Скучно

Артур

      Переезд в новый дом был сказкой. Не дворец, конечно, как у соседей, с конюшнями и вертолётными площадками, и бассейн всего один, но всё равно — сказка. Мы до этого в городе в квартире жили. Какая бы просторная ни была, а впятером тесно. Пятеро — это я с родителями, Гошка и Натали. Сестрица младше меня на год, а Гошану уже двадцать два.       Жили мы не тужили, срались и мирились, стояли в очереди в ванную, ругались из-за телевизоров. Когда пятеро, даже трёх теликов бывает мало.       Но маленький батин бизнес неожиданно пошёл в гору. Началось всё с крошечного магазинчика запчастей… Батя кредитов набрал, доведя маму до нервного срыва. Но потом второй магазин и третий… С долгами расплатились, и ещё через пару лет отец присмотрел особнячок. Кто громче всех визжал, так это сестра. Навоображала себе, что во дворец переезжает. Она только и занималась тем, что особняки олигархов разглядывала да наряды их жён. Увидев наш дом, немного с небес на землю спустилась, губы надула. Вместо дворца — дом трёхэтажный, и никаких стеклянных галерей, остроконечных башенок и мраморных лестниц, как она себе напридумывала.       Мне на Наташкины закидоны насрать — дом шикарный, и одна моя комната размером с половину бывшей квартиры. И в бассейн теперь мотаться не надо, и горничная по первому требованию сок прямо в кровать приносит. Друзья завидовали, про Наташкиных подружек вообще молчу. Да что говорить, мы сами скакали, как дети малые. Единственный, кто спокойствие сохранял, — это Гошка. Старший братец вообще флегма. Скажи ему, что Йеллоустоун шандарахнул, только голову поднимет и спросит: «Серьезно?» — и вся реакция. Он уж год как с отцом работал и, как говорится, ушёл в бизнес с головой. И даже жил в нашей старой квартире, появляясь дома лишь на выходные. Поди, неплохо там одному. Можно девок таскать и вечеринки закатывать. Только Гоша не станет, я его знаю. Трудоголик несчастный — весь в бумажках.       Мамочка занялась картинами. Малевала синекожих дев и рогатых белок. Даже выставлялась где-то и почётную бумажку с вензелями получила.

***

      В новой гимназии меня обломали малость. В своей старой, среднестатистической, я почти королём был. А тут все сплошные принцы, причём практически в полном смысле слова. У каждого второго в роду дворяне были, у каждого герб в особняке висит. Я вёлся, как идиот, пока один из новых приятелей, смеясь, не объяснил, что купить родословную большого ума не надо — лишь бы деньги были. Куча спецов найдётся, чтобы хоть каплю голубой крови из тебя выдавить. И родители каждого второго, гордо мнящие себя графьями Замазкиными, скорее всего, имели в предках кучеров этих самых графьёв.       Мне на фоне всех графинчиков и барончиков место в последних рядах было, поскольку батька не нефтяной магнат и не алмазный король, и я, по их понятиям, мелочовка, мелкий купчик. Отношения не сложились, как ни старался. Скучно.       А ещё тут форма оказалась. Все, как детдомовские, в одинаковых брючатах и пиджаках. По этому поводу Натали очень сокрушалась. В старой школе она тоже королевной была, и на её наряды даже учителя с открытыми ртами смотрели. А тут не разбежишься. Краситься нельзя, украшения носить — тоже.

***

      И, как водится, у нас тут же появились родственнички. Они и раньше появлялись, но долго не задерживались. То одна семиюродная тётка дом в деревне продала и жить к нам припёрлась, думая, что мы от счастья прыгать начнём, то через год ещё одну великовозрастную дуру привезли, якобы в институт поступать. Батя не дурак кормить на халяву и всяких кретинов в институты устраивать. Тётку турнул через неделю, про деваху и говорить не стоит — там интеллекта только проездные в автобусе проверять. Провалила всё по полной программе и потом удивилась и обиделась, почему её домой отправляют. Думала, останется и будет весь день на диване валяться.       И вот теперь мой десятиюродный братец Макс нарисовался. Очередная седьмая вода на киселе.       Я Макса самого не видал, а вот его родителей немножко помню, когда они в гости приезжали. Тётя Зоя — белокурая, большеглазая и нежная, и мне, мелкому, очень тогда нравилась. А муж её — здоровый, как деревенский бык, — глаз с неё не сводил и грозно мохнатые брови сдвигал, если жена без разрешения говорить начинала. Она его боялась до усрачки, и я, маленький кретин, до того её жалел, что умолял своих родителей отобрать тетю Зою у мужа и у нас жить оставить. Родители грустно улыбались, а я перед их отъездом копилку свою развинтил и все накопленные деньги Зое в сумку сунул. Потом вспоминал её долго… Каким же дураком мелким был — смех и грех!       Но жизнь надо мной странно подшутила, и вместо Зои у нас будет жить её сынок. Вот радость-то! Дом, конечно, большой, и при желании любимую семью можно только за ужином встречать, и то не всю. Мамочка вечером не ест, а Гошан и вовсе лишь в пятницу приезжает. Но не в этом дело…       Максик был дебилом. Да-да, в прямом смысле слова! Я это слыхал, и не раз. Мамочка, правда, всё время лепетала, что Максик вовсе не дебил, он просто не такой, как все, и бла-бла-бла… Да умственно отсталый он, только и всего! Потому и в школе только три года проучился, а потом дома сидел.       На все мамочкины сюсюкания, что Максик такой добрый и ласковый мальчик, мне было начхать. Папаша его по пьянке заделал, вот и всё объяснение. А когда врубился, что сынок — олигофрен, сбагрил его своему отцу в деревню и слышать о нём не хотел. Когда старик помер, Максика в город вернули. Отцу зад недоумку подтирать не хотелось, и он быстро съебался в неизвестном направлении, в чём был, несомненно, прав.       А тётя Зоя не растерялась — нового мужа нашла, очевидно, такого же идиота, поскольку он с пасынком общий язык нашёл. И жили они счастливо, но недолго. Несколько месяцев назад Зоя умерла от рака, и этот упырь — новый муженёк, вместо того чтобы пацана в интернат сдать, позвонил нам, чтоб у него руки отсохли!       — Да отдать его куда следует, и дело с концом, — говорил я.       Но мама вспыхнула:       — Он же брат твой, Артур, как ты можешь? И потом… А люди узнают? Что же, в нашем доме места для несчастного мальчика не найдётся?       — Я же не в богадельню несчастного мальчика предлагаю, — возмущался я. — В хорошую, дорогую клинику. Будет там себе слюни пускать и золотых рыбок в зимнем саду кормить.       В общем, не вышло. Я долго вопил и доказывал свою правоту, пока отец не рявкнул, чтоб заткнулся. И Гошан не отставал — глазами меня пепелил. Тоже мне праведник нашёлся! За меня только Натали была — тоже переживала, что ей теперь стыдно подружек привести.

***

      Добрый, ласковый и несчастный мальчик Максик приехал через неделю. Привёз его тот самый упырь недоделанный, второй муженёк покойной тёти Зои, — в одиночку дебил бы не добрался. У упыря вид физрука из младших классов. В синем спортивном костюме из секонд-хенда, остриженный под кружок. Впечатление было, что от своего пасынка в умственном развитии он недалеко ушёл. Сбагрил ушлёпка и сделал ноги, типа билет у него на поезд. Боялся, падла, что передумаем, — даже на чай не остался.       Пока мама отдавала последние распоряжения на кухне, мы с Наташей, развалясь в креслах, смотрели на новообретённого братца. Максик стоял, переминаясь с ноги на ногу, жался и нас явно побаивался. Тощий до жути, нескладный. Глаза голубые и взгляд, как у ребёнка. Волосы прямые до плеч, и цвет дурной — лимонно-жёлтый. Всё в нём было какое-то мерзкое: и висящий, как на вешалке, джемпер, и мятые штаны, и башмаки стоптанные. Он мне ровесник - обоим по семнадцать сровнялось, хоть Макс и младше выглядел.       Долго мы не расседали. Мама вернулась, и мы с Наташкой получили по ушам, что не слишком активно радуемся, а мамочка увела Макса показывать его комнату. Потом батя с Гошкой припёрлись, и все уселись за стол, отмечать прибавление в семействе. Повариха расстаралась, наготовила всего. Один только расписной фаршированный осётр в царстве зелени и маслин — просто произведение исскуства.       Увидев изобилие блюд, имбецил совсем растерялся. Рыбу разглядывал с открытым ртом, будто никогда не видал, а лобстера вообще, по-моему, испугался. В результате дураку принесли цыплёночка, и он ковырял в тарелке, с чмоканьем обсасывая кости. Родители вопросами засыпали, а Максик вскидывал лупёшки и что-то бормотал.       — Ты в деревне жил долго? — спрашивала мама. — Нравилось тебе?       — Нравилось. Я с дедуней жил, а мама в гости приезжала. У него дом большой… курочки были и коза… Я её боялся.       — Козу? — уточнил я.       — Она сердитая была. А потом дедуня сказал, что она убежала. Я во дворе гулял, забежал за дом и увидел тряпку на земле. Поднял её, а там голова отрубленная лежит… и травка во рту…       Наташа с мамой ахнули, я засмеялся, а отец строго глянул на меня и сменил тему:       — А дома как было?       — Сначала плохо, а потом он уехал, и стало хорошо.       — Он?       — Папа, — шёпотом ответил Макс и съёжился. Я сразу вспомнил угрюмого мужика с мохнатыми бровями, и судя по всему, Максик от него шикарных пиздюлей получал.       Родители переглянулись и замялись, не зная, что сказать, но тут торт принесли. Для него специально на заказ сделали! Целая Вавилонская башня со взбитыми сливками, ягодами и озёрами шоколада. Макс на мгновение даже дышать перестал, и это был единственный момент, когда мне его жалко стало. Дома, небось, только карамельки сосал и вафельные тортики — их ещё поролоновыми называют. Ему положили здоровенный кусок, и Максик ел и жмурился. Аккуратно ел, надо заметить, слюни не пускал. Правда, тарелку после торта всё же вылизал, и мама, заахав, тут же новый кусок положила.       Максик осоловел от жрачки, глядел пьяно. Мы болтали, пили чай и буквально на секунду отвлеклись, а опомнились… Точнее, опомнилась Наташа и на Макса показала… Братец сладко спал за столом, подперев щёку рукой. Губы трубочкой вытянулись, словно свистеть собрался, и взбитые сливки на носу.

***

      Мама сразу его под своё крылышко взяла. Приодела, в салон отвезла, и Макс вроде даже симпатичным оказался. Поначалу боялся и нос лишний раз из комнаты своей высовывать. Ходил на цыпочках, говорил шёпотом и на всё разрешения спрашивал. Зато часами сидел у Катюхи на кухне, и повариха наша, которая в свои владения и маму через раз пускает, его не гнала. Максик ей помогал, и, увидев один раз, как он чистит картошку, я подумал, что там самое ему и место.       Через некоторое время Максик оклемался, освоился и болтать начал. Нёс вечно всякий бред про любимого дедуню, неких тёток и бабок, сердитого Бориса, грушевый компот и жеребят… Трындел, аж захлёбывался. Глаза сияли, на стуле подпрыгивал — руками махал. Наши, что удивительно, слушали, а он заходился, пока на мой взгляд не натыкался. Тут же начинал запинаться, умолкал и голову опускал. Не такой уж и идиот. Понимал, что я его насквозь вижу и на слабоумное обаяние его не куплюсь.       — Ты мог бы быть с ним помягче, — просила мама, а я пожимал плечами.       А с какой стати? Я не моя идиотская семейка, уверен был, что он играет на публику. Бедный сиротка, весь из себя добренький, глупенький и всех обожающий. Уж слишком блаженный — ну не бывает таких! Глупость свою не уставал показывать, и все, как мудаки последние, покупались.       Он хвалил мамины картины, на полном серьёзе сообщая всякую хрень типа «А вот тут синенького не хватает». Или показывал на английский газон за домом и тараторил, что если там сейчас картошечку посадить — в августе есть её можно будет.       — А вот тут редиску и укроп, — радостно говорил он, сияя глазами. — С грядки — и на стол!       Наш садовник крутил у виска, я ржал, представляя огород вокруг особняка, а мамочка, чтобы отвязаться, разрешила Максу сделать маленькую клумбу за беседкой, с условием, что там только цветы будут. Макс упоённо ковырялся в земле, какие-то камушки выкладывал, и, к моему удивлению, всё очень даже красиво получилось, будто профессиональный дизайнер работал. Мамочка с Наташей были в восторге.       Ещё меня бесило, что Максик всех и всё, что можно, называл ласкательно. Дядечка Ванечка, тётечка Дашенька, Натуся… Всех, начиная от бати и заканчивая придурочным Наташкиным йорком. Реально перекорёживало — ну как в детсаду каком-то. Повариху нашу Катюшей звал. Катя — зверь-баба, из тех, кто не только коня, а мамонта на скаку остановит. У меня чуть хлебало не отвалилось, когда я увидел, как Катя на кухне его подкармливает и просит добавочки взять.       — Косточки-то светятся, — басила она и гладила недоумка по голове своей огромной красной ручищей.       Этой самой ручищей Катюша, не боясь отцова гнева, дала мне подзатыльник, когда я однажды пальцем в салат залез. Она и отцу по башке даст, если понадобится, а перед Максиком выплясывала.       Интересно, что меня единственного он называл полным именем. Я ещё думал, что, если хоть раз Артурчиком назовет, наплюю на родственную любовь и по харе двину. А он не называл. Я же говорю — соображал. Максик со мной вообще старался лишний раз не сталкиваться. Увидит в коридоре, к стене прижмётся и ждёт, когда я пройду. Так и подмывало остановиться и сказать: «Харе выделываться — чего строишь из себя?»       Но стоило притормозить, и у Макса в глазах появлялся испуг неподдельный. Навешать ему хотелось, хотя бы просто по щеке лупцануть, но разум во мне вопил, чтоб не связывался, и я отступал.       А мама ему умилялась. Вместе пересаживали цветочки в горшках и обсуждали, куда лучше очередную мамину мазню повесить. Следом капитулировала Наташа. Нашла идеального зрителя и слушателя, которому демонстрировала свои наряды и трындела о бесконечных девичьих проблемах. И даже подруженций привела, чтобы с братиком познакомить. Я за голову схватился, представляя, что эти тетёхи потом расстрепят в школе, но девчонки тоже оказались от Макса в восторге. Осталось лишь мне знакомых парней привести. В голове сразу картинка, как я вывожу им Макса и, закатив глаза, пищу: «Ребя-а-ат, он такой ми-и-илый!»       Так о нём Наташины девочки отзывались. Где он милый, где? В каком месте, покажите? Он вёл себя как восторженная пятилетняя девочка, которую первый раз в парк аттракционов привезли, и, по-моему, переигрывал.       А Наташка мамиными словами стала говорить. Максик особенный… не такой, как все… он просто живёт в своём мире. Про свой мир — это в точку, только он у Максика перевёрнутый снизу вверх.       Ну и до кучи Гошка начал дома на ночь оставаться. Раньше маме просить приходилось, но он всё равно съёбывал, а теперь оставаться начал. Тут как раз про аттракционы сказать нужно. Именно Гошан братишку на развлекушки повёз. Когда они вечером вернулись, я даже к столу не вышел — охи-ахи Макса с первого этажа было слышно. Восемнадцатилетний парень как дитя малолетнее радовался, что его на каруселях покатали. Ещё бы воздушные шарики ему купили и мишку в тире выиграли. Да хрен! Гошка криворукий, никогда в цель не попадёт. Вот я бы попал! Представляю Максову морду, если бы я ему что-нибудь выиграл. Только мне поехать даже не предложили.       Я иногда тоже с ним говорил. Вернее, пытался, но Максик сразу замыкался в себе.       — Я чего, рылом не вышел? — злился я. — Ничего тебе не сделал…       — Ты всегда так смотришь…       — Ну понятно! По головке не глажу, в рот не смотрю и конфетками не угощаю.       — Зачем смотреть мне в рот? — испуганно удивлялся он. — Не надо.       — Ой, ну хватит, а?       Он нервно дёргал плечами, делал вид, что не понимает, и бочком, по стеночке, старался исчезнуть. А другой раз я корил сам себя и думал, что, может, и не прав и у Макса действительно шариков не хватает. Ну живёт… Мешает, что ли? Совесть обычно всегда вечером, перед сном донимала. Вспоминалась Максова мама и как она на колени меня сажала и читала вслух сказки. Я ворочался в постели и думал, что надо бы и впрямь поласковей к брату. Ничего же плохого он не сделал. И я уже не маленький мальчик, чтобы родителей ревновать. Но просыпался утром, видел эти голубые глазки и глупую улыбку… И всё начиналось заново.       Он с удовольствием общался с мамой, Наташей и Гошкой, и даже вечно занятой батя пару раз брал его с собой, покататься и показать свои магазины. А со мной — ни хуя! Скучно.       Я тоже в хорошего брата играл — стрелялки предлагал, но в компьютере он не шарил, в шашки поддавался, а играя со мной в теннис, ни одну подачу не отбил. Что с ним делать? Куличики лепить?       — Ты реально идиот? — спрашивал я, и он, расширив глаза, испуганно пятился и мотал головой.       — Пусти, Артур…       «Пусти, Артур!» Все остальные — Натуси, Гошеньки и Катюши, а я Артур. Я что, не член семьи? Я поймал его за рукав:       — А что тогда? Чего ты любишь, кроме как хуйнёй страдать?       Макс затравленно смотрел на меня и молчал. Что он любит, я так и не узнал. А вот кого любит…       Я их случайно застукал в нашем домашнем кинотеатре. Фильм уже кончился, а Гошан с Максом всё сидели и тихо что-то бормотали. Я сзади подкрался. Хотел заорать что-нибудь типа «Хенде хох!», чтобы они подскочили, воздух уже в лёгкие набрал и замер… Гошан обнимал Максика, и объятия совсем на братские не походили. Гошкина рука у Макса на шее — то поглаживала по коже, то забиралась в волосы. Что он шептал, я не слышал, да и насрать было — хватило и увиденного. И я не придумал ничего лучшего, как спросить:       — Не помешал?       Гошан вздрогнул, а Макс в очередной раз глупо заморгал, типа не понимает ничего.       — А мои братики времени даром не теряют, — хмыкнул я. — Вот мамочка обрадуется, когда узнает.       Гоша, как я уже говорил, на удивление спокойный тип и поэтому только бровью дёрнул и сказал:       — Ну, беги скорей, пожалуйся.       — А ты думал, что молчать буду? Невинная овечка, маленький, глупый Максик не таким уж и дебилом оказался. И родителям головы запудрил, и брату успел зад подставить… Успел, а? Или ещё нет?       Гошан ответом не удостоил. Встал и потянул Макса за собой.       — Пойдем… Этот везде найдёт. Всю жизнь подглядывает и подслушивает. Не бойся ничего…       — Я не боюсь, — на роже Макса по-прежнему удивление. — Мы же ничего не делали… Артур…       — Не говори с ним, — перебил Гоша, уводя его из кинозала. — Без толку…       Я только фыркнул. Уму непостижимо! Я двух педиков на месте преступления застукал — и я, оказывается, сволочь. Ну конечно, помешал ведь! Теперь враг народа номер один. Теперь, поди, все мои грешки мне припомнит. Подглядываю я — скажите пожалуйста! А между прочим, если бы я не увидел, как Наташка со студентиком обжимается, может, уже в подоле принесла бы. А ей тогда всего пятнадцать лет было. Ну подержали недельку под домашним арестом — подумаешь! Она со мной месяц не разговаривала. А в результате что? Где она, эта её любовь? И не вспоминает о нём даже.       А с батей промашка вышла. Мне показалось, что он слишком долго и нежно со своей помощницей по телефону общается. Мама устроила скандал — тётка уволилась. Кто знал-то, что она вполне приличная замужняя тётка и что таких башковитых днём с огнём не найти?       Про увиденное мною сейчас тоже очень хотелось маме рассказать, только не поверит. Ну обнимались, подумаешь! Вот если бы сосались… Надо было подольше постоять. Я представил, как Гоша Макса целует. Идиота целовать! Пусть он и миловидный, и ласковый, и смотрит щенячьими глазами. В постели, наверно, тоже нежный. И конфетами от него пахнет…       Маме я ничего не сказал, а Гошка за ужином, словно нарочно, вёл себя вызывающе. До меня только сейчас дошло, что они всё время за ужином вместе сидели. И карусельки их неспроста, и поездочки на озеро. И комнаты, кстати, рядом. Удобно очень. Выходит, давно уже шуры-муры крутят. А может, уже и окрутились.       Гоша Максу кусочки повкуснее выбирал, и если раньше я внимания на это не обращал, то сегодня только на сладкую парочку и пялился. Гошка на меня — как на пустое место, а потом переводил взгляд на Максика и улыбался ему одними глазами. Сейчас поужинают, потом запрутся у Гошки в комнате… Видение Гошкиной руки на Максовой шее и в его волосах так перед глазами и стояло. А дальше уже моя фантазия заработала. Я представлял, как Гошка задирает ему футболку, гладит по груди, трогает соски пальцами. Стягивает джинсы, и у Макса волосы в паху светлые или, может, рыжеватые, маленький член и круглая, крепенькая попка. Руки Гошки на ней такие большие и на белоснежной коже Макса тёмными кажутся… Я так увлёкся видением, что батин вопрос пропустил.       — Артур? — позвал он. — Спишь, что ли? Или влюбился?       Я загадочно улыбнулся:       — Нет, пап, просто вспомнилось кое-что… Видал тут…       — И что же видал? — спросил батя, а Гошка словно окаменел.       Я продолжал усмехаться, а Максик — небесное создание — ротик свой раззявил и простодушно так:       — Артур видел нас с Гошей. Ему не нравится, что Гоша меня любит…       — Да нет же, Максик! — тут же встряла мамочка. — Артур тоже любит, просто… просто он показать не умеет. Он, когда маленьким был… — И понеслись воспоминания про какого-то птенчика, которого я в детстве домой притащил.       Батя тоже вспомнил и смеяться начал. И лишь мы с Гошаном так друг дружку и гипнотизировали. После ужина я пошёл к себе, но до комнаты не дошёл. Гошка перехватил у двери, схватил за шкирку и встряхнул.       — Я так понимаю, в покое ты нас не оставишь? — спросил он, глядя в упор.       — Нет, — усмехнулся я. — С какой стати я должен извращенцев в доме терпеть? Будете тут лизаться на каждом углу, а я смотреть должен? Или, может, на шухере стоять?       — Одного только понять не могу, — сказал брат, — в кого ты такой мелкой и злобной тварью уродился. Вроде нормальные все…       — Себя тоже к нормальным причисляешь? Ну ладно даунёнок наш — не понима…       Дальше не договорил. Гоша снова так встряхнул, что зубы клацнули.       — Только попробуй ещё раз так его назвать — все зубы пересчитаю, — процедил он.       Проверять не хотелось, и я заткнулся. Да уж, ближайшие пару дней я скучать не буду.

***

      Все выходные я упорно делал вид, что их не замечаю, хотя так и подмывало проследить и заснять, а потом родителям показать. Правда, что потом будет — трудно сказать. Гошке-то, скорей всего, ничего. Ну даст батя по харе, наказание какое-нибудь придумает и забудет через пару недель. А вот его милого любовничка сразу сплавят отсюда куда подальше. Вот Гошка взбесится. Но можно и кое-что другое придумать.

***

      Гошка с отцом уехали рано — они всегда уматывали в город ни свет ни заря, чтоб без пробок до офиса добраться. Мы с Наташей вернулись из школы, и я долго слонялся по дому, дожидаясь, когда сестрица умотает к подружке, а мама в салон на очередной сеанс красоты. И заглянул к братишке.       Максик занимался очень важным делом — сосредоточенно вырезал из журналов фигурки людей и, увидев меня, неожиданно стал их прятать в стол.       — Не бойся — не отниму, — успокоил я, присаживаясь. — Зачем ты их вырезаешь?       — Красивые.       — Любишь, значит, красивое. И брата моего любишь, да? Трахались уже? Ну, голыми в постели лежали?       Максик отрицательно качал головой и смотрел настороженно. А я обрадовался. Пусть он любит Гошку, но первым у него буду я! А там, кто знает, может, ему так понравится, что на братца и смотреть не захочет. Будет у меня личная игрушечка. Про него не расскажешь никому и не похвалишься друзьям, ну и пусть. Он будет моим тайным любовником. Нежный, доверчивый и простодушный. Наверняка ласковый в постели. А там, кто знает, может, у него после секса извилины заработают, так мне тогда ещё и спасибо скажут. А Гошке это будет удар под дых. Я ему периодически буду фотографии голого Макса присылать, а ещё лучше — видео, как нам хорошо вдвоём, и пусть локти грызёт.       Я только руку протянул и хотел волосы Максу растрепать, но он дёрнулся и округлил глаза.       — Ну, чего боишься, дурашка? — Я подвинулся ближе. — Знаешь ведь, что здесь никто не обидит. Может, Гошка тебе какие гадости про меня говорил?       — Нет.       — А чего шарахаешься? — Я всё-таки приобнял его.       Сунул нос в его волосы и вдохнул. Чистенький, пахнет приятно. Гошан — молоток, сразу повёлся на цыпочку, жаль, я ступил. Макс пытался отодвинуться, но я не пустил.       — А целоваться тебя Гоша научил?       — Артур, я хочу, чтобы ты ушёл…       — Да ладно тебе! Покажи, как тебя брат целоваться научил. Поцелуй меня.       — Я не хочу. Ты мне не нравишься, Артур, уйди.       — А знаешь, что будет, когда отец о вашем романе узнает? — ухмыльнулся я. — Думаешь, не поверит? Пове-е-ерит! Твоего любимого Гошеньку вышвырнут из дома, как собаку шелудивую, и он сдохнет на улице, а тебя в психушку запрут. Там не будет телевизора и мягкой кроватки, а будут решётки на окнах и обоссанная койка. И никто тебе твои любимые бисквиты не приготовит и тёплого молочка в постельку не принесёт. Будешь жрать прокисшую кашу с тараканами.       — Я не хочу с тараканами… — прошептал Макс.       — А придётся. И пауки там огромные, и крысы.       В глазах Макса сверкал ужас. Я ободряюще похлопал его по колену и сказал как можно нежнее:       — Ну-ну… Будешь хорошим мальчиком — останешься здесь. Но хорошие мальчики должны слушаться. Давай, поцелуй меня, как ты Гошку целуешь.       Он обречённо вдохнул и потянулся ко мне. Прижался губами и отстранился. Ага, давай ещё в щёчки меня расцелуй! Я сам его целовать начал. Всю нежность, на какую способен был, излил в поцелуе. Максу понравилось, он закрыл глаза и отвечал. Как в фантазиях своих, я просунул руку под свободный свитер и потрогал его. Маленькие мягкие кружочки сосков затвердели, и так приятно было их трогать. А Макс словно опомнился, попытался снова меня оттолкнуть, но я опрокинул его на кровать и навалился сверху. Макс перепугался и забился, и я шикнул:       — Лежи тихо!       Макс тихо всхлипнул и застыл, а я задрал свитер ему на голову и жадно присосался к розовому сосочку. Сердце Макса билось как сумасшедшее, и моё бухало точно так же, но его — от страха, а я трясся от желания. Рывком перевернул его и дёрнул за штаны. Задница оголилась, вся в пушку, и ягодицы так чудно в ладони ложились. Я долго гладил и мял её, половинки раздвигал, и там дырочка сморщенная, тоже розоватая. Макс скулил подо мной и как заведённый:       — Не надо, не надо…       Я вжикнул ширинкой, вытащил член и быстро натянул презик. Доставлять лишнюю боль Максу не хотел, поэтому сверху от души намазал купленной заранее смазкой. Пристроился и стал вставлять. Макс запыхтел, заворочался, и я, навалившись всем телом, с усилием, но вошёл. Макс взвыл, ну ничего, потерпит.       Всё, что меня сейчас волновало, — это восхитительно узенькая попка. Потрясающие ощущения — совсем не то, что мои предыдущие опыты с двумя дурами из бывшей школы. Я постанывал и гладил по дрожащей спине… В какой-то момент опомнился, напор ослабил и стал двигаться осторожно. Подсунув руку под живот, стал дрочить Максу. Он плакал и руку мою отталкивал. Не хочет — не надо. Я ускорился, заработал бёдрами и с подвыванием, содрогаясь всем телом, кончил.

***

      — Ну не плачь, чего ты! — успокаивал я Макса. — Первый раз всегда так. У Гошки знаешь какой хер! Порвал бы, как тузик грелку…       — Он бы никогда… никогда, — плакал Макс.       — Да откуда ты знаешь? Наплёл тебе всякого — голову вскружил… Он умеет языком трещать. Ну давай, вставай. Больно? Сейчас подмоешься и попку вот этим смажешь…       Макс неловко слез с кровати и поплёлся в ванную. Я смотрел, как он моет задницу, а потом, оттопырив заднюю точку, морщится и неумело мажет между половинками, и мне захотелось ещё. Одёрнул себя и накинул на Макса халат.       — Мы ведь не скажем никому, ладно? Никому! Поклянись мне, что это будет наша тайна.       — А Гоше?       — И ему. Он расстроится сильно, а мы ведь не хотим его расстраивать…       Глаза Макса, брови и нос покраснели, как у всех белокожих и светловолосых. Как никогда, он казался маленьким, беспомощным ребёнком, и во мне заворочалось что-то непонятное и тоскливое. Обидел ребёнка…       — Хочешь, пирожных твоих любимых принесу? А конфет? Тех красивых, что мама из Швейцарии заказывает?       — Не-е-ет… Я хочу, чтобы ты ушёл.       — Ты должен мне пообещать, что никому не скажешь.       — Хорошо.

***

      Приехавший вечером Гошка подозрительно поглядывал на меня. Я с презрением и тайным злорадством в ответ. Макс ужинать не спустился, и я махнул горничной, что уже хотела идти за ним:       — Да не хочет он. Пирожными обожрался.       Про себя я побаивался, что Макс проболтается, но он молчал. А Гошка догадался сам. Я же говорил, что он умный. Брат ворвался ко мне, схватил за горло и завыл:       — Ты… Зачем…       Врать и отпираться было глупо, и я отпихнул, высвобождаясь:       — А чем я хуже тебя? Ты особенный, что ли? Почему всё тебе? Наследный, блядь, принц! Я на эту жопу такое же право имею, как и ты.       — Ты же его ненавидел!       — А я передумал его ненавидеть.       — Сука! — Я думал, он ударит меня, но Гошка так дал кулаком по стене, что все костяшки отбил. — Какая же ты с-с-сука! Я ведь его люблю, а ты просто так… Потешить себя, поглумиться надо мной. Запугал его, заставил… Макс теперь боится меня, шарахается. Он всё понимает, просто не так, как остальные.       — Можно подумать, у вас любовь чисто платоническая. Тоже ждёшь удобного момента, вот и всё. А я тебя опередил. Или что, оприходованный, он больше не интересен? Так я возьму — я добрый.       — Ты… Ты даже смотреть на него не посмеешь.       — Да что ты! — ухмыльнулся я. — Глаза, что ль, мне выколешь?       Гошка отступил. На лице у него было такое отвращение, словно дерьма накушался. Это он долго мне не простит. Жаль, я Макса один раз трахнул, надо было бы ещё прямо в ванной тогда засадить. И с милой улыбкой я это Гошке и сообщил. Он коротко размахнулся и от души въебал мне, аж физиономия сплющилась и в глазах потемнело. Только и слышал, как дверь хлопнула. Ничего, переживу...       Родителям он не скажет, знает, что пострадает только сам Макс — батя сразу от него отделается. А Гошка этого не переживёт. Похоже, действительно Максика любит. И очень сильно.

***

      Гошка сходил с ума, разрываясь между домом и офисом, и каждый раз то словами, а то просто взглядом обещал убить меня, если трону ещё. А я каждый раз, когда Гошан возвращался вечером домой, облизывал плотоядно губы и многозначительно играл бровями. С Максом больше ничего не вышло — он начал запираться в своей комнате или сидел в кухне, под защитой поварихи. А если сталкивались, его трясло не на шутку. Всё, что я смог, это обнять его один раз, и он так забрыкался, что я отступил. Попытался снова припугнуть психушкой, но Макс больше не вёлся. То ли от Гошки подробные инструкции получил, то ли реально я ему вставил и башка заработала.       Шутки шутками, но удар под дых всё-таки ждал. Только не Гошку, а меня. Утром следующего дня старший брат увёз Макса к себе. Каким-то образом Гошка родителей уговорил и забрал Макса на городскую квартиру. У них был долгий разговор, и уж не знаю как, но всё-таки сумел убедить. И увёз Макса.       Ну что… Чего хотел — получил. Недоумка больше в доме нет. Никто больше не посмотрит своими добрыми, всегда испуганными голубыми глазами, не будет лепетать забавные глупости про своего дедуню и его дом и смешно слизывать с тарелки крем от десерта. Скучно.