Живи как в мечтах

«Поговорим об одной из моих, пожалуй, самых любимых тем — о снах. Сновидения, эти яркие образы, которые растворяются в памяти после утреннего душа или оседают в голове на долгие годы, по пробуждении они так или иначе оставляют в нас осадок пережитых эмоций. Ведь будучи внутри постановки сна, мы чаще всего не ставим под сомнение реальность происходящего, соответственно, переживаем всё как наяву. Это интересный момент с точки зрения нашей психики. Стресс, переживания и даже запылившиеся травмы мозг пытается обработать и рассмотреть со всех граней, и самый щадящий путь к этому лежит через сон. Это всего-то реконструкции, говорит он, это забудется, но, к сожалению, чрезмерная настойчивость такой терапии может совершить крутой поворот. Увлекшись, мозг обрекает сам себя на затяжные кошмары. По статистике, людям чаще снятся плохие, неприятные сюжеты, нежели хорошие. Да что говорить о снах, когда даже древний, как мир, рефлекс быстрого пробуждения в падении до сих пор преследует нас. К этому можно добавить редкое, но пугающее явление сонного паралича или вызванные переутомлением галлюцинации на пороге сна. Кажется, что всё против того, чтобы вы выспались перед занятиями, да? И как бы любители сверхъестественного ни хотели в это верить, в наших сновидениях мистики нет. Поэтому тем, кого пугают или настораживают сюжеты их снов, я всегда советую начать с самоанализа, наблюдения за собой. Сны, как проекции нашего подсознания, иногда могут раскрывать ответы на неожиданные вопросы, до которых мы не можем или зачастую не хотим додумываться. Что вы помните, только открыв глаза? Может, у вас сердце вырывается из груди, потому что вы бежите от чего-то? Или вы выныриваете на поверхность и жадно глотаете воздух после утянувшего на дно мешка с тяжёлой ношей? Возможно, иной раз вы просто насыщаетесь облегчением после того, как вас почти уговорили пойти за собой те, кого уже нет в живых? Одними из самых интересных для разбора сценариев я всегда считал те, в которых все присутствующие люди настроены враждебно по отношению к спящему. Те, кого он хорошо знает или же якобы никогда в жизни не встречал. Когда-нибудь видели что-то похожее? Может, вы видите их и сейчас? Вы точно уверены, что проснулись этим утром?»

***

— Мина, desce já! С детства приученная к тому, что если мама переходит на родной бразильский диалект, то быть беде, юная Ашидо напрягается в своей кровати, но сползать с мягких подушек всё равно не торопится. Она косо поглядывает на закрытую дверь своей комнаты, опасаясь, что её застанут врасплох с телефоном в руке, который уже оставил отпечатки на её ладонях за те без малого два часа, что она провела с ним в обнимку после пробуждения. Воскресное утро в их семье принято проводить за общим завтраком, но в этот раз Мина ненамеренно пропустила его, чем вызвала волну негодования матери. Уже все, кто хоть каплю любил совать нос не в своё дело, успели указать девушке на то, что её озабоченность общением с виртуальным «другом» переходит всякие границы, но что они могут в этом понимать? Никто из них не бывал в её положении, никто не знает, как тяжело приходится тем, кто нашёл свою судьбу за сотни километров от своего местоположения. У неё нет никаких сомнений в том, что это судьба. Ещё никто и никогда не вызывал в её душе такого трепета розовых бабочек, щекочущих сердце, ни к кому ей не хотелось возвращаться вновь и вновь с такой жаждой до задушевных бесед и кружащего голову флирта. Она поняла, что никогда не уставать от человека и впрямь возможно. Пожевав в тяжкой задумчивости губы, Мина всё-таки выпрыгивает из-под одеяла, перед этим сбросив короткое сообщение.

Мина Ашидо:

«Надо бежать, дела появились~»

Откинув телефон на тумбочку, она на скорую руку заправляет кровать и прямо в пижаме устремляется на первый этаж, пока мать не успела определиться, чем из кухонной утвари гнать её из своей комнаты. Она отличалась горячим нравом, когда-то прихваченным из Южной Америки в качестве сувенира будущему мужу. В столовой оба родителя коротают утро в мирной обстановке, мама приносит с кухни лёгкие десерты и заварочный чайник, в то время как отец, не изменяя себе, отдаёт предпочтение крепкому кофе, пока его внимание сосредоточено на экране покоящегося на столе ноутбука. Пусть воскресный завтрак у них обычно и семейный, но работа родителей эту самую семью и кормит, потому-то в некоторых случаях родители позволяли себе уделять время рабочим моментам, переговариваясь между собой. Старший Ашидо на запоздалое появление дочери не реагирует, в отличие от пыхтящей с возмущением жены, снова устремившейся на кухню. Как-то у них само собой сложилось, что отец выдерживал баланс в вопросе воспитания Мины, так что выразительно и красноречиво на неё ругалась только мать, а он показывал своё недовольство её поведением иначе. — Доброе утро! Например, очень громко молчал. И поспешно стыдливо опускать глаза в такие моменты было сродни рефлексу. Ашидо ни за что не стала бы всерьёз жаловаться на свою семью. Родители хорошо справились со своей задачей, вырастив из неё порядочного человека, никогда ни в чём не нуждавшегося. И окружающие её стены всегда были и будут домом, а со стороны семья Ашидо наверняка показалась бы всем эталонной. И всё же в очень редкие моменты девушка вспоминала о пустом кусочке этого пазла, который нащупала так давно, что уже и не вспомнит, почему он пустует. — Ну-ка, — спину щекочет едва ощутимый хлопок полотенцем, когда мама проносится мимо и ставит её завтрак за свободное место, — Садись живо! Перечить девушка не смеет и молча присоединяется к трапезе, пока старшая Ашидо всё причитает себе под нос о том, как она не заслужила такое неуважение в собственном доме и сколько души вложила в готовку завтрака. Ашидо Янайна — хотя отец настойчиво зовёт её более удобным японскому произношению именем Наина ещё со времён их молодости, — была родом из Бразилии и никогда не соприкасалась с Японией и её культурой, пока не выпустилась из академии бизнеса и не пожелала увидеть хоть малую долю мира, в котором родилась. Она могла бы провести один незабываемый год в дороге, путешествуя от одного континента к другому, и после этого вернуться в родную страну, привязать себя к ней работой. Но на втором полугодии её сольного приключения она добралась до Японии и впустила её в своё сердце. Сначала её, а потом и господина Ашидо, с которым они познакомились в организации, в которой только начинали работать и осваиваться. Со временем она всё больше перенимала культуру страны, в которой по собственному необъятному желанию осела, даже начала выпрямлять свои кудрявые волосы, чтобы на работе присутствовать с японскими строгими укладками. Мина уверена, что сама она так делать не станет, ей больше нравилось заставлять свои кудри страдать другим способом. В подростковые годы она перепробовала на них несколько различных ярких цветов, а когда дело дошло до розового, рука уже не поднялась закрашивать его в другой цвет. И хоть окружающие люди и видят в этом отголоски неформального стиля, сама девушка так это не позиционирует, просто ничего не может поделать с тем, что розовый ей так к лицу. Когда неловкое натяжение атмосферы вокруг улетучивается, члены семьи наконец позволяют себе завести разговор на отвлечённые темы. Не забыли и подтрунить над Миной, что успешной сдаче сессии не поспособствует очередная «дискотека» до рассвета, а она только закатывает глаза. Время летит незаметно, когда у всех приподнятое настроение и желание провести время друг с другом. Но вот чуткий на телефонные оповещения слух девушки реагирует и заставляет вздёрнуть головой. Наспех она доедает то, что осталось, чтобы не пришлось терпеть привязывание к стулу, и, поблагодарив маму, выпрыгивает из-за стола. — Я пойду посплю ещё, совсем не выспалась что-то… — в целом, она даже почти не врёт, времени на сон до пробуждения родителей ей было выделено слишком мало. — Конечно не выспалась, ты в каком часу вернулась вообще? Мина! Показать, что отвечать на поставленный вопрос ей совсем не хочется, как и выслушивать нотации, помогает протяжный вымученный стон. Скрывшись от дающего ментальный подзатыльник взгляда матери на лестнице, Ашидо бодро проскакивает обратно на второй этаж и чуть не сносит стопку из обувных коробок рядом с дверью на пути к телефону. Кровать пружинит, когда девушка безжалостно напрыгивает на неё плашмя и уже в полёте проводит пальцем по экрану, снимая блокировку. Искры яркой радости сверкают в её медовых глазах, но гаснут так же быстро, как всполохи бенгальских огней. Эйджиро Киришима: «Эй, Ашидо» «Если разбужу, то прости)» «Мы с Ками хотим вечером погулять как отоспимся, пойдёшь?» Это всего лишь Киришима. И вот чего ему только не спится? Мина не успевает подумать о том, что, скорее всего, реагирует слишком резко на обычные сообщения, потому что возникшее на пустом месте разочарование застилает ей глаза. Вроде бы и злиться совершенно не на что, а она всё равно злится. И поскольку сообщения её друга уже висят прочитанными, проигнорировать их нет и шанса, так что ведомые вредной злобой пальцы печатают не самый обдуманный ответ. Зато искренний.

Мина Ашидо:

«Валите, раз вам делать нечего, а я хочу дома отдохнуть»

Незамедлительно она переводит телефон в беззвучный режим, чтобы не соблазняться желанием узнать, как на это отреагирует Киришима, вдобавок ещё и убирает от себя подальше. Мягкая постель манит вытянуться вдоль и опустить голову на сложенные вместо подушки руки, скопившаяся в воздухе вязкая дрёма накатывает приливными волнами. И всё же окончательно расслабиться не дают отголоски колючих чувств в груди. Выместить вспышку злости на друге у неё получилось, а вот справиться с перенимающим первенство стыдом ещё только предстоит.

***

Воскресенье, то есть тот самый блядский день после попойки, который приходится выкидывать из своей жизни прямиком в мусорку, проходит для Бакуго как в тумане, но назвать этот туман неприятным у него не повернулся бы язык. Он умел коротать дни в одиночестве так, чтобы с заходом солнца не душило желание перевести это самое удушение на физический уровень. А туман, заполонивший его разум после продолжительного отсыпания, был даже своего рода спасительным, не пропускающим сквозь себя всё произошедшее за ночь. Ему было приятно просто существовать и не беспокоиться о том, что он делал, что кому говорил и как жалко спаивал сам себя. Всё это уже в прошлом и не имеет отношения к настоящему моменту. Друзья на его спешный уход с вечеринки никак не обозлились, сказав, что им там всё равно уже было совершенно не до него, а ему очень даже следовало свалить домой и проспаться. Потом до него пытался достучаться Киришима — к счастью, только посредством интернета — и вытащить на свежий воздух вечером, но для такого подвига парню пришлось бы возвращать себе ясность ума, а это полностью противоречило его настрою на последний выходной. К счастью, друг его позицию оспаривать не стал и даже пожелал хорошего отдыха. И отдохнуть действительно удалось, так что новым утром Бакуго даже не чувствует, как солнце выедает ему глаза, пока он прокладывает свой путь к университету. Он не щурится, но временами расслабленно прикрывает глаза, позволяя настойчивым тёплым лучам согреть его лицо. Да, ему и самому в новинку то, как необъяснимое ощущение лёгкости собственного тела кружит вокруг него с самого пробуждения, потому что обычно это совершенно не то, что ты ожидаешь от учебных будней после того, как знатно спустил почти все жизненные силы на тусовке. Кажется, в его тело подселили кого-то куда более жизнерадостного, чем он сам. Как бы не выгнал того, кто занял это место первым почти ровно двадцать один год назад… И без того перегруженный всем подряд мозг никак толком не успевал напомнить парню о приближающемся ежегодном событии, посвящённом лично ему. Он никогда не планировал свои дни рождения, особенно после поступления и появления у него нароста в виде извечной компании друзей. Как правило, им хватало воссоединиться в этот день и просто дать волю потоку идей о том, как веселее провести время. И поскольку Кацуки такие условия всегда устраивали, этот год не планировал отходить от устоявшихся традиций. Одно обидно — то будет понедельник. Растворив своё внимание в мыслях, Кацуки шагает и бездумно наблюдает за плывущим под ногами асфальтом, пока резко не останавливается. Тело само дёрнуло тормоз, не позволив наступить на разноцветные рисунки, оставленные детскими мелками. Уставившись на них, Бакуго рассматривает эти очевидно ребяческие произведения искусства так, словно в них может быть спрятан сакральный смысл, хотя по сути это просто солнышки, волны, галочки-птички и цветочки. Один цветочек даже с улыбающейся рожицей посередине, а рядом с ним написано что-то коротенькое, и дабы утолить небольшое глупое любопытство, Кацуки наклоняет голову под нужным градусом и читает написанное корявым английским: «будь добрее». Бледно хмыкает, вздёрнув брови. Вот ещё всякие цветочки ему советов не раздавали. Рисунки он так или иначе обходит, не позволив себе испортить творения глупых детишек — видно, что старались, а причин расстроиться у них впереди будет и без того ещё очень много.

***

Удержать отразившееся на лице удивление не получается, когда Ашидо, расслабленно болтающая свисающими с подоконника ногами, отрывается от своего электронного продолжения руки, чтобы приветственно помахать появившемуся в коридоре Бакуго. Надо же, заметила даже, в отличие от Киришимы, который решил вздремнуть на скамье, уперевшись спиной в стену со скрещёнными руками. — Привет, — не задумываясь бросает обоим Бакуго. Он подсаживается к Киришиме, а тот уже совершенно бодро искоса смотрит на него так, словно впервые видит, да ещё и человека в нём не признаёт. Блондин, заметив это, невольно копирует его выражение лица, только брови хмурит куда сильнее, потому что не понимает, что происходит. — Ты чего добренький такой? — тянется недоверчивый тон друга, — Всю жизнь не здоровался. Кацуки прыскает себе под нос, тут же расслабляясь, потому что Киришима просто играет в идиота и хочет подъесть его терпение с утра пораньше. И нихрена он не добренький, просто забылся и выдал приветствие на автомате. Да и с чего вдруг он вообще должен за него оправдываться?! — Нахер иди, дорогу знаешь. — Да уже забыть успел, покажешь ещё раз? На него предупредительно замахиваются без намерения завязывать новую драку, а только припугнуть хорошенько, и Эйджиро выставляет между ними в примирительном жесте руки, хитро посмеиваясь. Чуть тише его смеха неподалёку звучат девичьи хохотки, и оба парня оборачиваются на Ашидо, подумав было, что она наблюдает за их шуточными разборками. Но, ничего ж себе, её куда охотнее развлекает маленький виртуальный мир в её руках, чем реальный, с живыми людьми. Друзья, оценив эту удручающую картину и помрачнев, переглядываются и без лишних высказываний, на ментальном уровне делят возмущение на двоих. Киришима демонстративно глубоко, с вздувшейся грудью, беззвучно вздыхает, на что Бакуго может только блекло пожать плечами. Не ему лезть в печальную историю любви дерьмоволосого со своими советами, которых у него, впрочем, и не нашлось бы, потому что завоёвывать сердца он никогда намеренно не пытался, так что едва ли может знать удачные тактики. Обрывающий громкую суматоху коридора звонок оповещает о скором начале занятий и загоняет всех студентов по аудиториям. Троица друзей на подхватившей их волне толпы протискивается в кабинет и привычно занимает один из последних рядов. Бакуго, не занятый очередной хернёй в своей голове, на удивление собран и сосредоточен на начинающемся занятии, потому что запашок медленно, но верно крадущихся экзаменов заставляет его седалище напрягаться с каждым днём всё больше. А вот Киришима и не думает останавливать себя от методичного поглядывания на девушку, сидевшую по соседству через блондина. Не только бурлящая в груди ревность подстёгивает его, но и что-то помимо, пока ещё слишком маленькое, чтобы распознать.

***

На этот раз душная погода располагает к тому, чтобы на время обеденного перерыва спрятаться в кафетерии с приятной прохладой кондиционеров. Душно вдруг стало настолько внезапно, что друзья опомниться не успели, как начали собирать капли пота с шей и висков. — Мне кажется, у меня даже внутренности вспотели… — ворчливо жалуется Ашидо при входе в спасительные двери. — Твои внутренности и так всегда мокрые, — вставляет свои пять копеек идущий за ней Каминари, присоединившийся к их трио по пути. Бакуго позади них прикрывает глаза и почти полностью сдерживает дрожь в плечах после слов этого недоумка. Жить куда легче и спокойнее, если не задумываться о том, что происходит внутри тебя. Более чем достаточно и того, что происходит снаружи. Они проходят чуть дальше, до рядов столиков, и Кацуки окидывает их все быстрым взглядом, чтобы заприметить свободные. Находится один… практически свободный стол, если не замечать разлёгшуюся на нём кудрявую макушку. Сложно винить Мидорию в том, что он поддался соблазну вздремнуть прямо за столом, потому что по сравнению с похожей на сухой песок пустынь атмосферой снаружи это место представляет из себя чуть ли не рай на земле. Заметив, что его компания всё ещё высматривает свободное место в противоположной стороне, Кацуки пожимает плечами сам себе и пихает их, чтобы кивнуть на нужный стол. Он не может отказать себе в удовольствии мстительно подействовать на нервы конопатому, окружив его шумным сборищем посреди блаженной дрёмы. Хватает только громко скинуть с себя сумку на стул напротив паренька, чтобы он вздёрнул головой и осоловело заозирался в попытках сориентироваться в происходящем. Это нелепое зрелище заставляет уголок губ дёрнуться в усмешке, которую тот, к счастью, не замечает со своими сонно слипшимися глазами. Мидория смотрит на него с секунду, а потом, видимо, понимает, кто перед ним, и с уставшим вздохом потягивается. Остальная компашка возникает вокруг него вслед за Бакуго и здоровается с заспанным знакомым. — Не слышал никогда, что спать надо ночью? — присев, Кацуки злорадно усмехается, а потом случайно опускает глаза к столу. Только когда Мидория выпрямляется, похрустывая позвонками, на свет показывается лежавший под ним блокнот или что-то вроде, и вверх ногами блондину понятно только то, что там изображён слабый карандашный набросок. Его изучающий взгляд, в отличие от вопроса, не остаётся незамеченным, и Изуку с той же плавностью, с которой приподнимался, возвращается в полулежачее положение и накрывает собой бумагу. Хотел сделать вид, будто не прячет содержимое, и у него почти прекрасно получилось, но акцент, как и всегда, на слове «почти». Ашидо остаётся сидеть за столом по левую руку от Бакуго, обмахивает своё лицо ладонью, чтобы побыстрее добиться облегчения, в то время как Киришима и Каминари, оставив рюкзаки, скрываются с глаз с заданием добыть на всех прохладительных напитков. Бакуго не стесняется присутствия Мины и выдавливает из себя безразличие, когда с кивком на блокнот спрашивает: — Что там у тебя? Мидория скромно улыбается, а в прищуренных, чуть красноватых глазах играет хитринка. — Ничего. Брови Кацуки хмурятся, недовольные неприкрыто лживым, хоть и ожидаемым ответом. И снова это недоразумение плодит вокруг себя бестолковые загадки, скоро уже полностью обрастёт ими так, что не будет видно даже его глаз, единственно честных. Губы Мидории порываются стать улыбкой ещё шире, но тот вовремя пресекает непрошеную эмоцию, когда отчасти заинтересованная происходящим Ашидо пододвигается ближе и наваливается на поверхность стола грудью, чтобы подглядеть между рук кудрявого на то, что он за ними скрывает. — Схема водородной бомбы, зуб даю, — малость подвинувшись к девушке, бубнит ей своё предположение Бакуго, на что она слабо прыскает со смеху. Странное чувство доминирующего положения по отношению к Мидории вскруживает ему голову сегодня — тот очевидно уставший и ленивый по каким-то своим причинам, в то время как сам Кацуки с самого утра обрёл необъяснимый буст энергии, которую так и хочется спустить на задирания. Мидория всё равно никогда всерьёз не обидится, потому что за его придурочной, милой щекастой рожицей кроется стержень уверенности, влекущий всех вокруг подобно магниту. Милой, значит? Он резко моргает, чтобы странное продолжение мысли, ему не принадлежащей, ушло. — Действительно… — на выдохе задумчиво протягивает Изуку и всё-таки предпринимает попытку защититься, — И какое приятное совпадение, что я знаю, где ты живёшь. — Пф, — Кацуки почти отворачивается, но первая мысль сама срывается с языка, — И какое приятное совпадение, что ты живёшь неподалёку. Конечно, для водородной бомбы и соседний дом, и соседний город были бы неподалёку, но Бакуго знает наверняка, что Мидория застал бы самый эпицентр заодно с ним. Его память сработала невероятным образом, сохранив обрывок слов таксиста о том, что до места назначения кудрявого осталось порядка десяти минут. А ещё флёр отголоска на ощущение того, что они сказали друг другу не совсем то, что имели в виду, почти физически принуждает незаметно отклониться назад, словно всё время до этого Бакуго тянулся к нему непозволительно близко. Хотя на деле их разделял широкий стол. Отчего-то довольная развернувшейся перед ней забавной перепалкой Ашидо ухмыляется, переводя взгляд с одного на другого, а Мидория с видом побеждённого поджимает губы, но глаза всё равно выдают его внутренний смех. — Туше, — вот так легко он признаёт поражение и, снова выпрямившись, быстро, но без резкости закрывает блокнот, прежде чем раскрыть эту карту, — Показывать незаконченные рисунки — плохая примета. — Ах, Изуку-кун, ты рисуешь? — тут же встревает очень заинтригованная Мина. Мидория неловко опускает глаза. — Иногда для себя, — и с оттенком растерянности пожимает плечами, — Там нечего показывать. — Ну во-от… Кацуки в подозрении щурится, сам не знает почему, а кудрявый вдруг поднимает на него глаза и тут же опускает, как не ожидая, что их взгляды столкнутся. Сложно спорить с тем, что то и дело обновляющийся набор увлечений Изуку начинает вызывать удивление, хотя, если пораскинуть мозгами, то, наверное, не должен — как будто бы у творческих людей так и заведено, что они стараются пробовать себя во всём подряд и таким образом искать свою нишу. И на что отзывается их жаждущее экспрессии сердце, на том по итогу и останавливаются. Краем глаза Бакуго замечает приближающихся Киришиму и Каминари с набором самых разных бутылок в руках, и у него есть совсем немного времени, чтобы бросить в Мидорию чем-нибудь подтрунивающим до того, как они смогут что-либо услышать. Он мог бы не париться из-за этого, насолить конопатому чуточку больше и позволить двум придуркам подхватить тему и доконать того. Но, кажется, именно сейчас в нём захотели проснуться крохи совести. Он только вполголоса проговаривает: — Никогда не слышал о такой примете. Изуку, не поднимая головы, едва заметно усмехается на коротком выдохе. Подошедшие Киришима и Каминари сходу вносят в обстановку шуму, чуть ли не побросав на стол звенящие стеклянные бутылки. — На-те, разбирайте!

***

Домой Бакуго уходил в гордом одиночестве, сопровождаемом музыкой в наушниках. Пожалуй, не поступи он так, то благодаря сопровождению смог бы предупредительно отметить переменчивость погоды, такую вроде бы и очевидную, но каждый раз застающую врасплох. Его тупая болванка вместо головы не сообразила, что душно днём было неспроста, а при выходе из университета стоило больших усилий не заметить стремительно сереющее полотно над головой. Но дождь — не такая уж и страшная беда, в конце концов, он не сахарный, вот только его бомбер вряд ли был в восторге от того, как безжалостно его натянули на голову, дабы вода не заливалась за шиворот. С середины пути до дома Кацуки постепенно прибавлял шаг и под конец уже перепрыгивал набежавшие лужицы, а теперь бодро забегает в квартиру с видом вшивой бродячей псины. И когда взгляд с порога наталкивается на забытый у входа мешок с мусором, издать протяжный вой не кажется чем-то неуместным. Да чтоб его черти разодрали… Мусор или самого Кацуки — уже не так важно. Последний зонт, который был у Бакуго, давненько пал смертью храбрых, когда его скрутило пополам резким порывом ветра, и парень припоминает, что точно сделал тогда себе пометку в голове, что в ближайшее время купит новый, но, разумеется, забыл об этом вплоть до момента, когда зонт понадобился вновь. Ладно, до мусорных баков идти недалеко, а он и так уже мокрый до нитки. Лучше совершить последний за день рывок сейчас и после этого со спокойной душой сушиться и отдыхать в тепле под приятный шум дождя. Прихватив пакет, Бакуго покидает квартиру и спускается обратно на улицу с намерением управиться как можно быстрее. Весь путь смаргивая надоедливые ледяные капли дождя, уже через пару минут он избавляет себя от забытой утром ноши и обратно идёт так, что почти срывается на бег. Казалось бы, это просто вода, но ощущения от неё такие, как будто его поливают чем-то по меньшей мере кислотным. Выйдя на тропинку, ведущую ровно до его подъезда, Кацуки замечает небольшое тёмное пятно недалеко от входной двери, под укрывающим от дождя навесом, но на таком расстоянии пока ещё не понимает, что это такое. И уже на подъёме по коротенькой лестнице он почти останавливается, но желание спасти себя от пронизывающего насквозь иглами холода не даёт этого сделать. Чёрный кот, подобно этому белобрысому человеку спрятавшийся от непогоды под небольшой крышей, сидит в гордой позе с прямыми передними лапами и лениво, даже снисходительно наблюдает за подошедшим. А подошедший не без интереса наблюдает за ним. Так они и смотрят друг на друга недолгие секунды, пока прибившийся к этому дому маленький гость не отворачивается, видимо, решив, что Бакуго ему абсолютно не интересен. Его тёмная шерсть блестит от влаги, но совсем неухоженной не кажется, а поразительно яркие зелёные глаза с вытянутыми в узкие линии зрачками наблюдают за дождём со скромным ожиданием его завершения. Кацуки задумчиво хмыкает, почему-то неспособный просто взять и уйти сейчас. От созерцания этой картины ему в голову приходит догадка: вдруг это не бродячий кот, а питомец кого-то из жильцов, который не может попасть домой? Он порывается тут же проверить эту версию и отпирает железную входную дверь, широко раскрывая. Даже если кот всё-таки живёт сам по себе, то в подъезде ему будет всяко теплее и комфортнее. На созданный парнем шум это шерстяное создание оборачивается подчёркнуто незаинтересованно. Ему безразличны открытая дверь и возможность пройти в сухое помещение, о чём сообщают чуть сощуренные глаза, смотрящие на Бакуго как на полного дурачка. Тот цыкает, словно мнение кота о нём способно его оскорбить, уже дёргается было в сторону входа, но невидимая сила пригвождает его к месту и заставляет обратиться к околоразумному существу: — Ну заходи, — ворчит он и для большей ясности рукой указывает коту вглубь дома, — Или тут мёрзнуть лучше? Кот не двигается с места, только медленно моргает, как бы говоря, чтобы надоедливый кожаный шёл куда подальше. Кацуки, поражаясь неизведанным границам кошачьей наглости, всё же ещё немного стоит на месте на случай, если этот маленький несмышлёный болван решит передумать, но тот снова отворачивается от него. Такой упёртой независимости можно только позавидовать. — Да и хер с тобой… Он убеждается в том, что сделал всё что мог, чтобы не отличиться безучастностью, и возвращается домой, где живо стягивает с себя прилипшую мокрую одежду и сразу же направляется в горячий душ. Впереди его ждёт тягучий и даже почти уютный вечер наедине с собой и компьютером, клавиатуру которого будут долго насиловать в процессе написания необходимых к следующему дню рефератов.

***

В течение нескольких дней дождь решает не возвращаться, но и совсем забыть о себе не даёт, оставив после себя бесконечную серость низко нависающих над землёй облаков, почти что слившихся в одно. Бакуго направляется по извечной аллее к воротам университета, то и дело подёргивая плечами от поддувающих рывков ветра. Всё-таки стоило одеться теплее… Чем ближе он подходит к воротам, тем больше ему кажутся знакомыми две переговаривающиеся между собой фигуры, стоящие на пути к главному зданию. Ещё с десяток шагов, и Бакуго окончательно убеждается, что зрение не подвело — повёрнутый спиной к нему Шиндо очень экспрессивно обсуждает что-то с той самой шатенкой, которая вроде как его девчонка. Мысленно парень сам себя обрывает, вдруг припомнив события вечеринки у Йоараши и сделанный собственными усилиями вывод, что если баскетболист и эта девушка и были парой, то к той ночи быть таковой перестали. Возможно, он вообще всё тысячу раз напутал и не так понял, как будто такие вещи вообще должны его волновать… но замеченное перепуганное лицо этой шатенки не оставляет сомнений, что Бакуго каким-то образом умудрился соприкоснуться с чужой драмой. Наушники, исправно выдающие громкие басы его ушам, не дают узнать, о чём прямо-таки перекрикивается парочка, и он незаметно стягивает один из них за провод. Нет, не чтобы развесить уши и побаловать себя интригами чужой жизни, а потому что переживания на лице этой девушки вдруг поднимают в нём волну нехорошего тревожного предчувствия. — То одно, то другое, Йо! Остались вообще вещи, в которых ты меня не подозревал?! — её дрожащий тонкий голос скрывает за собой подавленные всхлипы. — Очако, слушай сюда-! Шиндо обрывает фразу, как и резкий рывок к девушке, потому что Бакуго останавливается прямо напротив них. Смотрит то на одну, то на второго, не успев определиться, чего хотел бы добиться своим присутствием, в то время как парочка замирает, уставившись на него так, словно они и подумать не могли, что кто-то может обратить внимание на их склоки. Он не мог не ощутить скрытое намерение Шиндо в тот момент, когда тот дёрнулся к девушке, а она, в свою очередь, кажется куда более озабоченной тем, что они, оказывается, не невидимые для окружающих. Виноватое выражение её лица заставляет брови Кацуки озадаченно съехать к переносице. — У тебя всё нормально? — он обращается сразу к девушке, потому что говорить с Шиндо нет ни смысла, ни желания. Не посредством слов уж точно. — Ох… Д-да, конечно, что ты! Я просто, эм… Эмоциональная такая! — всплеснув руками, она прибавляет голосу громкости и задорно посмеивается, — Прости, пожалуйста, я не хотела- — А у тебя всё нормально, Бакуго? Блондин поворачивается на кажущийся участливым вкрадчивый вопрос, перекрикнувший девушку. От того, с каким цепким холодным взглядом Шиндо приторно улыбается ему, встают дыбом волосы на загривке. Завуалированная угроза то была или нет, Бакуго она не пугает, а только больше убеждает в том, что тут не всё чисто. Возможно, не подай баскетболист виду, и слова девушки смогли бы убедить Кацуки в том, что он надумал себе лишнего. — Ага. Кацуки не какой-нибудь герой-выскочка, не чёртов Дэку, готовый залезть в душу любому, лишь бы вытащить на свет, но и не бездушная мразь. Пытается не быть таким. Поэтому он даёт круглолицей последний шанс сказать, если что-то действительно не так, когда, уходя, смотрит точно в её карие глаза, но она только глуповато улыбается. Жалеет ли он о том, что влез в чужую ссору? На самом деле не особо, но знакомство с кругом общения Мидории могло бы пройти и лучше… наверное. Уходя по направлению ко входу в университет, Кацуки ещё раздумывает обо всём увиденном и оставляет позади молодых людей, но не ситуацию.

***

Оставшийся четверг проходит по обыкновению одиноко, только один знакомый кудрявый подсаживается к нему на галёрке на занятии с Сакаматой. Изуку бесповоротно увлечён царапанием чего-то в своей тетради и ни на что вокруг не обращает внимания, даже с Бакуго он только непривычно скромно поздоровался в начале и на этом завершил диалог. А Бакуго ничего не может поделать с тем, что ему скучно. В какой-то момент он начинает слишком упорно таращиться на профессора, словно ожидая, что тот с разделяющего их приличного расстояния почувствует это давление и выдаст парню все секреты. Ему почти удалось выкинуть из головы подслушанные на вечеринке слова придурка Йоараши, но вид преподавателя поднял этот якорь воспоминания со дна. И ведь вроде бы Мидория уже однажды потушил в нём огонёк этого праздного любопытства, хоть и мастерски съехал с дальнейшего развития этой неоднозначной темы… Да, видимо, Бакуго и впрямь смертельно скучно, причём не столько прямо сейчас, на этом занятии, сколько в целом по жизни в последнее время. Его интерес к наблюдению за разворачивающимися вокруг него событиями, кажется, уже граничит с нездоровым. И откуда только это у него вдруг взялось? С грохотом стола Кацуки подпрыгивает на своём стуле и едва не вскрикивает — что-то укололо его прямо под рёбра. Наплевав на привлечённое внимание, он резко разворачивается в сторону атаки с искорёженным лицом, чётко передающим вспыхнувшее намерение убить на месте. Но Мидория, судя по всему, считывать эмоции не умеет, потому что от вида выражения лица соседа только усерднее прячет свои тупые смешки в ладонях, где между пальцев зажато его орудие внезапной пытки, то есть карандаш. К сожалению, вокруг них слишком много свидетелей, чтобы беспрепятственно прибить конопатого здесь и сейчас, поэтому Бакуго оборачивается к своему месту, чтобы подобрать оружие для достойного отпора. Ну хотя бы глаз ему выткнет, а то бесстрашие Мидории остаётся безнаказанным уже слишком долго. Но стоит ему быстро схватить первую попавшуюся под горячую руку ручку, как Изуку поразительно шустро скользит по близко приставленным стульям прочь от него. Кацуки оборачивается на… бывшего? соседа, который столь ловко улизнул от почти свершившегося возмездия и теперь злорадно показывает ему язык. Вместо полуметра их разделяет не меньше четырёх стульев, и, казалось бы, нужен ли больший повод, чтобы порадоваться? Вот только Кацуки почему-то чувствует себя от этого так, будто по своей воле сел в лужу. Чёрт, ладно… Просто сядь уже обратно и не выделывайся… Опустив голову к своим разложенным на парте тетрадям и нагнав на себя убедительного спокойствия, Бакуго таким образом хочет заверить его в том, что отменил свои планы по насильственным действиям. Временно, разумеется. И после минуты-другой сомнений Мидория всё-таки идёт на риск и двигается обратно. Оба возвращаются к своим записям, без лишних слов и взглядов как один сделав вид, что ничего этого не было. Только Кацуки на мгновение позволяет себе незаметно скосить взгляд на Изуку, и уголок губ дёргается в намёке то ли на оскал, то ли на улыбку. Тупица…

***

Когда Бакуго в начале недели вспоминал о том, как благополучно забыл свою заметку купить новый зонт, ему стоило наклеить себе на лоб стикер-напоминалку или что-то типа того, потому что ему удалось наступить на эти грабли дважды. Может быть, настоящий тупица здесь на самом деле он?.. После звонка с последней пары ему пришлось подзадержаться в университете, чтобы отыскать расписание нужных ему ради оценок перед экзаменами дополнительных занятий, так что все, кому пора было свалить, уже успешно свалили, и теперь парень стоит на пустой лестнице в шаге от шумной стены дождя. Спрятав руки по карманам бомбера, наблюдает, да пристально так, как будто под его суровым взором дождь рассыплется в извинениях и проложит ему сухую тропинку до дома. И чем дальше заходит счёт минутам, тем крепче его хватает за яйца убеждение в том, что мысленные уговоры не действуют. Делать нечего, да и не впервой уже. Бакуго сделал бы шаг вперёд, если бы его не заставило замереть от лёгкого испуга возникшее над головой чёрное нечто. Задирает голову и видит над собой распахнутый зонт. Но зонт ведь не может просто взять и сам по себе появиться? Сбитый с толку, он оборачивается. Позади него, на одну ступеньку выше, его озадаченный взгляд встречает Мидория, услужливо придерживающий над ними обоими достаточно большой для этого зонт. Его губы задумчиво поджаты, словно Изуку и сам не знает, что делает, как вдруг он встряхивает рукой, показывая, что передаёт парню ручку зонта. — Держи. Его чересчур серьёзное выражение лица позволяет построить догадку, что он не особо рад получающемуся раскладу, что… странно. Ему ведь, вроде как, всегда было в удовольствие докучать Бакуго своей компанией (на которую тот, между прочим, в текущей ситуации ещё не дал согласия)? Всего-то месяц назад Бакуго только и мечтал о том, как бы Мидория поскорее от него отвязался, потерял интерес к его обществу, а теперь… Это страх? Можно ли дать такое название его затруднившемуся дыханию? Кацуки принимает из его рук зонт и всё так же придерживает его над ними, ожидая, что кудрявый сейчас спустится и пошлёпает у него под боком, но вместо этого юноша делает шаг назад, ещё на ступеньку выше. И Бакуго уже совсем теряется в своём непонимании. — А ты чего? — недоверчиво бурчит он. — А я, наверное, тут посижу, — огорошивает его сказанным Мидория, сохраняющий совершенно неподходящий ему серьёзный вид, — Всё равно домой не хочется пока. — Чего… Изуку, ты сам-то свой бред слышишь? Собственные слова поселяются в опустевшей голове эхом. «Изуку…» Этот незримый шаг навстречу Мидории — то, что вышло из-под контроля, просочилось сквозь плотно сжатые тиски, и теперь это уже не забрать назад. Зарыть глубоко внутри себя не получится. Притвориться, что этого не было, не получится. Эта нить прямо сейчас уже присоединяется к той, что связывает их двоих, делает эту самую связь чуточку крепче, и тому виной только сам Бакуго. Его самообладание ещё никогда прежде не переживало столь позорного падения. Если только ему не удалось забыть что-то похуже ради собственного благополучия… Бакуго в секунду берёт всего себя под контроль, чтобы ни один дрогнувший мускул не выдал то, как он на самом деле глубоко шокирован своими же словами. Так же хмуро и возмущённо он пялится на Мидорию, пока тот позволяет себе в открытую удивлённо похлопать глазами. Блондину вдруг хочется отпустить смешок (вероятно, истерический) — сам кудрявый позволял себе звать Кацуки по имени, так чего же сейчас таращится на него как на восьмое чудо света? — Твоя жертвенность уже граничит с идиотизмом, ты в курсе? — Бакуго пытается вновь направить себя в нужное русло злобы, чтобы оно унесло его подальше от свежего воспоминания оброненных слов. Мотнув головой, Мидория включается обратно в диалог со своей дебильной доброй усмешкой. — Это не жертвенность, а рука помощи, Кацуки, — ранее жаловавшийся на тупую приставку «чан» парень вдруг ощущает холод мурашек на загривке, когда её не оказывается; без неё это было серьёзно, только между ними и подслушивающим их разговоры дождём, — Жертвенностью было бы, если бы я сейчас на все деньги вызвал тебе вертолёт до дома. — Слышь, ты не умничай, — Бакуго грозно подаётся вперёд, чтобы перейти на ступеньку выше — ему не нравится, как из-за двух таких между ними Изуку смотрит на него свысока, — Рукой помощи будет, если ты выключишь свою придурь и потопаешь домой под своим ебучим зонтом. А я, так уж и быть, следуя твоему совету, приму помощь и пойду рядом. Какого хера я вообще должен это размусоливать?! Фитиль терпения догорает, и вспыхнувший Бакуго без лишних ужимок хватает Мидорию за плечо и тащит вниз с лестницы, а тот, охваченный удивлением, даже не сопротивляется, только спотыкается через каждую вторую ступеньку, но крепкий хват не даёт ему проехаться по камню конопатым носом вперёд. Широкий зонт укрывает их от громкой, хаотичной барабанной дроби тяжёлых капель воды. И совсем немного укрывает заодно и от всего остального мира. — Ладно-ладно, только без заламывания рук, господин полицейский, — посмеиваясь себе под нос, кудрявый принимается поправлять на себе всклокоченный чёрный джемпер с торчащим из-под него воротником рубашки и лямки рюкзака, когда его отпускают на ровной земле. — Я же сказал выключить придурь, — быстро брошенный острый взгляд багровых глаз заставляет веснушчатого чуть дёрнуться в сторону от их обладателя. — Ох… Кхм, — Изуку прокашливается, и это вкупе с наигранной серьёзностью не сулит ничего хорошего, — Да, так точно, господин полицейский. На этот раз Бакуго смотрит на него дольше прежнего, одними лишь глазами пытается проковырять мозг Мидории до отдела, отвечающего за речь, чтобы дёрнуть несчастный рубильник, но этот пучеглазый так ярко улыбается, что от воцарившегося молчания легче не становится. Так и придерживая над ними зонт (просто потому что он выше этого коротышки), блондин делает первые шаги по сырой аллее, на которую продолжает набегать вода с неба. — Будь я полицейским, ты бы уже сидел за сталкинг, — Бакуго не может себе позволить оставить последнее слово за конопатым. — Воу, подожди, — Изуку обгоняет его на шаг, чтобы иметь возможность наблюдать за его лицом, — Но разве за сталкинг сидят? — Ты сидел бы, — он недобро щурится, смотря точно в хитрые зелёные глаза напротив, — А на всех остальных мне плевать. Стоит ему договорить, как Изуку успокаивается и замолкает, но, кажется, пристыженным или переспоренным себя не чувствует. По крайней мере, никакие эмоции, способные отразить это, Бакуго на его лице не замечает, зато способен отметить скромно поджатые в намёке на улыбку губы прямо перед тем, как Мидория разворачивается, чтобы пойти с ним вровень. Под монотонный шум дождя они идут молча, и тем лучше, потому что в последние дни взаимодействия с Мидорией так и хотят заставить Бакуго… засмеяться. Он себе этого не позволит, потому что такой чести не достоин, кажется, вообще никто в этом грёбаном мире. Поддаётся только треклятое сердце парня, которое о своём смехе даёт знать через биение чуть громче обычного. Пока они размеренно шагают, шлёпая кроссовками и извечными огненными мартинсами по влаге, взглядом Бакуго натыкается на то самое место, где ещё утром застал ссору Шиндо и той круглолицей шатенки. Увиденное не забылось, а было чем-то вроде отложенной мысли, которую парень при удобном случае мог бы достать из склада в своей голове. И сейчас, рядом с одним из друзей той девушки, думается, что случая удобнее и не придумать. — Эй, а ты с той девчонкой Шиндо дружбу водишь? — не сразу он переводит взгляд на Мидорию, а только спустя несколько секунд замешательства, проступившего на конопатом лице изогнутыми бровями, — Он назвал её Очако, вроде… — Ах, Очако-чан. Да, мы дружим, а в чём дело? Почти не обратив внимания на недоверчивый тон кудрявого, Кацуки пересказывает ему то, чему стал невольным свидетелем. Выяснять какие-либо подробности, способные прояснить детали разговора между парнем и девушкой, он не собирается, ему просто почему-то не даёт покоя вид этой самой девушки. Мысль о том, что под его носом могут происходить разного рода мерзкие вещи, неожиданно назойливо душит его. Кажется, быть равнодушным наблюдателем для него попросту противоестественно, а в последнее время это закрепилось в нём ещё сильнее. — И когда он так дёрнулся… не знаю, может и показалось мне, но он как будто хотел применить силу. — М-м… Вот как, — всё то время, что Кацуки рассказывал на ходу, взгляд Изуку постепенно мрачнел, по итогу превратившись в тёмные омуты, — Спасибо, что рассказал, правда. И… там всё не так плохо, как ты подумал. — …Окей, — он слабо кивает, потому как твёрдый взгляд Изуку кажется ему достаточно убедительным, — Хорошо, если так. Большего ему и не требуется, чтобы отлепить от себя чувство, словно он должен что-то предпринять. Если близкое окружение той девушки будет в курсе, то они точно не дадут её в обиду. Тем более, не так давно Мидория продемонстрировал поразительные способности постоять за себя, когда заставил громилу Йоараши поваляться по полу, хотя Кацуки не хотелось бы, чтобы тот бездумно шёл на риск ради отвешивания тумаков крепкому баскетболисту… Точнее нет, не то чтобы парня это может заботить… Он бы не хотел, чтобы спровоцированное им же продолжение цепочки этой проблемы вышло боком ему самому, если желающий помочь всем и каждому Мидория будет добиваться справедливости, пока не добьётся койки в карете скорой помощи… Да твою мать, это тоже не то, что он хотел подумать… — Какая у тебя мечта, Кацуки-чан? Бакуго оборачивается на него чуть резче нужного. Хотя, насколько резко следует оборачиваться на странноватого паренька, который вроде как твой друг, когда он задаёт странноватые вопросы в самые неожиданные для того моменты? У него даже дар речи теряется на короткие секунды, за которые придумать дельные издёвку или адекватный ответ так и не выходит, поэтому Бакуго говорит что попало. — Вопросы у тебя, конечно… — одной рукой всё так же удерживая над ними зонт, свободной парень выуживает из кармана пачку сигарет и зубами выцепляет одну, — Не знаю, в детстве мечтал пожарным стать, вроде как. Наблюдая за тем, как Бакуго пытается, не прикрывая дрожащий огонь, закурить, Мидория хмыкает, отчего-то явно недовольный таким ответом. — А если отвечать не за свою детскую версию, а за ту, которая сейчас со мной идёт? Блондин усмехнулся бы или оскалился, да что угодно, если бы все доступные ему посредники в выражении эмоций не были заняты сигаретой, которая потихоньку начинает сыреть от попадающих на неё мелких брызг. То так, то эдак он крутит в руке зажигалку, но огонь совсем не хочет ему содействовать и каждый раз мгновенно пропадает от встречного ветра. И так продолжается до тех пор, пока проявить содействие не решает сжалившийся Мидория, подставивший ладонь к зажигалке. Защищая от наглых ветряных порывов, он помогает пламени разгореться. Наконец-то с готовностью затянувшись, Бакуго удостаивает своего компаньона вполне себе благодарным взглядом довольно прищуренных глаз, что не совсем вяжется с его следующей репликой: — Детским вопросам — детские ответы, — насмешка получается вялой из-за расслабленного голоса. — Ах так, — Мидория дёргает головой, задирая свой конопатый нос, — По-твоему, у взрослых не может быть мечт? Ему всё-таки приходится задуматься, потому что прежде делать этого над подобными темами не приходилось. О чём могут мечтать взрослые? Даже не до конца отучившись и проходив в шкуре совершеннолетнего без малого год, Бакуго уже как будто бы успел разочароваться в предпоследнем этапе жизненного пути, потому что, как оказывается, быть взрослым скучно, однообразно и чересчур обременяюще. Когда вокруг тебя крутится одна лишь работа, едва оставляющая время на полноценный сон, возможно ли выкроить время на какие-то мечтания? И не превратятся ли они в вымокшую от жалких слёз подушку? Может, проще и спасительнее для своего морального состояния как раз-таки не тешить себя пустыми надеждами и обещаниями однажды вырваться из систематизированного заточения и осуществить то, после чего и умереть не жалко. И теперь надо как-то облачить это во внятные слова. — Могут, — прервавшись на очередную затяжку, Бакуго не может не обратить внимание на то, каким спокойным и серьёзным сделался его тон, — Но с возрастом сводятся к одному — заиметь работу, которую можно вытерпеть за несколько десятков лет, обзавестись семьёй и мелюзгой и дотянуть до дряхлости, где ждут тишина и покой, на которые ты пахал полжизни. Некоторые и до такого уровня мечт не дотягивают. Он выпаливает это и резко замолкает, уставившись куда-то в пустоту аллеи вдали. И снова они слушают беспокойный шорох тысяч капель, окруживших их со всех сторон, потому что Кацуки даже как-то замыкается в себе от того, как отвратительно тошно ему сталось на душе от высказанных своим же ртом вещей, а Изуку… А что Изуку? Опомнившись, парень вырывает себя из этого ужасного болота глубинных размышлений и осторожно переводит взгляд на идущего рядом юношу, совсем немного, что не должно было стать замеченным. Но кудрявый, тоже засмотревшийся на дальние пейзажи, реагирует мгновенно и резким поворотом головы создаёт между ними напряжённый зрительный контакт. Судя по его нахмуренным густым бровям, ответы Бакуго ему становятся всё больше не по душе. — Когда все мечтают об одном и том же, это уже не мечта, — от его слов даже мерещится свист хлыста, настолько они пронзают твёрдостью и убедительностью, — Мечта всей твоей жизни только твоя. И её не может отнять ни время, ни бесконечные обязанности, ни чья-то вечная ворчливость. Это сердцевина, которая делает тебя тем, кто ты есть, понимаешь? Ещё на фрагменте с ворчливостью Кацуки закатывает глаза так сильно, что вот-вот почешет ими свои мозги, но для Изуку это, похоже, уже так обыденно, что проигнорировать это ему оказалось проще простого. Впрочем, раз конопатый сам настаивает на более позитивной ноте, то Бакуго даже в некоторой степени охотно это поддержит: — Окей, раз ты такой умник, то подай пример своей дохрена взрослой мечтой. — Э-э… — парнишка даже поджимается под настойчиво ожидающим конкретного ответа взором, а глаза его принимаются метаться из стороны в сторону, — Эм, ну вообще-то, я ничего не говорил про детскость и взрослость мечт… Это же то, что исходит от сердца, оно не может разделяться на то, что присуще детям и что присуще взрослым… И взрослые вполне могут иметь сокровенные мечты, которые на первый взгляд покажутся несерьёзными и… э-э, детскими… — Да говори уже. Бакуго ни капли не интересуют его бубнёжные оправдания, монотонностью сливающиеся с шумом дождя, поэтому он позволяет себе оборвать их. Получается как-то слишком мягко, и лучше бы Мидории сделать вид, что он не заметил эти нотки вовлечённости… Сам кудрявый затыкается, всё никак не решаясь выдавить из себя несколько конкретных слов. Его беготня глазами продолжается ещё какое-то время, пока голова занята, вероятно, взвешиванием решения, хотя если он в итоге решит с концами завалиться и пойти дальше, пока не придёт время расходиться по своим сторонам, Бакуго ничуть этому не расстроится. Ему просто… совсем немного интересно. — Ну хорошо… — с достойным кинематографа драматичным вздохом Изуку раскрывает, как он сам выразился, сокровенное, — Хочу найти самый красивый рассвет. Пожалуй, Кацуки мог ожидать от него чего угодно, но не этого. Даже слов, способных потянуть на какой-никакой ответ, в его голове не находится — там только всплывают и наматывают круги по поверхности резиновые уточки вопросов. Да и вряд ли Мидория, который в данный момент даже не смотрит на него, нуждается в его оценке своей мечты, но раз уж они завели такую тему, то Бакуго мог бы… попытаться понять его. Хоть немного, пусть и с такой маленькой секретной грани, как мечты. И весь тот карточный домик, который он кропотливо строил убеждением самого себя в том, что ему совершенно не интересен этот юноша, безвозвратно рассыпался. Ну да и чёрт с ним. — Интересно, как ты собираешься понять, что какой-то конкретный рассвет самый красивый и лучше уже не будет? — у него получается усмехнуться без намёка на издёвку, несмотря на чуть нахмуренные брови. Хотя бы сейчас у Кацуки нет намерения подтрунивать над Изуку. — Ха-хах, в этом и суть, Кацуки-чан, — кудрявый оборачивается на него с невозможно тёплой улыбкой, как будто сам хочет изобразить из себя рассветное солнце, — Я не собираюсь останавливать поиски, даже когда искать смогу разве что из окна своей спальни. А посудить, какой стал самым красивым, я всегда успею. — Хм, дай-ка угадаю: это путь, которым надо насладиться? Бакуго и сам не понял, как эти слова Мидории всплыли в его памяти. Воспоминание о том дне, когда они заскочили в Йокогаму, ощущается как сон, увиденный в жаркий летний полдень, и чем больше парень углубляется в припоминаемые детали, тем больше ему снова кажется, что тогда он был сам не свой. И с тех пор и по сей момент он так и остаётся сам не свой. С покрытого веснушками лица вдруг пропадает улыбка после этих слов. Брови Изуку только самую малость приподнимаются, но от него самого исходит такое удивление, что его лицо, видимо, просто не может уместить на себе такую эмоцию. Но не успевает Бакуго показаться, что он ляпнул что-то не то, как Мидория возвращает себе улыбку, ещё более широкую, украшающую щёки едва заметными ямочками, а уголки глаз — радостными морщинками. И на этот раз сердце Бакуго не смеётся. Да оно даже свою основную работу выполнять перестаёт, замерши наблюдая за происходящим глазами человека, который с каких-то пор ему уже не хозяин. — То, что ты запоминаешь мои слова, неожиданно приятно, — довольный, он вздёргивает носом, — Делай так почаще, иногда я говорю толковые вещи. Блондину приходится с усердием моргнуть, чтобы пересилить себя и увести взгляд в сторону. Он прыскает себе под нос и, сделав очередную затяжку, только и говорит ворчливо: — Иногда. Больше Изуку решает его не дёргать, только задорные смешки ещё с минуту слышатся с его стороны, и Кацуки в спокойствии докуривает и скидывает бычок в мусорку близ одной из скамеек. С аллеи они сворачивают на идущий параллельно проезжей части тротуар, и парень не уверен в своём выводе, но, наверное, кудрявый сказал бы, если бы ему нужно было в другую сторону. Прошагав ещё немного и прямо-таки съёжившись под зонтом, которого вдруг становится мало, потому что дождь решает раскрыть весь свой потенциал перед простыми смертными, они останавливаются под светофором у перекрёстка. Проезжающие машины хрустят шинами, мимо снуют редкие прохожие, но никто, кроме них двоих, у перехода не задерживается. Багровые глаза отрываются от разглядывания потемневшего сырого асфальта и теперь делят красный свет, отражающийся повсюду от воды, на два. И пока этот красный свет горит для него, противоположной стороне дружелюбно подмигивает бирюзовый. Такая обыденная закономерность, как смена цветов светофора, почему-то вдруг привлекает внимание Бакуго… — Вот что, — от бодрого вскрика Мидории только чудом удаётся не подпрыгнуть, — Давай придумаем тебе мечту. То, как брови обратившего свой взор на компаньона Кацуки изгибаются в недоумении, наверняка схоже с карикатурным портретом. Не успевая разобрать нахлынувшие на него подобно волне чувства и эмоции, он в который раз поражается способности Изуку напрочь сбивать его с толку. К такому вообще возможно привыкнуть? — Да что ты заладил со своими мечтами, как будто других тем для пустой болтовни нет? Пока он возмущённо хмурится, вцепившиеся в него зелёные глаза, подёрнутые подозрением, недобро щурятся. — Ты попросту запрещаешь себе мечтать, Кацуки-чан, — Мидория проговаривает это вкрадчиво и таким тоном, будто выносит ему приговор за ужасные деяния, — Хочешь, назову причину? — Нет, — мгновенно слетает с языка; Бакуго сам не замечает, как его дыхание беспокойно участилось, — Не лезь в мою голову. Кажется, слишком давно он разучился искренне злиться на Изуку — теперь это что-то противоестественное, не приживающееся в его сердце, которое так и гонит отравляющее чувство прочь от себя. Даже облегчение, идущее от слов, которые хотелось высказать слишком много раз, оно не пропускает. Почему он просто не может вырвать из себя этот бесполезный, раздражающий орган и как следует надрать ему зад? Лицо Мидории стирает с себя все прежние эмоции, оставив только упрямо поджатые губы. Он даже отступает на полшага, по-прежнему оставаясь в досягаемости зонта, как будто показывает, что передумал наседать. Его бровь коротко деловито дёргается перед тем, как он вновь заговаривает куда более доброжелательным голосом: — Как скажешь, — и, пожав плечами, складывает руки на груди, — Но если ты попробуешь сделать это сам- Протяжный автомобильный гудок оглушающе проносится прямо за его спиной. Распахнув глаза, Мидория подаётся вперёд от внезапного неизвестного толчка, и в то же мгновение Бакуго рефлекторно отворачивается от достигнувших его лица ледяных игл. Мгновение замешательства для них обоих длится бесконечно долго, но вот блондин снова открывает глаза, и представшая картина хочет то ли задушить его приступом гогота, то ли жалобно поскрести его размякшую под дождём душу. С головы до ног окаченный водой благодаря проезжей машине Изуку так и стоит с выпученными глазами и выставленными чуть вперёд руками. Его пушистые кудри смялись и поникли, облепились вокруг его лица, и град капель стекает по ним на плечи и грудь его джемпера, и без того мокрого до нитки. Пара секунд у юноши уходит на то, чтобы осознать произошедшее, после чего он вбирает воздух грудью так глубоко, как только может, и… выдыхает. Просто долго и обречённо выдыхает, и только его опустившиеся руки, сделавшиеся кулаками, отражают какую-никакую злость. Он отходит от дороги позади него, сделав шаг обратно к Бакуго, и своим выражением лица так и говорит: «Ну давай, смейся». — И что, это всё? — смотревший на всё это как на немое кино Кацуки хмыкает, обтерев намокшую щёку. Может, Мидория просто сдерживается при нём? — О чём ты? — тихо спрашивает тот на выдохе. — Слабоватая реакция на то, как какой-то гандон штопаный облил тебя и на похер съебался. Грубые выражения проскакивают в его словах непреднамеренно, точно подсознательно он хочет этим разжечь в Изуку подобающую искру злости. Никак не потому, что сам подсознательно зол. — Ах да, упустил момент, когда следовало бегом догнать его и за шкирку выкинуть из салона, прямо как в той игре про гангстера, — скептично прыснув, Изуку заставляет дрожавшую на кончике его носа каплю воды отлететь в сторону. Наблюдая за ним, Кацуки скрепя сердце принимает тот факт, что не способен долго злиться на этого недотёпу… уж точно не после такого. — Ну нет, даже не думай всех собак на меня спускать, — с наглой усмешкой он упирает свободную руку в бок и кивает на дорогу, — Кто виноват, тот пусть и получает по шапке. Изуку бросает красноречивый взгляд на опустевшую дорогу, после чего снова переводит его на Кацуки и, указав рукой в ту сторону, где, предположительно, скрылась виновная машина, этим делает подводку к вопросу: — Каким же, интересно, образом? — Да любым, — Бакуго деловито задирает подбородок, отчего-то чувствуя себя в роли учителя, — Обматери его хотя бы. — Хотя бы? Он даже не услышит ничего из этого ни за что в жизни. — Тем лучше. Поджав губы, Мидория с возмущением шумно втягивает носом воздух, как если бы собирался задержать дыхание. Сейчас, будучи насквозь мокрым, с повисшими чёрными сосульками вместо беспорядочных забавных кудрей и раздражённо сведёнными к переносице бровями (момент, что раздражение это уже направлено больше на Бакуго, лучше опустить) он смахивает на диковатого зверька, выскочившего из леса и заплутавшего в бетонных джунглях. Самое то, чтобы научиться щетиниться. — Пф, окей, ладно, — готовый подыграть своему спутнику паренёк встряхивает плечами, поворачивается к нужной стороне дороги и что есть мочи кричит, — Ублюдок! Чтоб твоя развалюха под тобой на запчасти рассыпалась! И ты под каждый такой фонтан попадал, даже когда сухо! Блондину сложно сдержать снисходительный выдох и прикрытые глаза. Как-то он упустил тот факт, что маленькие разъярённые зверьки угрожающе редко когда выглядят… Как правило, это зрелище больше умилительное потешное, вот прямо как сейчас. Но строгих преподавателей у них с Изуку и так по горло, так что он готов засчитать эту попытку. — И как я справился? — больше иронично, нежели от искреннего любопытства спрашивает подошедший уже-не-особо-кудрявый. — Есть куда расти, — покивав, выдаёт свою оценку Бакуго. На завуалированный подкол низкорослый Мидория закатывает глаза, но поджатые уголки губ с потрохами выдают улыбку и приподнявшееся настроение. И всё было бы замечательно, не начни его прошивать холод от всей налипшей одежды, от которого начинает заметно потряхивать. Вскользь оглядев себя, он поднимает полный странной решимости взгляд на Бакуго. — Я так уже добегу до дома, наверное, всё равно терять нечего, — он пропускает неловкий смешок, — А ты иди, зонт потом вернёшь. Мидория дёргается в сторону, чтобы вприпрыжку свалить, но успевший обработать всю пургу, что он нёс, Бакуго не даёт ему этого сделать, хватая за плечо так крепко, что, возможно, останется синяк. — Я вот понять не могу, где ты успел так мозги отморозить, — блондин рывком возвращает его в прежнее положение и пригвождает к месту невообразимо хмурым алым своих глаз, — До моего дома два шага. Он, конечно, выразился образно, но идти от этого перекрёстка действительно не больше десяти минут. Изуку скрещивает руки на груди, вставая в позу и уж очень старательно сдерживая свою дрожь — от такой старательности, говорят, глаза на лоб полезть могут. — А если до моего дома один шаг? — Плевать мне, — рычит Кацуки точно заранее заготовленный выпад, — У меня крыша ещё не протекла, в отличие от некоторых. Бакуго мог бы, действительно, послать этого дурного куда подальше заодно с его не-жертвенностью. Мог бы забить и принять тот факт, что Изуку сам понёс бы ответственность за свои бездумные решения. Мог бы сделать вид, что ему всё равно, и со временем, возможно, так бы и правда стало. Но у него просто не получается, это ниже его морали, какая у него вообще есть. И это расстроило бы Изуку. — Не могу не признать, что у тебя редкий дар убеждения, — со вздохом конопатый говорит это так, будто хоть сколько-то старался отстоять свой выбор шлёпать под ливнем. — Мой дар убеждения обычно прилетает больно в челюсть, — ворчит Кацуки себе под нос подобие шутки. Изуку, в этот момент отвернувшись, чтобы проверить успевший снова загореться красным светофор, замирает всего на секунду, так и не доведя до него взгляд. Он смотрит куда-то на другую сторону дороги, к которой блондин повёрнут почти спиной, и резко возвращается в исходное положение, снова смотря на Кацуки. Опустившиеся брови, дрогнувшая нижняя губа и глаза едва заметно больше обычного: мелкие детали, выдавшие прошедший по нему разряд нервозности. И тут же он улыбается так уверенно и обычно, что блондин на секунду ставит под сомнение тот факт, что с его собственной крышей всё и правда в порядке. — Что? — не на шутку озадаченный поведением Мидории, он оборачивается примерно туда же, куда тот смотрел, и обнаруживает там только пару-тройку прохожих, чьи фигуры почти полностью скрыты большими зонтами. — Ох, нет, ничего! — Изуку подаётся к нему ближе, чтобы заглянуть в лицо, — Просто показалось, что знакомый кто-то. Если честно, понять то, насколько юноша хорош во лжи, становится с каждым разом всё сложнее. Кацуки, как и подавляющее число людей, ложь презирает, но у Изуку она в большинстве случаев такая очевидная и незначительная, что на неё хватает сил разве что закатить глаза. В этот раз закатывания глаз кажется недостаточно… — Показалось, — похоже, заметив сомнения на чужом лице, Мидория заверяет так мягко и с таким неподдельным спокойствием, что сметает их все подчистую. Светофор меняет цвет, позволяя перейти дорогу, а паренёк всё ещё весь мокрый, хотя сейчас уже больше задубевший, если судить по потерявшим розоватый оттенок губам. Бакуго решает, что что бы сейчас ни произошло, оно не стоит обморожения у этого мелкого диковинного обитателя местных лесных массивов. Не сдержав смешок от им же придуманного вспомнившегося сравнения, блондин маскирует это под кашель, пока хватает Мидорию под мышку и быстрым шагом тащит к переходу, где вставшие в ряд машины ждут скорого переключения сигнала. В какой-то момент ему удаётся косо взглянуть на своего спутника тогда, когда тот этого не ожидал, и лицезреть почти стучащие друг о друга челюсти. Долго же держался. — Терпи. — А другие опции можно узнать?

***

— Да ну-у-у… Пригласительно раскрыв рот для всех мух общежития, Каминари не моргая пялится на Киришиму, пока тот подытоживает свой непродолжительный рассказ каруселью из эмоций смятения, смущения, безысходности и задумчивости. Пластичности его бровей можно только позавидовать. И таким образом знающих о его тайных чувствах к одной особенной девушке становится на одного больше. То есть теперь их двое. Бакуго не был Киришиме каким-то приближённым, их компания делила одну дружбу на всех и не подразделялась на более близких друзей. Просто однажды так уж вышло, что ему пришлось рассказать, и с тех пор их отношения странным образом невесомо натянулись. Эйджиро боялся, что руки Кацуки не выдержат хрупкости его тайны, и она, потрескавшись, польётся по чужим ушам, а Кацуки открыл для себя новую мягкотелую, как сам это обозвал, сторону друга и начал подмечать ранее незаметные моменты, когда гордость того падала ниже плинтуса под влиянием чувств. За последние дни его подавленное состояние обострилось, и удерживать этот колючий шар внутри себя становилось всё больнее. Киришима подумывал о том, что всё же стоит приоткрыть завесу тайны для Каминари, который уже даже чуть опережал его на пути к счастливым отношениям (хотя никто не может быть уверен, что впереди его не ждёт обрыв в канаву). И когда тот слишком серьёзно для самого себя спросил, в порядке ли Эйджиро, сдержаться оказалось выше его сил. — Да я не верю, всё это время? — Да-да, — бодренько хлопнув в ладоши, Киришима отрывает зад от своей койки и принимается энергично потягиваться и разминать руки, как будто предмет обсуждения был для него обычным делом, а не главной раной на сердце. Кажется, новое знание действует на Денки травмирующе — он хватается за голову, путая пальцы в волосах, и с пустым взглядом молча сидит на кровати и переосмысливает вообще всё время дружбы их коллектива. Киришима, в последний раз с чувством и похрустыванием спины потянувшись, хехекает с друга и отходит к шкафу переодеваться. — Чува-ак, да что ты ей не признался-то… Я бы — вот честно! — лучше ваши с ней сюси-пуси терпел, чем её телефонного додика! — вскрикивая и возмущаясь, Каминари принимается наматывать круги по комнате, пока собеседник, прикрытый дверцей шкафа, перепрыгивает с ноги на ногу, сменяя штаны. — Это ты сейчас так говоришь, а если бы этого додика не было изначально, то хрена с два ты терпел бы. Закончив переодевание в более-менее тёплую уличную одежду, Эйджиро оставляет «домашние» футболку и шорты на одной из своих полок и, прихватив припрятанную под кипой курток спортивную сумку, закрывает дверцы шкафа. Каминари так и продолжает ошеломлённо смотреть по разным углам их комнаты, мысленно явно утонув где-то в той реальности, которой не суждено было сбыться. — Нет, с этим надо что-то делать… — приговаривает он, — С этим надо… Опаньки, а ты куда это разоделся? — Ну в зал, захотелось что-то вернуться, — Эйджиро переговаривается с другом через зеркало, в котором его отражение застёгивает молнию ветровки и оценивает приемлемость внешнего вида, — Тебе б тоже не помешало, задохлик. — У-у-у, не-не, — Денки тут же выставляет перед собой отрицательно размахивающие руки, — Тебе, конечно, удачи там в любовании своими банками, но я предпочту уделять время даме моего сердца и… может быть, совсем немного — турниру. Только заслышав слово «турнир», Киришима в одно резкое движение разворачивается на все сто восемьдесят, и его оторопевший взгляд врезается в уже улыбающегося прямо-таки улыбкой чеширского кота Каминари. Да нет, он его просто наёбывает… — Какому турниру?.. — недоверчиво тихо переспрашивает Киришима. — Ты и так знаешь, какому, — по-важному уперев руки в боки, ещё немного Денки выдерживает такую сладкую патоку интриги, сполна упиваясь неверием друга, — По «Сильнейшему Герою», в который я прошёл.

***

Первым в квартиру проходит Бакуго, быстро определивший сложенный мокрый зонт в подставку и чуть ли не выпрыгнувший из своих кроссовок на ходу. Сразу следом за ним вползает Мидория, еле справляющийся с тем, чтобы провернуть замки входной двери окоченелыми пальцами. Хозяина квартиры практически сразу как ветром сдуло, так что гость покорно остаётся в прихожей, пытаясь размять уже босые ступни. И когда отчего-то сердитый топот идёт на сближение, Мидория поднимает голову, чтобы обратиться к Бакуго. — Не сочти за наглость, но я бы не отказался от тёпленького чая… Блондин останавливается посреди коридора, окидывает паренька полным возмущения взглядом и вдруг выдаёт: — Какой, к херам, чай?! — от внезапно повышенного голоса Изуку даже отшатывается, сжимается весь, окончательно дезориентированный и загнанный в тупик слишком резкой переменой настроения; Кацуки не даёт ему и слова вставить — с силой быстро дёргает на себя ручку двери сбоку, открывая кудрявому путь внутрь, — Вали в душ! То, как Изуку вытягивается в струну от осознания его слов, приносит местному хозяину необъяснимое удовольствие. Странное удовольствие, но уже знакомое — что-то очень похожее, но в разы слабее он чувствовал, когда наткнулся на спящего в кафетерии конопатого. Чувство главенства и полного контроля над ситуацией? Он не может знать наверняка, почему это лицо в веснушках приобретает оттенок смущения, но некоторые подозрения закрадываются в его голову против воли. Впрочем, это далеко не самая насущная тема прямо сейчас, для начала следовало бы проявить какое-никакое гостеприимство. Ну или, может, чуть больше, чем какое-никакое… Хоть и проходит всего секунд пять, Бакуго устаёт ждать и, скинув заблаговременно собранную стопку чистых полотенец на полку в ванной, бескомпромиссно выдвигается к не находящему места своему растерянному взгляду Мидории. Какие-либо вопросы или уговоры кажутся ему сейчас абсолютно бесполезной тратой времени — зачем, когда он может просто обойти Изуку со спины и, схватив его за ледяные плечи, протолкнуть вперёд вплоть до раскрытой двери. Юноша не сопротивляется — да и не успел бы, — только шаркает ногами во влажных носках, но прямо на пороге вцепляется одной рукой в косяк, а другой — в дверь, не позволив протиснуть себя дальше. — Стоп-стоп! — он молниеносно прокручивается на месте, снова хватаясь за свои спасительные якоря, только теперь поменяв руки, и почти впечатывается в грудь стоявшего за спиной Бакуго, но тот от такого манёвра успевает шагнуть назад. — Да твою мать, Дэку, сиськи не мни, у меня тут ещё своих дел жопой жуй! В общем и целом, это абсолютная правда, потому как закрывание хвостов и подготовку к скорым экзаменам никто не отменит даже из-за одного перемороженного задрота. Так что разобраться с этим экземпляром поскорее очень даже в его интересах. — А после душа предлагаешь обратно мокрую одежду натянуть? — вечно жалующийся на ворчание блондина Изуку теперь и сам ворчит, вредно поджав губы, — Или, может, голышом по твоей квартире дефилировать? — Дефе-чё? — Расхаживать! Всего на секунду Бакуго не успевает уследить за направлением своих мыслей и задумчиво возводит глаза к потолку, но тут же одёргивает себя. Так, нет, какого чёрта он дёрганый такой? Пацаны постоянно видят друг друга в чём мать родила, в универских душевых никто ничего не стесняется, включая самого блондина, так что делает разницу сейчас? И нет, он не собирался оставлять Мидорию без одёжки, боги, да что это за мысль вообще такая… Ему хочется проклясть этого самого Мидорию, придушить на месте, потому что именно с его подачки, из-за его смущённых слов мозг Бакуго превратил эту обычную мысль в странную. — Так, — Кацуки с ноткой грозности обращается вроде как к кудрявому, но изначально это как будто было больше порывом перебить неуёмный галдёж в собственной голове, — Пиздуй давай! Я принесу сменное, а свои шмотки закидывай стираться. Выпрямившись и отступив на шаг, Изуку в попытке показать гордую победу вздёргивает носом, которым ещё и шмыгает из-за вызванной холодом отёчности. Какое бы впечатление он ни хотел этим произвести, получается только заставить брови Кацуки вопросительно изогнуться. — Благодарю за заботу, Кацуки-чан, — вполне вежливо говорит он и тут же захлопывает дверь прямо перед носом парня. Цыкнув закрытой двери и отправившись в спальню на поиски сносной домашней одежды, Бакуго попутно сварливо рассуждает над тем, какой едкой занозой иногда бывает Мидория, но, кажется, как раз из-за этого с ним так… эм… совсем немного весело. Самую малость. В спальне парень перерывает всевозможные ящики шкафа в поисках чего-нибудь дельного, в чём Изуку не утонет и что не слетит вниз, являя всё срамное белому свету. Да, этого… точно не надо. Ему удаётся найти чёрные спортивки, в которые он как-то не влез и так и оставил здесь, чтобы в возможные плохие времена пустить на тряпки, а оно вон как, ещё сгодятся. С футболкой проще — он хватает первую попавшуюся из тех, что не выглядят слишком растянутыми. Да и чистые носки впридачу. Подумать только, подбирает тут домашний аутфит Мидории Изуку. С горьким вздохом Кацуки поднимается с корточек и шурует обратно в коридор. Там уже слышится вовсю шипящая вода, даже тонкие ниточки пара просачиваются сквозь щели двери. Устроил кайфотеку. Итак, теперь ему, видимо… нужно зайти? Чтобы оставить вещи. Да и так понятно, что чтобы оставить вещи, зачем он сам себе делает акцент на этом? Это абсолютно посильная задача, нужно только открыть дверь и положить стопку на ту же полку, она прямо слева от двери. Это совсем не сложно, ну же, вперёд. Бакуго Кацуки… Гудящей головой он тихо, чтобы его присутствие не было ни в коем случае замечено, прислоняется к закрытой двери и глубоко вздыхает. …ты совсем идиот? Собственный внутренний голос, прозвучавший эхом до жути низкого голоса, порождает волну леденящих мурашек на спине. Да к чёрту. Много чести этому конопатому. Стопка одежды шлёпается на диван, а сам Кацуки проползает вглубь кухни и включает на ней малое освещение. На всех столешницах, в раковине, на полках: везде царит приятный порядок, который парень всегда старается оставлять за собой. Руки его бездумно тянутся к доскам для нарезки, расставленным по размеру, и двигают среднюю чуть левее, чтобы она стояла вровень с остальными. Дальше поправляют ножи, выставленные на подставке ручками вверх… вот эти два лучше поменять местами. Глаза рыщут в поисках чего-нибудь ещё, за что рукам, требующим успокаивающего занятия, можно зацепиться, но Бакуго вовремя вырывает себя из этого порочного круга, отшатнувшись от столешницы с мыслью, что стоит поставить кипятиться чайник. Ещё какое-то время он старается занять себя чем угодно, входящим в его обычную рутину, но ему так и не начинает казаться, что он у себя в квартире один. В спальне подготавливает рабочее место за компьютером, чтобы сразу после вручения Мидории всего необходимого спрятаться здесь и заняться учёбой. И вот наконец-то шум воды пропадает, и вскоре его зовёт неуверенное: — Кацуки-чан? Названный выходит в коридор и тут же натыкается взглядом на выглядывающего только краешками глаз Изуку. Видно его совсем тёмные мокрые волосы, от которых до сих пор идёт пар и с которых на пол стекают скромные капли воды. Не смея задерживать себя на этом непривычном зрелище, Бакуго подбирает одежду и всучивает Мидории в его протянутую руку. Тот снова закрывается на время переодеваний, а блондин шаркает обратно на кухню, чтобы заварить чай. Плавающие в чашках чаинки кружат по поверхности спиралями, прямо-таки гипнотизируют багровые глаза, которые вовсе не против. Кацуки нависает, замерев, над посудой и откровенно тупит, вроде бы и думая о чём-то, но при этом совершенно не слыша собственных мыслей, и это, пожалуй, лучший подарок сегодняшнего вечера. За окном уже окончательно стемнело, и внешнего мира больше не существует — есть только его квартира, в разных углах освещённая тёплым светом. — Эй, ты в порядке? — резко ворвавшийся в его личную тишину обеспокоенный голос Мидории заставляет дёргано обернуться, — Заговоры нашёптываешь, что ли? Наверное, не стоило оборачиваться, потому что чёртов Изуку в его чёртовой домашней одежде. И это абсолютно нормально, потому что друзья так делают. Так ведь? И штаны, и футболка всё равно сидят на нём мешковато, но как будто у него здесь есть выбор — пусть довольствуется тем, что дают, и спасибо сказать не забудет. Его волосы ещё влажные, а кожа раскрасневшаяся от горячей воды, так что краснючими руками Изуку просушивает свои настрадавшиеся кудри при помощи полотенца… Вот только руки у него не полностью красные. Даже при слабом освещении кухни Кацуки чётко видит все многочисленные полосы шрамов, после воздействия высокой температуры временно ставшие почти что белыми и ясно выделяющимися на фоне невредимых участков кожи. Изуку его внимательного взгляда не замечает или только делает вид, пока крутит головой туда-сюда, вытираясь полотенцем с разных сторон, а потом тоже подходит к столешнице и замечает готовый чай. — О-о, спасибо, — он поворачивается к Бакуго с самой приторно-довольной улыбкой, в то время как сам Бакуго смотрит на ту его часть лица, что сейчас ярко подсвечена жёлтым светом, и видит на румяной щеке с целыми созвездиями веснушек ещё одну тонкую, белую неровную полосу… — Не за что, — чудом не поперхнувшись своим рваным непроизвольным вздохом, выпаливает Кацуки самое нейтральное и с прихваченным чаем почти не бежит в свою спальню; прямо перед порогом он вспоминает и бросает себе за спину, — Мне не мешать, делай тут чё хочешь. Он закрывает за собой дверь на случай, если Мидории вздумается пошуметь чем-нибудь, что может отвлечь его от учёбы. Разумеется, отвлекаться от неё хотелось куда больше, чем не отвлекаться, но так уж выходит, что не только у кудрявого здесь нет выбора в некоторых вопросах. Если родители узнают о каких-либо пересдачах или завалах (а они непременно узнают), парень сможет смело попрощаться со столицей, чего ему, на самом деле, хочется меньше всего на свете. Пусть он и не всегда вписывается в токийскую молодёжь, здесь ему нравится куда больше, чем в Окутаме… особенно с недавних пор… Тряхнув головой, Бакуго прогоняет от себя любые мысли, не касающиеся его текущих учебных задач, и устраивается за включенным компьютером.

***

Различные дополнительные задания, справочники, рефераты, тонны пластов учебного материала — всё это занимает сто процентов его внимания и спустя добрые пару часов чтения, переписывания, заполнения тестов и скучающих зевков его уже начинает подташнивать, так что кажется целесообразным сделать небольшой перерыв и размяться. До гостиной пройтись, например… Когда дверь от его слабого толчка открывается вновь, до слуха доносится важный голос диктора, идущий из телевизора. Кацуки покидает комнату и проходит дальше, почему-то пытаясь делать шаги очень тихими, и монотонная речь становится всё более разборчива. — «…Раненый хищник заберётся в самые глубины пещер и будет прятаться, пока не восстановится или не почует сородичей. А до тех пор ему придётся, несмотря на всю боль от полученных ранений, хранить молчание, которое может спасти ему жизнь. Пока он слаб и малоподвижен, даже другой хищник вдвое меньшего размера сможет одержать над ним победу, когда придёт на его звуки…» Изуку, уже порядком сонный, сидит у подлокотника дивана и одной рукой подпирает щёку, из-за чего какая-то передача про мир животных смотрится им одним открытым глазом. Но, завидев вернувшегося блондина, он чуть оживляется и с потягиванием приподнимается. — М-мх, как успехи с зубрёжкой, Кацуки-чан? Вероятно, Бакуго уже вконец чокнулся, иначе ему сложно объяснить объявшее его при входе в гостиную чувство. Изуку словно распылил повсюду какую-то сонную пыльцу, от которой на плечи ложится приятная тяжесть, а глаза начинают слипаться. И да, Бакуго вконец чокнулся, потому что место на диване неподалёку от так и норовящего задремать в любую секунду задрота кажется ему сейчас самым мягким, тёплым и уютным местом если не во всём мире, то в этой квартире уж точно. Крупицы самоконтроля вопят в его голове, умоляя вскоре вернуться к оставшимся невыполненным задачам, так что парень берёт себя в руки и смиренно принимает тот факт, что его дозор ещё не окончен, он не может нежиться тут на диване в преддверии сна под приятный тихий бубнёж, неважно, от телевизора или нет… — Точно похуже, чем у тебя с засыпанием здесь, — Кацуки тихо бурчит, невесело усмехаясь, когда проходит мимо дивана в сторону кухни с желанием хлебнуть воды. — Ох, кстати об этом… — заинтересованно обернувшийся парень наблюдает, как Изуку поднимается выше и, уперевшись коленями в диван, кладёт голову на спинку, чтобы тоже наблюдать, — Моя одежда, боюсь, нескоро высохнет… Если честно, Бакуго и впрямь сейчас хочет знать, делает ли Мидория только вид вежливости или действительно верит в то, что ему нужно умолять хозяина квартиры о том, чтобы остаться на ночь, особенно после всего произошедшего. Бакуго хоть и вредный до ужаса, но не изверг какой-нибудь. И, может, не пример эталонной дружбы, но дружба эта для него не пустой звук. — Изуку, когда я тащил тебя сюда, то, что ты останешься, уже подразумевалось. На этот раз он называет Мидорию по имени специально, но не выделяя интонацией, а так, как это звучало бы, будь он уже тысячу раз привыкшим произносить его имя. Несмотря на то, что ему на самом деле до щекочущих плечи мурашек непривычно. Обычно он вообще никак не звал кудрявого, просто обращался напрямую, если ему было нужно, и только «Дэку» более-менее закрепилось в статусе привычки. Сделав это, Кацуки хотел попробовать поддержать дружеские настроения, потому что без этого его фраза наверняка прозвучала бы как из уст маньяка. — Ох… Спасибо. — Ага. Всё-таки добравшись до воды, он наполняет стакан и принимается жадно пить, и в это время взгляд его невольно задевает настенные часы, показывающие одиннадцатый час. Чёрт, ни сам ничем не заправился по возвращении, ни Мидории не предложил ужин… Ну образцовое гостеприимство. В холодильнике у него точно оставался жареный рис с овощами и суп… Бакуго снова оборачивается к дивану, но конопатый уже скрылся где-то за спинкой. — Эй, ужинать будешь? — он чуть прикрикивает, не уверенный, что Изуку так и не поддался сну. И из-за спинки этой подобно проснувшемуся птенцу резво выскакивает пушистая голова, глаза у которой горят искорками интереса и, вот уж удивительно, голода. Кацуки пару раз покашливает, что на самом деле скрывает его хохотки. — Понял, — полушёпот скорее самому себе. Стоит ему раскрыть холодильник, чтобы понабрать всего, что пойдёт им на ужин, как Изуку уже тут как тут, донельзя бодрый. — Давай помогу. Он принимается активно крутиться по всей кухне, хватаясь за всё сразу: что дожарить, что подогреть, что вскипятить. Блондину даже кажется, что тот и не заметил бы, если бы по итогу и правда расправился со всем в одиночку. Он осторожно то и дело кидает наблюдающие взгляды на Мидорию, радостного до румяных щёк, такого домашнего и безобидного сейчас, что трудно становится без ухмылки вспоминать то, каким он заявился не так давно на порог. Приволоченным с улицы, мокрым, голодным и холодным, ещё и вдруг непривычно вредным, ну точно… точно кто?

***

Райончик так себе. Почти все барные улицы того района, где привыкла ошиваться их компания, выглядят вполне себе прилично и приветственно, с яркими вывесками, танцорами, шоу-программами и прочими радостями. Здесь не так. Атмосфера запустения нагнетает, сгущает над головой невидимые тучи, а из чёрных окон тени словно неотрывно наблюдают за всеми, кто прохаживается по этой улице. Впрочем, всем барным заведениям, расположенным здесь, работать это никак не мешает, просто контингент другой. Там, где Сэро бывал чаще всего, то есть с друзьями, было место околотуристическое, созданное для ярких фото и не менее ярких воспоминаний. Эта же улица, не столь короткая, чтобы суметь быстро проскочить мимо, но и не столь длинная, чтобы, проходя, успеть впасть в апатию, пользовалась спросом у обычных рабочих, где-то — беспробудных пьянчуг, ну а в самых глубоких и тёмных норах здесь было пристанище для любителей веселиться и забываться немного иным способом. Заходит он всегда в один и тот же бар, мало чем отличающийся наружностью от всех остальных. Хотя вернее будет сказать, что он спускается — лестница у входа ведёт на подвальный этаж, но при спуске кажется, что в саму тьму. Зато внутри вполне себе прилично, ухоженно, даже диссонанс накрывает в первую минуту каждый раз, как найденная наощупь дверь распахивается. Интерьер несколько старомодный, но это в какой-то степени даже добавляет шарма. Сэро не знает никого, кто приходил бы сюда за интерьером. Зато знает нескольких посетителей, приходящих за экстази или героином. Он знает наверняка, что этот бар — только декорация, отводящая глаза от крупного оборота наркоты. В этот раз внутри совсем пусто, но вскоре после того, как колокольчик над входной дверью звякает, из-за плотной красной портьеры на приглушённый свет бара выскальзывает женская фигура в облегающей футболке и юбке мини. — Сэро-кун, какая неожиданная… — в два плавных шага она оказывается перед ним, тут же пленяя его разум своими одурманенными даже в трезвости глазами, — …и очень приятная встреча. Кажется, тебе не нужно приходить лично за всеми заказами… Неужто тоска по мне привела тебя сюда? Тога всегда была со странностями, но настолько соблазнительно она умеет ими пользоваться, что почти все мужчины, на которых ей случалось положить глаз, охотно прощали ей её необычность. Почти все. Сэро уверен, что она единственная во всём мире девушка, желавшая его и при этом не желанная им в ответ. Оттого её развязный флирт при каждой их встрече одновременно и тешил его небольшое эго, и до дрожи во всём теле пугал. Тоже своего рода наркотик? Ровно как те, кто знал, что рано или поздно закончат с ампутацией той или иной конечности, продолжали колоться, так и он знал, что в конечном итоге эта опасная игра поглотит его. И всё равно продолжал приходить.

***

Утром пятницы Изуку по-быстрому свалил, обмолвившись, что перед занятиями ему «жизненно необходимо» заскочить домой. Кацуки тогда только пожал плечами — раз надо, то, ну, вали. Дождя в то утро не случилось, так что юноша благополучно забыл свой зонт у него, а позже прислал сообщение, что уже успел купить новый, так что этот может остаться во владении Бакуго. И благодаря этому уже в воскресенье, то есть сегодня, вот прямо сейчас, у парня есть небольшой повод порадоваться, когда пустой холодильник потребовал себе гору продуктов, а на улице бешеными ритмами ливень пытается пробить окна. Медленно, потому что дождливая погода странным образом превращает даже атмосферу дома в вязкую субстанцию, но всё же Бакуго собирается и покидает квартиру с зонтом Мидории наперевес. И каково же его удивление, когда прямо у порога подъезда его встречает всё тем же надменным взглядом уже знакомый чёрный кот. Смотрит точно так же, сидит точно так же, да даже безразлично отворачивается в той же манере, и на мгновение блондину чудится, что машину времени всё-таки удалось изобрести и отправить почему-то именно его обратно почему-то именно в понедельник. Бакуго не верит в знаки, но… В магазине он собирает корзину всего необходимого, а сверху щедро добавляет небольшой набор одноразовых тарелок и кошачий корм. Кацуки никогда особо не питал слабость к животным, но конкретно этот кот теперь уж очень напоминает ему кое-кого… Нет, на самом деле это просто ленивый выходной, в который парню настолько скучно, что теперь он занимается откровенными глупостями. На пути обратно домой, с приличных размеров пакетом в одной руке и приличных размеров зонтом — в другой, Бакуго уже издалека замечает, что гость его подъезда так никуда и не ушёл. Преодолев лестницу, парень осторожно подходит к нему и присаживается на корточки, опустив пакет рядом с собой. — Ну привет, что ли, — не привыкший общаться со зверьём Кацуки говорит совсем тихо. Пока что никакой реакцией, помимо нагло сощуренных зелёных глаз, следящих за его действиями, его не удостаивают. То, как этот кот на него смотрит… никто не увидит, поэтому он позволяет себе крохотный намёк на самую обычную улыбку. Кацуки медленно протягивает ему руку, а тот ему ни рыба, ни мясо: и обнюхивать не хочет, и не уходит, а только отклоняется чуть в сторону. — Да больно надо, комок ты шерстяной, — он произносит это совсем без злобы, по-простому усмехаясь. На одноразовой тарелке он оставляет ему специально для этого и купленный кошачий корм, ставит у стены подальше от входной двери. Кот мгновенно реагирует на привлекший его запах, но подходить к дарам смертного не спешит, а только поворачивается чуть больше к предоставленной ему тарелке. — Не ты, так кто-нибудь другой съест. Бакуго пока ещё в своём уме, правда. И прекрасно знает, что кот ни на какие провокации не купится, но разговаривать с тем, кто тебя ни за что не сможет понять, забавно и даже в некоторой степени успокаивает. О… хорошо, ладно, на провокации кот купился — опасливо подступается к тарелке и принимается за скромную трапезу. Но он же всё ещё ничего не понимает, правда ведь?.. Решив всё-таки оставить саму гордыню во плоти наедине с её обедом, парень поднимается на ноги и, подхватив свой пакет с продуктами, вдруг замирает. У него было в планах как-нибудь на неделе сварганить онигири, и сейчас одна конкретная упаковка, торчащая из пакета, слишком привлекла его внимание. Ну, думается ему, если не так, то никак. И хорошо, что мнение самого кота на этот счёт не учитывается, потому что вряд ли оно вообще есть. — Уж извиняй, но имя всем нужно, — он открывает дверь подъезда и прямо перед уходом бросает, — Бывай, Нори.

***

Поздний вечер того же дня проходит как-то нервно, хотя буквально всё, чем занимает себя Кацуки, — так это гоняет чаи и продолжает домашнюю подготовку. Ну вот жопа у него чует, что что-то не так, ещё и время как будто замедляется тем сильнее, чем ближе подбирается к полуночи. Уже, наверное, минут пять, а может и все полчаса он по-тупому таращится в монитор компьютера, слишком давно перестав понимать содержимое электронных страниц. И резкий писк телефона заставляет сердце прорвать грудную клетку и вылететь нахер в окно. Бакуго хватает лежавший рядом телефон так, словно не отвечать на звонок собирается, а по меньшей мере со всей дури запустить в полёт в тёмные глубины квартиры. Но имя звонка останавливает его вообще от всего, даже от шевеления. «Изуку». После вечеринки он так и не проверил свои контакты, попросту забыл, так что понятия не имел, что не только его номер телефона отныне есть у Мидории, но и номер Мидории — у него. Конечно, больше всего вопросов крутится вокруг того факта, что кудрявый подписал свой номер… именем. Каким образом всё вообще так совпало? Он же не какая-нибудь грёбаная гадалка, а если даже и гадалка, то только разводная! Кацуки принимает звонок и подставляет телефон к уху. И молчит, потому что вариантов того, что хотелось бы сказать, слишком много и все они слишком разные. — Алло? Кацуки-чан на связи? — в словах Изуку слышится неловкая улыбка. — Естественно, блять, — он сам не понимает, почему огрызается так наигранно, — Кто тут ещё может звонки принимать? Консьерж? — Ха-хаха-аха! — по ту сторону звонка заливаются смехом, а Бакуго прикрывает рот ладонью, точно прячет свою ухмылку от самого себя, — Да, здесь и правда виден его почерк, пфха-ха! — Дэку, ты время видел вообще? Ржёшь там как конь… Локтями Бакуго упирается в стол и опускает лицо вниз, потому что ни один призрак, водящийся в этой квартире, не смеет пучеглазить на его смятение в данный момент. Рука, занятая телефоном, вжимает динамик в ухо сильнее, и теперь ему куда лучше слышно, как Мидория выравнивает дыхание после смеха и прокашливается. — Кхм, и то верно, мне стоит быть куда серьёзнее, потому что я к тебе обращаюсь с серьёзным вопросом… — слишком много серьёзности на квадратный сантиметр, думается блондину. — Ну вещай, раз серьёзный. — Кацуки-чан, как ты относишься к ранним звонкам? Он, разумеется, прекрасно понимает, к чему подводит Мидория, тут к гадалке… не ходи… она и так на другом конце провода. Но раз эта гадалка не предсказала его однозначный ответ на этот вопрос, то становится совершенно очевидно, что она разводная — что и требовалось доказать. — Резко отрицательно, — сдержать гоготок не получается, — На этом всё? — Ох, что ж, жаль… Придётся морально настроиться на то, что ты будешь злой ворчун, — Бакуго уверен, что тот хотел добавить что-то вроде «как и всегда». — Я отключу звук, так что можешь даже не пытаться. — Хах, Кацуки-чан, мои шпионские навыки куда обширнее, чем ты думаешь… — загадочно протягивает Изуку, и это на самом деле внушает если не страх, то лёгкое беспокойство точно, — Отключить звук моего звонка не получится. Брови хмурятся в замешательстве, ему крайне сложно поверить в то, что что-то подобное действительно можно сделать с телефоном. — Без загадок давай, а то моей мечтой всё-таки станет добиться твоего заключения за сталкинг. Мидория на другом конце снова несдержанно смеётся, а вот сам блондин едва ли может теперь отлепить от себя нервное колючее чувство. — Никаких загадок, говорю как есть, — отсмеявшись, кудрявый наконец отвечает, — Хм, спорим на что угодно, что после этого звонка ты будешь счастлив? — Смеёшься? Это будет самый лёгкий выигрыш спора в истории… — Ты прав. Мой выигрыш, — в возникшую короткую паузу Кацуки не успевает вставить и слово, — И поскольку выиграю я, мне нужен мой приз авансом. — Ты… ты там точно не под кайфом? — это должно было быть произнесено как шутка, но стоило словам вылететь, как Бакуго и в самом деле начинает сомневаться. — Точно-точно, к тому же, в качестве приза мне от тебя нужно только то, чтобы ты сегодня выспался. И даже если случится невозможное и я проиграю… ты же ничего не потеряешь от этого, так? Бакуго откидывается назад, на мягкую спинку кресла, и думает только о том, что Изуку снова соврал ему, потому что тут уже происходит одна большая загадка. Но идея лечь пораньше и в самом деле выспаться звучит не так уж и плохо. Особенно если вообразить, что она не имеет ничего общего с этим странным телефонным звонком, как и с Мидорией. — Что ж, окей, — хоть Изуку этого и не видит, блондин скорее рефлекторно поднимает руку в примирительном жесте и, поднявшись с кресла, принимается выключать всю электронику на своём столе, — Я спать, а тебе… лучше бы выиграть спор завтра. Почти неприкрытая угроза вызывает в его собеседнике новую волну смеха. Бакуго не прямо-таки уверен, но самой логичной догадкой кажется то, что кудрявый снова придумал им приключений на пятую точку, и волнение, не то хорошее, не то плохое, само закручивается в узел в груди. — Тогда доброй ночи, Кацуки-чан. Узел затягивается крепче. Молчание повисает в комнате, и только шумное дыхание блондина не даёт появиться противному звону в ушах. Слишком шумно дышит, слишком шумно невольно сглатывает. Оставив в покое пожёванную нижнюю губу, Кацуки раскрывает рот и, наконец, выжимает из себя короткий бледный ответ. — …Доброй.