоительные, сильнейшие, что мог найти и купить. В его жизни даже иногда случались светлые моменты. Но те терялись в череде серых будней. Накахара переставал чувствовать даже боль. Она следовала за ним. Плакать только не разучился. И плакал за закрытыми дверями собственной квартиры, хрипел, кричал и бился в истерике. В темноте, поглощенный болью и ненавистью, с жестоким пониманием, что смерть придет, он не мог ничего сделать. Искать Осаму? Искать предателя и признаваться ему в своих чувствах? Смешно, смешно, как же смешно! — Чёртов Дазай… — слёзы катятся по щекам и пропадают в его волосах. Чуя смотрит в потолок. Идеально ровный тон, белый, без трещин, крашеный лепниной и светодиодными светильниками. Неважно все это. Он живет так уже не первый год. С каждым месяцем бледнее на глазах. Проходит уже достаточное количество времени, четвертый год его нескончаемой пытки. Четвертый год его болезни, седьмой год предательства. Это слишком долго даже для него. Мысли о суициде посещают слишком часто. Его затяжная депрессия творит с ним все, что душе угодно. Безэмоциональный, глухой к чужим просьбам, глухой даже к собственному сердцу, Чуя пытается выживать. Пытается выживать, но не живет даже мгновением. Он, похороненный под слоем таблеток и боли, скитается в мире. Призрачный и неживой, его голос иногда оседает на плечах пеплом и болью. — Спаси… меня, — просит тьму эспер, и под рукой трескается пол. Он заходится кашлем и, смотря в темноту, таящуюся в углах, прикрывает глаза, не вставая с пола, твердого и холодного.

***

      Жить получается относительно. Акутагава приходит с новостями и кривится зло, и Чуя тогда понимает. Понимание страшное, острое и калечащее его с новой силой. Иногда Накахаре кажется, что он свыкся. Оказывается, не свыкся, оказывается, похоронен под слоем пепла и злости. — Босс, я встретил Дазая, — Рюноске немногословен. Неэмоционален, невежественен и жив. — О, и как поживает наш милый друг? — Огай Мори смотрит, как змея. Насмехается реальность. Глазами Огая смотрит в его душу. — К сожалению, жив, — и тут Накахара не может не согласиться. Чуя смотрит на Акутагаву, его ледяное лицо, и чувствует, как подступает приступ кашля. Но кривится, давит его не в первый раз, остаётся идеальным, не дергается от боли. НЕ старается сбежать и оказывается заперт во тьме. Чуя сходит с ума окончательно, когда, сжимая в руках нож, он смотрит на свою кровь, что пачкает пол его квартиры.

***

      Чуя иногда задумывался над тем, почему ликорис. Отчаяние захлестывало его головой, и его нервы, натянутые как струны, трещали, норовили треснуть и, змеей извиваясь в груди и теле, впиться острыми краями в него. Ликорис ㅡ цветок отчаяния. Ликорис, как символ отречения. Чуя его даже принимал. Понимая свое положение. Плачевное, вязкое и топкое положение.       Впервые ликорис он увидел, когда вступил в портовую мафию. Живя же в трущобах города, он видел лишь грязь этого гнилого мира. И когда ему впервые попался на глаза цветок, он только и смог, слегка приоткрыв рот, наблюдать за ним. Солнце искрилось в небе, ярко красные лепестки его были прекрасные. Тонкие, длинные, как кинжалы, они защищали сердцевину цветка. Он тогда впервые вдохнул их аромат.       Ненависть к ликорису копилась, ядовитая и едкая, как кислота, росла бутоном. И когда ненависть раскрыла свои лепестки, Чуя, наконец, осознал всю плачевность ситуации. Цветок этот значил не красоту, не силу. Нет. Значение прозаично намекало на отречение. Это убивало. Он никогда не встретит Дазая? — Чёртов цветок… Не встретимся, не увидимся, не важно, цветы ㅡ это всего лишь цветы, — Накахара, усмехаясь, смотря на закатное небо рубиново-красное, отражающиеся в море, вдруг подумал о том, что не встретить Осаму было бы не так уж и плохо. Тогда его сердцу точно не будет ничего угрожать. Врал себе Чуя умело и умело избегал понимания со своей стороны.       От того, что преподносит в дар судьба, кажется, что плюют в душу. От того, что судьба насмешливая и непостоянная, Чуя впервые, наконец, задумывается: «Почему именно ликорис?» Ложь Чуи оказывается кривой. Лжет он неумело, и оттого сердце трепещет в груди, а ликорис продолжает расти.

***

      Пожалуй, их встреча ㅡ роковая ошибка. Чувство горечи оседает на губах Осаму, он распознает, но не понимает ее, ощущает, как становится трудно дышать, и кисельный воздух забивается в легкие. Чуя прячет свою боль так глубоко, как только возможно ее спрятать, и надевает на лицо маску. По ощущениям по телу ползет молния. Инфантильный, слегка яростный его тон, приправленный злостью, оказывается правдоподобным, звучит и выглядит как нельзя лучше, Накахара почти гордится собой. Дазай подшучивает над ним, ведет себя, как со старым другом, Осаму ухмыляется и следит пристально, коршуном, и улавливает его запах. Он точно помнит, как пахнет бывший напарник. От него всегда исходил сладковатый запах лимона, винограда, мяты и чертовой ириски. Сейчас он пах кровью, болью, смертью. Настороженно он следит за ним и видит, как выступает углами под маской лицо. Всматриваясь, он видит практически все и не видит совершенно ничего.       Накахара же чувствует только боль, она огненной плетью ложится на его плечи и спину. Он давит кашель, улыбается, скалится и прикрывает слезящиеся глаза. Продолжает играть, говорить и вычитывая текст с листка, которого нет. Он готовился. Готовился как на свидание, даже выпил лишнюю пригоршню таблеток, от которых тошно и трясет, знобит реальность. Чуя даже купил себе крем, чтобы кожа не выглядела слишком болезненно, и использовал его, выглядел почти идеально, почти как прежде. Болезнь прогрессировала, пожирала его тело, подгоняемая собственными способностями, ему было плевать, он уже прах. Только глаза, мертвые, потухшие, могут выдать его, их спрятать нельзя, невозможно нарисовать себе взгляд. Но он прячет их в тени шляпы, ставит голову так, что бы отблески света казались живыми. Он актёр, почти прирожденный, почти идеальный. Его игра достойна высшей похвалы. Дазай ему не верит. Дазай играет и читает текст, строит ситуацию, смотрит.       Когда все заканчивается, Чуя выдыхает. Старается, не воскрешает повзрослевшее лицо Дазая в памяти, не может с собой ничего поделать. Боль в грудной клетке вспыхивает ярким чернильным огнем. Вспыхивает и кашель, зарожденный болезнью, и он сгибается. Падает на колени и больно бьется ими о твердый пол. Становится страшно. Лепестки сыплются изо рта, некрасивые ошметки. Крошится реальность. Оседает пепельным снегом на его волосы. И остается на его лице полупрозрачной пленкой. И жизнь, уходящая из его тела, гасит цвета. Чернильный мир, кажется, готов принять его, но двери все еще не распахивает. Оставляет Чую за закрытыми створками.       Над ним возвышается бледный в синеву Акутагава, Чуя смотрит на него в ужасе, в немом изумлении. Он молчит, сверлит согнутого Чую взглядом. Молчание оказывается ужасно удушающим и едким. Не получается сформулировать мысль и слова. Акутагава молчит злобный, с глухо клокочущей яростью. Смотрит. Пялится. — Не волнуйся, — и слова совершенно не те. Не те, что он должен произнести. Но в голову не приходит ничего кроме них. Накахара не может продолжить. Его одолевает еще один приступ кашля. Перед ним валятся на пол ошмётки лепестков, и их становится даже больше. Кляксами расползается красный перед глазами, вспыхивает нервная система, огнем опаляет, и он хрипит, скребет холодный пол рукой. Он стонет глухо и болезненно. Боль скручивает все внутренние органы. Дрожащими руками он ощупывает собственные карманы, находит пластиковую пластинку с таблетками, но руки слушаются плохо, дрожат, и ослабевшие пальцы не могут выдавить пилюлю. Рюноске помогает, выхватывает пластинку, достает таблетку, передает ее в раскрытую ладонь, украшенную растертой кровью. Глотает таблетку Накахара, не морщась. Она застревает в глотке, но он усиливает, проталкивает горечь внутрь себя. Обезболивающие становится его спасением. Он выдыхает горячий воздух, чувство, будто внутри шевелятся тысяча огромных червей, не дает покоя. Слезятся глаза. — Сколько? — Акутагава уже не смотрит на него, отворачивает голову, прячет испуганный взгляд, в котором скользит непонимание. Спрашивает. Зачем спрашивает? Интереса ради? Нет, это не то, за что можно зацепиться. Это страшно ㅡ смотреть, как из горла вываливаются лепестки. — Может, около года, может, меньше, — он пожимает плечами легкомысленно, незамысловато. Пожимает и становится по-настоящему страшно. Его срок отмерен линейкой и скоро закончится, пожираемый огнем. — Он? — Акутагава предельно ясен, не груб, ошарашено спокоен. Чуя смеется. От безысходности и боли смех выходит устрашающим и разбивается на осколки. Чуя кивает. Один, второй, третий раз. Вплетает тонкие костистые пальцы в свои выцветшие волосы. Остается сидеть на холодном полу, не пытается встать. Слабость все еще дает о себе знать. Но ему помогает стоящий напротив Акутагава. Он сам подхватывает его под локоть и тянет, несколько неумело, неосторожно, но Чуя поднимается. Промаргивается. Все расплывается перед глазами. Чуя тихо и глухо стонет, прикусывая губу. Стоит, пошатываясь. Внутри корка заледенелая. Чуя закрывает глаза всего на миг… Пропадает и падает во тьму.

***

      Во тьме оказывается прохладно. Она окутывает Чую, и, ласковая, обнимает его за плечи. Когда Чуя открывает глаза, Акутагава оказывается рядом, они в полупустом помещении. Накахара отлеживается на неудобной кушетке. Рюноске уже не выглядит настолько бледным, что похож на мертвеца. Слегка взволнованно, но не умирающим. Нет. Умирающий здесь только один. — Вы не хотите… — закончить ему не удается. — Нет, — отрывисто произносит Чуя. И смаргивает слезу, которая в секунду разбивается. Уходя домой, Чуя ощущает, как постепенно, капля за каплей, из него вытекает жизнь. Как пропадает, как истощается нить, что держит его на плаву. И, пожалуй, ему не жаль.

***

      Просыпается Чуя сложно, больно. Матерится сквозь зубы. Пытается вспомнить, что произошло. В горле сухо, в голове пусто. Он приподнимается, садится в кровати. Его комната такая же, как и раньше, ухоженная, чистая. На столе завявшие розы стоят уже давно. Рядом лежит пульт от телевизора. Створки окна открыты, и ветер трепет полупрозрачную штору. За окном уже темнеет. На электронных часах вечер, в душе уже ночь. Чуя сглатывает, захлебывается кашлем, сгибается, хватается рукой за одеяло и пытается второй рукой прикрыть рот, успевает. Но от интенсивности кашля все же пара капель крови оказывается на чистом белье. Накахару это мало волнует. Когда он умрет, все это не будет иметь никакого значения. Лепестки щекочут горло. Он откашливает оставшиеся лепестки, их набралась уже практически вторая пригоршень.       Внутри расползается ледяная вьюга. Чуя сдавленно стонет, захлёбывается криком, при том, что глаза остаются сухими. Он сдавленно хрипит в подушку. И снова закрывает глаза, проваливается в свои же мысли. Иногда кажется, что мозг играет с ним, насмехается. В его голове Дазай тянет руку. Вежливая улыбка его губ, прикрытый хитрый прищур глаз. Он тянет к нему руку и в сантиметре от его щеки опускает его, мазнув кончиком пальца по скуле, отходит на пару шагов. Отворачивается. Накахара рычит. Зверю подобный, его оскал оседает на губах. Он хватает Осаму за лацканы пальто, замирает. Вглядывается своими глазами в его глаза. — Я тебя… — голос уносит шёпот ветра, Чуя отчаянно старается услышать. Не слышит, злится. Дазай рядом, он поднимается на носки, но голос чужой не доносится до него. — Придурок, — роняет слова рыжеволосый мафиози. Во взгляде его ярость и злость, разочарование. В глотке оседает крик.

***

      В экране много слов. Чуя читает их, хмурится.

Ханахаки. Вторая половина единого целого

Многие считают Ханахаки болезнью богов. Мы много раз размышляли на эту тему. Но всегда приходили к одной единственной мысли: почему богов? Люди не боги, и если это болезнь, почему ее нельзя вылечить? Мы провели много исследований и нашли пару упоминаний данного заболевания. Но оно имеет мало общих фактов с болезнью, что существует сейчас. По легендам, боги, испытавшие любовь, оказывались зараженными проклятым семенем. Их любовь растила семя, что убивало их. Ростки смерти прорастали в богах, и их жизненный срок сокращался от каждого нового цветка. Чем больше цветов вырастало в богах, тем меньше становился срок их жизни, и тем быстрее они покидали свой мир. Верховное божество не могло оставить все, как есть, и излечить от проклятия тоже не могло. И создал бог пару заболевшим богам. И их любовь, взаимосвязь душ смогла разбить страшное проклятие.       Краткий пересказ старой легенды. Чуя кривится. Это странно. Вторая половина, которая должна разбить проклятие. Но это и смешно. Нет никакой второй половины. Есть только настоящее и мир, где люди зверье, злое и несчастное зверье, с нескончаемым потоком проблем, просьб и требований.       В глубине души Накахара верит легендам и сказкам. А за окном громыхает гром, ярко режет молния темное небо, и прозрачные капли сыплются с неба. Чуя давит желание выскочить на улицу и вдохнуть запах озона и дождя. Давит, потому что сил нет выбраться из своей коморки.

***

      Жизнь, точнее последние ее месяцы, в реальности оказываются сумасшедшими, страшными. Дазай пропадает, появляется и снова исчезает. Играет, насмехается. А Чуя пытается жить. Его жизнь превращается в круговорот боли. Чую тошнит практически постоянно, он не спит ночами, проваливается в секундах. Живет своей смертью.       Наверно, судьба преподносит ему новые и новые испытания. Он встречает Дазая. Не раз и, даже, не два. Странно, глухо клокочет смех в горле. Их встречи практически всегда оказываются молчаливым приветствием, недолгой беседой. Чуе, кажется, этого хватает, но не хватает, нет. Ему мало, страшно и обидно. Он старается не хвататься за человека, что рядом, как за соломинку, и тонет, не тянет руки к свету. Связанный и страшно уставший, он тонет в чёрном мареве. Он не вспоминает предательства. Не хочет его вспоминать. Эти мысли дарят ему боль, хотя боли, впрочем, и так слишком много. Осаму все же замечает, что Накахаре нездоровится. Он спрашивает его и смотрит заинтересованно. Пульсирует боль в сознании. Цветастая жизнь играет с ним. Зачем, он бы спросил, да не может. Не успевает ухватить ее за рукав и остается ни с чем. — Заболел, Чуя? — улыбка на его губах вежливая и неживая. Эспер улыбается, трясет головой в знак согласия. Заболел, как пить дать заболел. Улыбка выходит вымученной, трескается губа, на языке привычный привкус крови. — Ничего страшного, — как бы все же невзначай отвечает. Зачем ему знать, что его боль убивает его, что Дазай и есть та причина. Впрочем, какая глупость молчать о том. Ему не хочется, даже просто страшно услышать отказ. Так что он молчит, как девчонка, которая ходит в старшую школу и боится себя, последствий. — И что же это? — Осаму сосредоточен. — Небольшие проблемы с желудком, а также побочная анемия, — он это говорит практически всем. Настоящую причину знают всего трое. Это Огай Мори, Акутагава и Коё, и, если болезнь мало касается работы, никого это не волнует, Чуя думает, что это нестрашно, вот так умирать, последовательно, не секундой. Он умирает уже годами, длительными месяцами. Впрочем, в этих диагнозах есть правда. Анемия присутствует, не помогает усиленный курс витаминов, глюкозосодержащих препаратов. А проблемы с желудком это не так и страшно, его болезнь уже вообще нестрашная проблема. Он пьет горстями таблетки. Пока что помогает. Они расходятся. Чуя думает о смерти. Осаму подмечает все и, даже, намеренную ложь Чуи.

***

      Жизнь утекает сквозь пальцы. Ощущается дремой. Оскомину набивают вопросы о самочувствии. Чуя отвечает. С ним все прекрасно. Он пока жив. И пока жить будет, возможно, недолго, но не так и важно все это.       Дазай встречается на пути, прогулка, последние моменты жизни оказываются занятием интересным и, в какой-то мере, познавательным. Он узнает много о жизни города за пределами портовой мафии, нескончаемого потока миссий и людей. Осаму практически преследует его. Смотрит, изучает. Он намеренно остаётся замеченным. Намеренно смотрит в спину, просверливает взглядом, не таится, не высмеивает и не остается надолго, как хотелось бы Чуе. Накахаре ничего не остается, как игнорировать его или пригласить на беседу, и его слова всегда несусветная глупая игра, от которой на языке смех сахаром расползается и горечью остается. Грубит. Душевной романтической сцены не выходит. Дешёвая подделка не выглядит правдоподобной. — Тебе что-то нужно? — Чуя усталый, злой и раздражённый. Он смотрит прямо в глаза… — Ничего такого, — Дазай не заморачивается, жмет плечами. Его взгляд практически высверливает в нем дыру. И разговор без смысла, строки, вырванные из контекста, мир, сделанный из картона. — Тогда не преследуй меня, — просит. И уходит, не сказав больше ни слова. Усталый и чувствующий только боль. Остается позади Дазай, его нить спасения, его болезнь и смысл. Остается позади переполненная улица города и солнце, катящееся за горизонт.       Оказываясь как можно дальше от людей и Осаму, Чую вырывает. Рвет не долго, но больно. Лепестки выскальзывают из его рта, ложатся цветастыми каплями на земле, он утирает рот рукавом, не заботясь о чистоте. Сверкает солнце. Голубые глаза, выцветшие от усталости, смотрят в ту же бездонную чистоту, в которой нет смертельной усталости.

***

      Наверное, так разрушаются сказки? Сказка оказывается чушью, бестолковой, мутной, дарующей надежду и отталкивающей людей, чушью. Чуя не верит в легенды, в сказания, предсказания, гороскопы, в себя. Он читал много разных легенд, сказок, предположений. Он читал книги, статьи, разоблачения. И не находил ничего.       В сказках много любви, нет страха, нет боли. Но это ненастоящее, не реальность, от которой тошно.       Чуя смотрит. В газете слова. Много, разные шрифты, буквы разной величины и фотографии, на которые он не обращает внимания. Он смотрит на ГОРОСКОП. Цепляется взглядом за вычурные буквы. «Тельцы. Ваша жизнь изменится! Подождите немного и не принимайте поспешных решений, они могут сказаться на вашем здоровье.» Смех рвется. И Чуя впервые в жизни хочет довериться бумаге. Но не верит.

***

      Пожалуй, ночь наступает слишком быстро, Накахара смотрит в окно. Яркие всполохи оранжево-бежевого цвета, сквозь толщу лёгких синеватых облаков, обрамлённых золотистой каймой, в окне скрывались за горизонтом. Темень наступала, медленная, в яркой позолоченной оболочке. Отблесками оставалась в памяти и наяву. В памяти вспыхивает голос Дазая.       Обрамленная серебром, бархатная ночь и тьма приходят за ним. Тьма живая, ее клубы дымятся в углах, в его легких. По ощущениям плавятся кости, вспыхивает фейерверк, нервы сыплются яркими всполохами. Он не доходит до кровати, заходит только в комнату и падает на пол, больно бьется коленями и спиной. Расцарапывает ладонь о косяк двери. Это не первый раз. Это, кажется, повторяется изо дня в день. Он остается сидеть на месте. Пялится в темноту и почти не дышит. В голове пусто, сердце медленно отдается толчками в груди и ощущается не как часть организма, скорее, как чужеродное нечто, вырвать хочется, не получается.       Умирать оказывается страшно. Он кашляет. Заходится хриплым звучным звуком, выплевывает слишком большое количество крови и лепестков. По лицу ползут злые слезы. Смерть кладет свои руки на его плечи, ее лицо скрыто тьмой. Накахара на миг закрывает глаза. Смеется. Плачет. Открыв глаза, он смотрит в темноту собственной квартиры. Улыбается. Стискивает из последних сил свою грудную клетку. Кости плавятся. Рассыпается реальность, крошится, бьется в клетке.       Молчание его затягивает. Он отрешенно наблюдает за часами. Стрелки движутся медленно, слегка раскачиваясь двигается минутная, секундная же рвется вперед, гонится за минутной, а другая же остается на месте неподвижная, часовая. Остается на месте и Чуя. — Люблю тебя, Дазай, — голос его ㅡ шепот. В квартире тихо, трепет ветер штору. Трепет нервы боль. Цветы в груди начинают шевелиться. Он чувствует, как нарастает боль, от тупой и незначительной, даже, привычной, она становится невыносимой. Режущая, как кинжал, боль пронзает его. Он стонет, хрипит. Слезы продолжают катится по щекам.       Тишина разъедает каленым железом. Накахара стонет. Отчаянно, глухо и молебно. Все плывет, мутится. Какая-то часть его отчаянно цепляется за жизнь, а жизнь сквозь пальцы песком ускользает. И больно уже не так, страх накатывает волной. Больно бьется в лицо ветер, гладит и одаряет пощечиной. Чуя практически сдается. Опускает руку, которая грузом лежит на его груди и соскальзывает. Тишина удушает. Он хрипит, по лицу скользят слезы. По горлу, мягко сжимая, удушают цветочные лепестки. Их слишком много, кажется, он разорвется. Ощущения страшные, больно. — А раньше признаться было не судьба? — чужой голос застает врасплох Накахару, в голосе том сквозит разочарование и усталость масштабов вселенной, усмехается голос. Не верит, не видит, но слышит. Сквозь страх он пытается разобраться. И не разбирается, не понимает. Нереально. — Все равно рано или поздно умирать, — смеётся, облизывает сухие треснутые губы. Лепестки щекочут глотку. Боль гладит его по спине. Сжимается сердце, готовое остановится, но то из последних сил бьется, стиснутое и разорванное болью и цветами. Замереть на секунду, на миг и вечность пытается время, пытается, не выходит. Секундная стрелка несется вперед. Кашляет, отплевывает кровь, и слишком большое количество лепестков, молодой человек. «Хотя все же умереть лучше поздно, чем рано», ㅡ бьётся в голове крамольная мысль. Но это уже неважно, его заполняет, как пустой сосуд, горечь и огонь, боль напополам делит место с умиротворением и принятием. Огонь начинает скручивать кости, Чуя едва воротит языком, просит. — Простишь меня?       Эти слова, произнесенные с тяжелым сердцем, оказываются спусковым крючком, и отдается реальность и горечью, и болью, и страхом. Въедливая удушающая атмосфера квартиры обрушивает на него весь свой спектр. Стены давят, кривятся и двигают остов, смещают плотный кирпич и деформируют его. Дазай вышагивает из темноты, как страх, ужас, как сама смерть. Из-за угла… Смотрит на Чую. Слабого, беззащитного, испачканного кровью, с рассыпанными лепестками, заляпанными кровью. Беззащитный, глупый, человек. И оказывается рядом, глупый визави. — Прощу, если повторишь признание, — Осаму говорит уверенно. Смотрит в голубые глаза, в которых вселенская усталость скопилась и голубая пелена, подернутая тоской и хмарью. Предсмертная чернота расползается во взгляде. Кажется, видно, как бьется реальность в тисках. — Я люблю тебя, — Чуя не соображает. Не верит в свои слова и говорит правду. Правду, как ненастоящую тайну. Разоренная реальность вдруг оказывается настоящей. — Вот так бы сразу и сказал, Чуя, — Дазая присаживается на корточки. Кладет свою руку на холодное лицо Чуи, наклоняется ниже и прижимается своими губами к его. — Я тоже в тебя влюблён, Накахара.       Слова Дазая правда. Не рвется из груди стебель цветочный, не пробивает грудную клетку, как кинжалом, бутон, тяжелый и красный. И оказывается реальность странная до одури. Чуя не понимает, не принимает действительность, ощущает чужие губы на своих, чужое дыхание и поцелуй. Реальность, как ни странно, реальная, настоящая, по ощущениям… Он открывает глаза, открывает по-настоящему, и смотрит, впивается взглядом в чужое лицо. Нет мыльного ощущения, вселенная, мир действителен. Чуя отскакивает. И откуда берутся силы и куда пропадают? Смотрит на Дазая, не веря. Надламывается что-то внутри, и кислота выплескивается на него. Боль продолжает прожигать грудную клетку. Он наклоняет голову и смотрит на свою кожу, ощущает как шевелится что-то под ней. Сквозь полупрозрачную преграду течет смола, ее видно, как по венам движется нечто черное. Он смотрит на свое запястье. Странное ощущение охватывает все тело, скручивают, ввинчивают в плоть тонкие иглы. Боль продолжает гореть в нем. Он закашливается. Исходится шипящим громким кашлем, по губам кровь капает, с ошметками лепестков из него вываливается огромный цветок красного ликориса. Он вываливается бутоном не измятым, свежим, оторванным от стебля. И сгнивает в секунду, как пепельный. На руке остается только черный прах. Чуя в ужасе смотрит на свою ладонь, потом на запястье, после переводит взгляд на не менее удивленного Дазая. Детектив немного хмурится, всматривается своими глазами в глаза Чуи. Ощущение странное, кажется, в горле бабочки щекочут глотку, по телу жаркая волна прокатывается. Осаму наклоняется снова, приникает губами к его губам. Рыжеволосый отвечает на поцелуй, не может остановиться. Хватается своими испачканными пальцами за воротник неизменного пальто, пачкая бежевую ткань небольшим количеством подсохшей крови. Дазай не замечает этого, прижимает худое от перенесенной болезни тело к себе, оставляя свои ладони на пояснице так, чтобы отстраниться Чуя смог, но не сбежать. Бегство было бы не кстати.  — Скажи мне, Чуя, почему ты не признался раньше? — оторвавшись от Накахары, спросил Осаму. Рыжий не смог ответить, посмотрел в его глаза. Задумался. И не ответил. Они остались молчать, слушая тишину и секунды. — Просто так получилось, — мафиози наклонил голову, положив ее на плечо. А фраза, фраза звучала фальшиво и нудно. Поза была не особо удобной, так что в таком положении они провели не слишком много времени. Детектив оказался, или захотел показаться, джентльменом, поднял ослабевшего парня на руки и шагнул к кровати. И оказался очень даже бережный с ношей, и пусть путь был не далек, но Чуя покраснел и смутился так сильно впервые. — Действительно, но могло бы получиться и по-другому, — Осаму засмеялся, невеселый смех его разрушил тьму, что таилась по углам. Тьма отступила окончательно, и мафиози впервые вдохнул воздух полной грудью, с момента проявления болезни. Их поцелуй повторился. Сладостная нега разлилась по коже и нервам, и Накахара впервые за длительное время почувствовал счастье. Счастье по вкусу оказалось, как карамель и любовь.

***

      Чуя пришел в себя на утро, и оно встретило его слишком тесными объятиями, сладким ощущением счастья и тошнотой. Все не могло быть слишком радужно. Накахара, подергавшись в объятиях детектива, зашипел, все же разбудив того. Мысли путались и оказывались мягкими и нервными. — Доброе утро, — Дазай улыбнулся. Не как раньше, много лет назад. Нет. Его улыбка сейчас была спокойнее, хотя все такая же плутоватая. Чуя смутился, отвернул в миг запылавшее лицо и почувствовал себя ребенком, а если не ребенком, подростком уж точно. — Доброе. Отвали, пожалуйста, от меня, — Накахара сгрубил, но не смог бы ничего поделать с собой за миллион йен. Впрочем, Осаму не обиделся, улыбнулся и отстранился, уловив смущение партнера. Их первые шаги в понимании друг друга все же были сделаны, робкие и нервные. — Мне таблетки выпить нужно, — все же уточнил рыжий. И посмотрел на Дазая с новой стороны. И Осаму так же взглянул на него, столкновение взглядов, заискрило… И посмотрел он не сквозь, как раньше, не вскользь. Сейчас его взгляд был испытывающим, прожигающим, направленным прямо в душу. Это на момент секундный заставило испытать еще один прилив счастья.       Таблетки снова покоились на его ладони. Их принес Осаму. Он был молчалив, не так разговорчив и колок, как всегда, это не пугало, вовсе нет. Это наводило на мысли, определенные и не очень. Но то, как он касался его рук, и вообще его, говорило о многом. Проглотив сначала одну часть таблеток, Накахара принялся за вторую. Он всегда их делил, по одной было долго, по частям все же быстрее. Отказываться от таблеток он не собирался, понимал, что организму нанесен сильнейший ущерб, что избавление от цветов — это не выздоровление. То, что цветочная болезнь сделала с его телом, долго будет напоминать о себе. Это было бы странно, избавившись от болезни, от ханахаки, избавиться от остальных. Да, то, что случилось с организмом и органами, было следствием проявления, но также мгновенно, мановение палочки волшебной, они не лечились. Хотя Чуя хотел бы этого. Но реальный мир был жесток, и подорванное здоровье нужно восстанавливать. Понимание этого приносило облегчение. Он больше не должен был существовать, считая дни до своей смерти. — А ты изменился, — вдруг произнес серьезным голосом Дазай. Накахара бросил на него быстрый взгляд и отвел его, уставившись в стену, не имея сил смотреть на него. — А ты ни капельки, — и неправда звучит неправильно. И Чуя улыбается и ощущает, как теплеет в сердце что-то.       Их разговоры оказываются сумасшедшими. Бессмысленные, они были о пустоте и в пустоте. Накахара не разговаривал много, предпочитал молчать. Смотреть сквозь, в душу. И оказывался в той толще непонимания и чужого несовершенства, что терялся. Дазай был сложным, организованным и странным. Чуя терял себя в нем. Чуя, кажется, давно был потерян в этом мире и найден, наконец.

***

      Оказывается, жить ㅡ это сложно. Понимание приходит не скоро, и Чуя смотрит на себя в зеркало. Жить сложно. Он улыбается, кривится себе и отводит свой взгляд. В темноте его души все еще живет въедливый страх. Накахара пытается не поддаваться ему. Иногда не выходит, и он ощущает реальность, как странный приросток к его жизни, ненастоящий и сшитый нитками белыми.       Время идет. Тащит за собой рыжеволосого эспера, ведет за руку, как ребенка. Доктора разводят руками и снова проводят обследования. Каждый выздоровевший, каждый, кто смог побороть болезнь, о которой разговоров больше, чем о новой войне, оказывается счастливчиком. Ему говорят об этом постоянно, напоминают. А он пытается жить и живет. Его состояние улучшается. Вторичные болезни преследуют его и сейчас. Они будут преследовать его еще долго, он знает об этом, но не противится. Это уже не страшит, все, что могло помешать ему жить, оказывается похоронено.       На просторах жизни оказывается так много всего. Мафия остается позади, не слишком далеко, но не слишком близко. Иногда ему снится даже кровь. Бывает, что он просыпается от собственного крика и, хватаясь за горло, ждет приступа. Приступов больше нет.       Дазай приходит к нему. Приходит, проносит что-то с собой. Неважно что, это могут быть сладкие булочки, чай, книги или кассеты. Он приносит с собой странности и счастье. Чуя живет им. Уход из портовой Мафии, иногда, кажется, что он просто ушел в отпуск. Огай Мори был немногословен, потому как убийство, конечно, не могло быть многословным. Голословными обвинениями не бросался. Накахаре казалось, что пора убежать. Но не мог. Оставался привязанный и повязанный. Осаму был его якорем и держал слишком крепко. Отношения вязались медленно, долго. Но это было не страшно. Они не пытались быть сразу парой. Они узнавали друг друга с самого начала. От ненависти к любви и пониманию. Кажется, мир рушился и возрождался.

***

      В горячечной темноте дышать сложно. Дазай шепчет. Действует по наитию и оказывается чертовски медлителен. Чуя ненавидит его за эту медлительность, нежность. Хватает и тянет за волосы, безжалостно скалится и хрипит. Под пальцами волосы мягкие, Накахара стонет, когда его шею прикусывают острые зубы. От пальцев чужих, но горячих и бесстыдных становится хорошо. Тело горит, плавится и не препятствует. Чуя подгоняет, просит, кусает сам. Впивается в него всеми конечностями. — Боже, — стонет рыжеволосый. И смотрит на него, его глаза блестят и выглядят алмазами в темноте его квартиры. — Чуя, — Дазай целует напористо и горячо. Зовет по имени, кладет свои руки на голое худощавое тело и не может остановиться. Их тела совместимы, идеально дополняют друг друга. Дазай почти верит в то, что Чуя его половина. Он даже верит в то, что витая линия, появившаяся на запястье ㅡ знак.       Оказывается, умирать так сложно и просто. Одновременно чувствуя легкость и тяжесть, Чуя не определял себя. Не может сказать, кто он есть на самом деле. Он смотрит в чужие глаза и пытается не пропасть, но пропадает. Впитывая в себя любовь, счастье и ту другую сторону любви. Их любовь была горькой, и она горела и слегка горчила. Но ощущения были лучшие в его жизни. Накахара ощущает себя целым. Определённо целым и счастливым. Когда существует идеальная половина, не нужен и мир.