Какое страшное слово...

Назойливая муха жужжала прямо под ухом, вытаскивая из тёплого сна, и не окончательно проснувшийся мозг медленно понимал, что это не муха, а вибрация телефона. — Да? — охрипшим голосом, слабо соображая, кто вообще и почему может звонить в субботу до обеда. Тина может в шутку, но давно так не делает. Обычно сама сопит часов до одиннадцати. — Маша, ты не поверишь! — с надрывом кричит женщина в телефоне, и Маша отодвигает его дальше, но не успевает и мяукнуть, как слышит продолжение: — Твой брат такое учудил! Гейство лечится? Боже, у меня теперь нет сына! Понимаешь? Как такое пережить? Шестерёнки вертятся намного быстрее, чем должны, она слишком привыкла к маминой логике, поэтому сон сметает как рукой: — Где он? — уточняет, садясь и свешивая ноги с постели, тянет руку к чёрному халатику Тины, да так и замирает, услышав ответ: — Я не знаю! Он просто ушёл! Неблагодарный! Я хотела его вылечить, но теперь у меня нет сына! Маша выключила телефон раньше, чем дослушала. В этом вся мать — истерит на пустом месте. Слишком традиционная, слишком нудная и слишком много телевизора смотрела, со всеми этими гомофобными программами и прочим. Да узнай она, что дочь уже шесть лет ходит с татуировкой — милым сердечком и крохотной буквой «К» — Кристина, наверняка потащила бы сводить. А узнай, что дочь лесбиянка — тоже бы отказалась. Чего доброго, ещё бы молиться пошла. — Котя-а! — крикнула, по запаху кофе догадываясь, что Тина в кухне. Ответное «Да-да?!» прозвучало именно оттуда. И когда Маша отобрала у неё чашку с кофе и выпила, лишь слегка поморщившись, заинтересовалась: — Случилось чего? Встала так рано. Десять утра рано, если спать лёг всего четыре часа назад. — Ну-у… мой брат гей, об этом узнала мама, выгнала его, и он ушёл дебоширить. Нет, ничего, всё путём… Уголки губ Тины потянулись вниз в гримасе, она помолчала, и пока Маша намазывала на белый хлебушек арахисовую пасту, вспоминала, что вообще знает о её семье. Брат, если память не изменяет, половозрелый и где-то там учится… — Дебоширить? — Он раньше с гопниками тусовался, — заговорила, давясь бутербродом. — Успокоился, потому что пришлось за учёбу присесть. Ну, бюджет и всё такое, после школы сразу куча экзаменов. Мама постоянно ему капала на мозг, что я поступила на бюджет и выучилась на красный, её не волновало, что бумага валяется где-то в коробке с документами и вообще не пригодилась. Она урезала траты на нас за плохие оценки. — Продвинутая мама. — Глупая. Тогда Дима и начал с ними тусить. Завязал уже когда менты прижали. — О… Остаток бутерброда Маша дожёвывала уже на пути к спальне, собираясь одеться, когда Тину осенило: — Они же могут его найти? — Менты? Да вряд ли. — А ты знаешь, где он? — Я знаю, что каждый раз после срыва из-за маминого срыва он что-то кому-то ломает и разбивает, после чего приходится платить штрафы. — Норма, я позвоню Алику. Маша замерла в одной штанине, нахмурила брови и подняла взгляд, пытаясь невербально задать вопрос, и её поняли: — Да друг из местной каталажки. За лишнюю сотку хоть весь город перероет в поисках твоего брата, так что успокойся и поешь нормально. Вообще-то Маша утром нормально не ела — овсяночку или чай с арахисовой пастой, но иногда из-за работы приходилось делать разное: пить кофе с коньяком на голодный желудок, есть печёную курицу и заедать её свиными отбивными сразу после пробуждения, а то и перед сном… *** Когда наступает чёрная полоса — к чёрту летит всё. И самое худшее, что даже если ты не забрался на вершины и тебе, кажется, не так уж и низко падать, оказывается, до этого ты был едва ли не счастливчиком. Ломка за ломкой, гнёшься на работе ночами, днём пытаешься учиться и ещё и соответствовать каким-то дурацким идеалам, потому что проще согласиться, чем начинать разводить дискуссии. И вроде всё выглядит привычной системой, организм привыкает даже к хроническому недотраху, пока не случается то, что перечёркивает всё ещё сильнее. Хотя, казалось, хуже стать не может. Теперь можно сказать отчётливо: всё пошло по пизде. И как апофеоз отвратных суток, появились добряшки в форме. Хорошо, что бить не стали, так только, ждут и бдят, как курицы над яйцами. Мужики нервничают — подумаешь, просто бухали под памятником Ленину, а тут хуяк и по… Когда подъехала гламурная красная машинка, менты оживились, один сразу побежал к ней, а оттуда уже выходили две такие типичные Барби нынешних времён — блондинка и брюнетка. Единственное, Дима знал, что блонда — родная сеструха. Неплохо поднялась, судя по всему. — Рискну предположить, что светленький твой, — брякнула брюнетка, отсчитывая купюры менту. Тот, получив свою наличку, так сказать, смотал удочки и свалил, прихватив и второго с собой. Мужики расслабились было, открыли рот улюлюкать, но брюнетка так на них посмотрела, что весь энтузиазм пропал на корню. Как и желание выпить. — Закидывай его в машину, — бросила она и пошла к тачке обратно, позволяя разобраться по-семейному. — Дима, — начала Маша, а тот перебил раньше: — Что, мать и тебе мозг проела? Боже, она при мне всех подруг известила. Пришла везти меня к врачу? Та закатила глаза, пнула его в ногу носком кеда и мотнула головой на лишние уши: — Хочешь при свидетелях общаться на такие щекотливые темы, как твоя ориентация? Сваливали оттуда быстро, всё же район не самый лучший, а тут такая тачка в комплекте с двумя Барби. И когда выехали на трассу, брюнетка неожиданно предложила: — Давай подселим его к Серому? — Садистка ты, Тин. Вряд ли он снизу. — Ты снизу? Дима открыл рот, но сказать не дала сестра: — Да какая разница? — Будет смешно: на работе Аня, а дома гей-актив. Такой выбор, прямо… шоколадный. Маша возмущённо фыркнула, Тина, поняв, что сказала что-то не то, решила замять: — Я толерантна, серьёзно. Я лесбиянка, как я могу осуждать гея? На этом Дима, так сказать, прозрел. Оглядел ту с зеркала заднего вида: красотка, каких ещё поискать, видно, что при деньгах, и прихуел. — Да и вообще, знаешь, какая нахуй разница, кого натягивать на хуй, если он у тебя есть? Я хочу хуй! — И кого ты будешь натягивать? — Тебя, Кисунь, кого же ещё? А, может, представишь брату свою невесту? — Кристина — моя девушка и начальница, — послушно дала справку, обидчиво скрещивая руки. — Жена, — поправила с усмешкой: — Просто Маша боится серьёзного поворота в нашей жизни. — Я боюсь? Ты постоянно говорила, что это несерьёзно! — Кисунь, это было до, а теперь я без тебя не могу. Дима как-то упустил из виду, как ситуация из выяснений отношений перешла в разряд слезливой розовой романтики, в которой сестра рыдала в юбку Тины, а та, поглаживая её по голове одной рукой, второй сворачивала поближе к кустикам и лесополосе. И когда заглушила мотор, попросила его по-человечески: — Погуляй неподалёку пару минут, а? Мне надо жену успокоить и зацеловать, не люблю слёзки. Дима почти вывалился, сбегая от уже сосущихся Барби, и как дурак минут с двадцать вытаптывал траву у обочины, стараясь не сильно обращать внимание на видные из окон тела. Полуодетые, но всё равно… Такой сестру он не видел никогда, и уж тем более не знал, что та… тоже на нетрадициональной стороне. Если бы мама об этом узнала… Хотя мама уверена, что та живёт у жениха и работает на крутую фирму уже год как. — Залетай обратно и будешь рассказывать, как спалился перед предками! — гаркнула Тина, приоткрыв своё окно. И с места они не сдвинулись. — К слову да, у меня же получается скрывать, — поддержала её повеселевшая Маша, поворачиваясь к нему на своём переднем сиденье. Пауза затягивалась, но никто ничего не говорил. Возможно, работа мысли и связанные с ней душевные терзания отражались на лице, но девушки больше не шутили и не поддевали, а Маша так вообще думала о чём-то своём. — Всё получилось очень глупо — мой парень поцеловал меня под окнами, а мать всё увидела, — наконец-то сказал, и Тина вновь не плюнула сарказмом или издевкой, как-то человечно поинтересовалась: — Он хоть того стоит? И здесь оказался самый болезненный момент: — Нет. Он меня кинул. Маша повернулась лицом к дороге, а Тина завела мотор, вклиниваясь в поток машин и попутно расписывая дальнейший план: — Выгружу тебя у Серого, можешь его завалить, а то как белая ворона: белый, натурал и атеист. Просто шмотки есть только у него, если не хочешь носить мои юбки, придётся потерпеть. Когда ваша мама успокоится — заберёшь вещи. — А Серый это… — Мой начальник, — объяснила Маша, но ещё больше запутала. Ситуацию прояснила Тина: — Мы с ним совладельцы, Машуня мой заместитель. Не вникай, всё сложно. До этого Дима думал, что совладельцы — супруги, но… А может, между этими что-то есть, но сестра бы в таком случае реагировала иначе. А она ничего, сидит вон, лыбится, просит у магаза остановиться. Когда Маша вышла, её «невеста» или «жена», или как там оно у них называется, пристально посмотрела на второго пассажира через зеркало и как-то неловко начала: — Странное знакомство вышло. — Да… тот мент, он…? — Знакомый. Вообще хороший мужик, но слишком продажный. Ради денег весь город носом перероет, любую работу сделает. Дима думал, что мать бы выбор Маши не одобрила, но вообще-то эта женщина не такая уж и плохая. Все богатенькие с заскоками, но если сестра счастлива, то почему бы и нет? — Ты уж извини, что так получается, — вновь заговорила Тина. — Я не то чтобы не хочу, чтобы ты жил с нами, просто Серый в гипсе сидит, ногу сломал и не просыхает с тех пор. Ты же студент, много свободного времени, вот и будешь следить, чтобы он не пил и поменьше курил, рак дело такое. Не хочу ему потом мандарины в больничку возить. — Говорите как о родственнике. — Можно и так сказать… Давно знакомы, близки… В одном соке варимся уже который год. Кристина вздохнула, жалея, что в машине нет запаса выпивки — напрягали её такие разговоры. Дима понимал и поддерживал — пиво, которым угостили давние знакомые, уже выветрилось, тупое спокойствие и меланхолия затягивали мозг, не внушая ничего позитивного. — Я вообще-то работаю, так что не уверен, что смогу за ним следить. И вообще… на птичьих правах. — Где работаешь? — Грузчик. — Уволься. Твоя задача сейчас выучиться и вытащить Серого из того дерьма, в которое он сам себя засунул. Можешь считать это работой, сотка баксов в неделю устроит? Дима поперхнулся слюной, закашлялся, а та довольно улыбалась, глядя на него через зеркало. — Почему Маша? Вопрос действительно важный, потому что называя Тину Барби, он не преувеличивал — она выглядела очень привлекательно, кроме того, казалась Машиной ровесницей. Как на картинках в рекламе — чётко подобранный образ, идеальный макияж, ещё и эта машина. — А почему ты дышишь? Дима удивлённо поднял брови, но не успел что-то промычать, та продолжила мысль: — Потому что она смогла под меня подстроиться. Сейчас очень сложно найти кого-то, кто мало того, что полюбит тебя, так ещё и примет без изменений. Маша не требовала от меня ничего: бросить курить, меньше пить, меньше материться, начать следовать этим правилам здорового образа жизни. Она просто влилась в мою жизнь, и я теперь не представляю ни дня без неё. Но я не верю в любовь и прочее. — Звучит достаточно розово. Почему женщины? — А почему мужчины? Мне не прикольно по первому требованию раздвигать ноги, мне лень понимать вас, у меня нет времени… играть свою гендерную роль. Что мужики, что бабы — все выносили мне мозг если не так, то иначе. — Маша всегда была… гибкой. — Она намного умнее, чем ты думаешь. Что там с твоей пассией? Ты же актив, я угадала? Сложно быть пассивом с таким разворотом плеч. — Он меня кинул, — повторил, не желая делиться подробностями. — У нас не было любви или привязанности. — А почему парни? — Я не психолог. Тина издала задушенный смешок и покачала головой. Но следующий вопрос заставил поубавить радости: — Как ваши родители к этому всему отнеслись? — Да им как-то плевать. Кажется, последний раз я общалась с ними лет семь назад. Отец свалил в другую страну, а мать нашла себе молоденького мальчика. Когда я стала самостоятельной, она посчитала, что на этом её долг выплачен, и я рада, что она не одалживает у меня денег. Было бы хреново, если бы звонила мне только ради этого. — А наша как наседка — хочет контролировать всё. — Лет в пятнадцать я бы тебе позавидовала, — хмыкнула под звук открывающейся дверцы — вернулась Маша. — Это тебе, — объявила, перекидывая брату пакет с одеждой, а сверху ещё бросила завёрнутый в плёнку бургер. Второй такой отдала Тине, а сама ограничилась питьевым йогуртом. — Спасиб. — Я теперь за тебя отвечаю. — Я не маленький. — Но я старше. — Как хорошо, что я была единственным ребёнком в семье…