а у сени не боли

финальная сцена с прощанием отснялась, что означало долгожданный отдых в ставшей родной гримерке, но сейчас она только давила: мельтешащий стас, говорящая по телефону на повышенных тонах оксана, скрип спинки стула, на котором матвиенко взбрело в голову покачаться взад-вперед. антон устало приземлился на просиженный диван, стягивая с вспотевшей головы цилиндрическую шляпу и ероша мокрую от испарины чёлку, он прошелся ладонью по лицу, убирая влагу, и откинул голову на спинку. руки бросало в дрожь, по телу бегали неприятные импульсы, а предплечья саднили, но шастун старался зарыть всё в себе, закрыть плотно на замок, и чтобы никто не догадался, что прямо сейчас он от боли хочет согнуться. антон больше не прислушивался к посторонним шумам и голосам — лежал с расслабленно прикрытыми веками, пытаясь расслабить и руки тоже, которые ток пронзал буквально десяток минут назад. вторая половина дивана прогибается под весом чужого тела, и антону правда хотелось бы отреагировать хоть как-то, но обмякшее тело было явно против, да и не составило ему труда по звукам определить, кто сидит рядом. арсений стянул дурацкую жёлтую шляпу, кинув ее куда упал его взгляд, и повторил позу шастуна, точно также откинувшись на спинку и закрыв глаза. в гримерке ещё находилась оксана, а где остальные парни — чёрт их знает, да и неважно. арсений дышал с перерывами, его вдохи были рваными, а выдохи протяжными — шокеры он переносит тоже весьма болезненно, и от этого антону, кажется, ещё больнее. дверь негромко хлопает, оповещая мужчин о уходе девушки, и шастун, приоткрыв один глаз и убедившись, что их оставили одних, нашарил чужую ладонь, что от неожиданности вздрогнула, но сразу же была стиснута в ладони антона. попов ответил на ласку ответной лаской, погладив кожу большим пальцем и сжав окольцованную пятёрню. говорить ничего не хотелось, делать — тем более, хотелось только сидеть так до скончания веков и коротко поглаживать, переплетать пальцы и крутить чужие кольца. шастун двигается чуть ближе, намереваясь уронить голову на плечо арсения, и предпринимает попытку, но негромкое «ай!» его останавливает. антон распахивает веки, раз пять глупо хлопая ресницами и стараясь как можно быстрее привыкнуть к освещению, и вопросительно смотрит на коллегу, поджимая губы. — рука, — кивает на своё предплечье, до которого докоснулся антон, арсений, устало улыбаясь уголками губ. — задел? прости… — тихо извиняется шастун, осторожно подаваясь вперед и утыкаясь губами в тёплое плечо. он вдохнул аромат футболки, впитавшей в себя запах арсения вперемешку с его одеколоном, и блаженно прикрыл глаза. порой антон чувствует себя чокнутым. — а мы сегодня впервые нарушили правила шокеров, — вдруг говорит попов. по его тону было понятно, что тот усмехается. — у меня уже руки судорогами сводило — думал, не дотерплю. — серьёзно? настолько было хуево? — перехватывает чужой взгляд антон, смотря с волнением. — ну, не прям уж… но да, досталось мне нехило, — отвёл взгляд. антон опустился глазами к поврежденной коже, на которой отчётливо виднелись красные следы от шокера, и коротко очертил пальцами зону вокруг покраснений, аккуратно хватая арсову руку и припадая губами к коже. попов зашипел, дернулся, но быстро смягчился, позволяя себя целовать и жмуря от наслаждения глаза. тепло, нежно до одури и приятно. — у собачки боли, у кошечки боли, а у сени не боли… — приговаривал антон, сдерживая смешки, а арсений во всю засмеялся своим очаровательным смехом. шастун пустил в дело горячий язык: мазал им по горящей в повреждённых местах коже, сцеловывал неприятный зуд и фантомные ощущения ударов, а пальцами оглаживал выпирающие венки на кисти. арсений практически не двигался и даже не дышал, на щеках проявился румянец — то ли от близости, по которой оба успели соскучиться, то ли организм продолжает реагировать на разряды тока. попов мычит, привлекая к себе внимание, и касается антоновой скулы тогда, когда тот поднимает на него свой взгляд, ведёт пальцами по щеке нежно, почти целомудренно, и тянется к вечно алым искусанным губам, не целуя — касаясь, — любовно, чувственно, — так, как может только арсений, как делает антону только арсений. шастун замирает, ждёт дальнейших его действий, слушает чужое сердце и прислушивается к своему — с ума сходят оба, прямо-таки в унисон. арсений так близко, так непозволительно — хотя ему давно все разрешено. антон чувствует, как его кожу щекотят длиннющие ресницы попова, и он слегка морщит нос, хихикая в недопоцелуй непонятно от чего. попов распахивает глаза, недоуменно вглядываясь в родную зелень и отыскивая там нотки сумасшествия — в антоне его хоть отбавляй, но сейчас, казалось, его крыша совсем слетела, ибо кто смеется в такой интимный момент!? — либо ты сошёл с ума, либо родил шутку, а если это и правда так, то я хочу ее услышать, — спокойно говорит арсений, сжимая чужое плечо. — это все твои ресницы, — серьезно говорит антон. — да-да, и не хлопай сейчас ими так! — боже, шастун… — тянет попов, двигаясь корпусом вперед, и сначала невесомо, но потом расслабленно и всем весом, утыкаясь лбом в плечо напротив, и глупо улыбаясь. — невозможный. — как руки? отошли? — оглаживая чужую спину и прижимая арсения к себе, спрашивает антон, уже и позабыв о своем недуге. — да, мне лучше, — отвечает в плечо арс, тут же отрываясь и серьёзно заглядывая в глаза. он опять слишком близко. — а ты…? — а я нормально, — и антон почти не соврал, ведь он полностью сконцентрировался на боли арсения, изо всех сил стараясь ее заглушить. попов виновато улыбнулся, потупил взгляд, и антон шепнул ему в губы что-то вроде «эй, все хорошо», мазнул кончиком языка по верхней губе мужчины, а тот подался вперед, мгновенно поймав теплые и податливые губы шастуна. они улыбались в поцелуи, кусались и хихикали о чем-то своем, общем; валили друг друга на диван и шипели, наигранно злясь и ругаясь, когда кто-то не рассчитывал силу захвата и доставлял дискомфорт той части кожи на предплечье, куда били шокеры; они изучали будто заново тела друг друга сквозь ткань одежды, не переходя черту, ведь сейчас большего им не требовалось — только нежные поцелуи, укусы в мочку уха, мокрые следы губ на шее и счастливые улыбки друг друга. антону не требовалось ничего, кроме арсения, а арсению — ничего, кроме антона.