Reboot

      — Итак, все свободны, не забудьте, что в субботу вечером мы идём в «Амаркорд»! Показ ограниченный, и, если пропустите, не сможете потом написать толковое эссе…       Молодые люди послушно кивают, машут и улыбаются на прощание, спешно покидая аудиторию. Их рвение вполне понятно. Кому охота в такую теплую, солнечную погоду потеть в темной аудитории, пусть даже и тема — «Гений Феллини»? На лекции и семинары в самый разгар неожиданно приятного для прогулок марта их загоняют исключительно особое уважение и любовь к профессору Аккерману и его предмету. Что тут скажешь, «синематограф — лекарство для страждущих»[1].       Историю кино Ривай преподает ни много ни мало десять лет. Курс небольшой, на полгода, достаточной емкий, но при этом вполне свободный и не ограниченный аудиторными часами, а потому Аккерман частенько устраивает студентам вот такие внеурочные походы в кино, когда в старом кинотеатре с одним единственным залом и ретро-машиной для поп-корна показывают шедевры ушедшей эпохи.       Проводив самых медлительных студентов взглядом, Ривай неспешно собирает бумаги и канцелярские принадлежности в потертый, но добротный кожаный портфель. Неприхотлив, но аккуратен. Во всем и ко всему.       Посмотрев на часы в другом конце аудитории, вытаскивает из кармана джинсов телефон и набирает последний номер в списке вызовов.             — Что, закончил показывать прыщавым парням «Эммануэль»? — басит собеседник вместо приветствия.       — Эрвин, — с усталым вздохом отвечает Аккерман, зажимая телефон плечом и бросая последний взгляд на стол — ничего ли не забыл? — Твои шутки про неконтролируемую эрекцию подростков и моё к ней неуместное сочувствие уже ни в одном стэнд-ап клубе не пройдут. Даже если там будет бесплатный алкоголь и двойная оплата за смех.       — Жестоко, но справедливо, — без борьбы соглашается Смит. — Ну что… Ты сам доедешь или подхватить?       — Нет, мы договорились с Ханджи, — закрывая аудиторию и направляясь в сторону вахты, отвечает Ривай. — Она уже должна подъехать. Я просто хотел уточнить место — паб или…       — Паб! — тут же отзывается Эрвин. — Я с Зоэ в караоке больше не пойду.       — Ну перепела она тебя разок, чего так кипятиться? — ухмыляясь, Аккерман расписывается в журнале и, кивнув охраннику, выходит на крыльцо. — Кто ж знал, что Очкастая сечет в немецком рэпе…       — Она просто Гитлер с Вест-коста! — искренне возмущается Смит и тут же кричит кому-то невидимому: — Уже можно нажать педаль газа! Давай, парень, я в тебя верю!       — Ты давай там, не отвлекайся от дороги, — хмыкает Ривай и, почувствовав вибрацию телефона у уха, добавляет: — Как раз Зоэ звонит, встретимся в пабе.       — До встречи, крошка!       Аккерман недовольно цокает, но, увидев, что звонит кто-то неизвестный, тут же забывает о глупых шутках старого приятеля.       — Алло, слушаю, — по-деловому отвечает он, резонно предполагая, что это мог быть кто-то из студентов или других преподавателей.       — Могу я узнать, с кем разговариваю? — неожиданно раздаётся не менее официальное в ответ.       — Наверное с тем, кому звонили, — недоуменно хмурится Ривай и, заметив машущую с парковки Зоэ, кивает и направляется к её машине.       — Звонил я Лойоле, но не уверен, что это настоящее имя, — без тени сарказма и издевки, а скорее как-то устало отзывается собеседник.       Аккермана прошибает так, что он резко тормозит на пол пути, ошарашено глядя на ничего не понимающую и вопросительно на него уставившуюся Ханджи.       Лойола… Так его звал только один человек.       — Это Ривай Аккерман, почему вы мне звоните и откуда у вас телефон Эрена Йегера? — справившись с внезапно участившимся дыханием, отрывисто, даже как-то раздражённо спрашивает он, игнорируя недоумевающую Зоэ.       Опять. Опять он врывается в его жизнь. Полтора года прошло с их расставания.       Господи, неужели он не заслужил покоя?       — Здравствуйте, мистер Аккерман, — тут же переходит к делу собеседник. — Я доктор Джефферсон, звоню вам из областной клиники Святого Матеуша. Мистер Йегер поступил к нам вчера поздно вечером в тяжелом состоянии — попал в аварию. Ушибы, порезы, множественные ссадины, сильное сотрясение. Но сейчас состояние уже стабильное…       — Рад… слышать… — перебивает Ривай, с трудом размыкая плотно сжатые челюсти. — Только вот не понимаю, зачем вы звоните мне? Не поймите неправильно, я правда рад, что он жив, но…       — Его телефон был, во-первых, здорово разбит, а во-вторых, заблокирован, — безэмоционально рапортует доктор, игнорируя очевидное недовольство собеседника. — Сим-карту удалось извлечь лишь недавно, и номер там был только один. Ваш.       Ривай никак не реагирует, потому что чувствует, стоит лишь открыть с силой зажмуренные глаза, расслабить стиснутые вокруг ручки портфеля пальцы, вдохнуть воздух в резко защемившую грудь — и все полетит к чертям собачьим. Гребаный телефон, сраный портфель и вся его долбанная жизнь.       — Мистер Аккерман, возможно, вы можете подсказать, с кем нам в таком случае связаться, раз уж… — деликатный поиск слов, скрываемый тактичным покашливанием. — Раз уж вы не интересуетесь данной информацией?       С кем связаться? Как будто бы Ривай знал! Об Эрене он не слышал ничего почти год. Да, почти двенадцать месяцев как Йегер перестал его преследовать, умолять вернуться, после полугода активных и яростных атак.       Прекрасные сорок восемь недель покоя, тишины и душевного равновесия.       Летящее к черту от одного дурацкого звонка.       — Честно, доктор… как вас там?       — Джефферсон.       — Доктор Джефферсон, понятия не имею. Мы с… — «занозой в заднице», «мелким говнюком», «засранцем, вывернувшим всю душу», — мы с мистером Йегером не общались и не виделись почти год. Я не знаю, что у него происходило в жизни. И с кем он общался в этом время — тоже.       — Родные? — официозно и пугающе равнодушно.       — Мать и отец умерли, сестра, на сколько мне известно, сейчас работает в Шанхае, — устало потирая глаза, отвечает Ривай и, наконец-то, двигается с места — Ханджи уже потратила весь свой арсенал недоуменных взглядов и жестов.       — Друзья? Девушка?       Можно, конечно, сказать, что Йегер девушек со старшей школы не имел (во всех смыслах этого слова), но это его лечащему врачу знать не обязательно.       — Без понятия, — бросает Ривай. — Так, что, прошу простить…       — И вы меня извините, мистер Аккерман, но я вынужден попросить вас приехать.       Вот это наглость!       — Доктор Джефферсон, — вся природная хладнокровность и преподавательская выдержка стремительно летят в черную дыру засасывающей всё и вся злости, — при всём уважении, всё это меня совершенно…       — Несмотря на общее стабильное состояние, у него серьёзная травма головы, — перебивает врач, и в его голосе впервые за весь разговор появляется сталь глухого раздражения. — Мы собираемся вывести его из искусственной комы завтра утром. Неизвестно, как он будет реагировать, в порядке ли нервная система… И ему было бы лучше, если рядом окажется знакомое лицо.       — Поверьте, моё лицо его вряд ли обрадует, — цедит Аккерман, с такой силой распахивая дверь старенького форда, что хозяйка сего раритета едва ли не за сердце хватается, припечатывая друга осуждающим взглядом.       — И всё же, мы должны попытаться, — отрезает собеседник. — Я могу на вас рассчитывать?       «Ну, давай, Ривай! Не будь тряпкой! Ты не обязан! Ты вообще ничем ему не обязан! Просто повесь трубку, выключи телефон — и в паб!»       — Вы — черноволосый мужчина средних лет с серыми глазами и маленькой татуировкой в виде… хм, хлопушки-нумератора?.. На шее? — неожиданно выпаливает Джефферсон, отчего Аккерман едва ли не роняет телефон.       — Э… д-да.       — Тогда это ваше фото у него в бумажнике. Единственное, к слову. Думаю, ваше лицо его точно порадует.       Ривай сжимает переносицу до острой боли и шумно выдыхает прямо в трубку.       — Я приеду.

***

      Выруливая на шоссе, Аккерман старается следить за дорогой, за другими машинами, внимательно вслушиваться в последние новости на мировой бирже и рекламу супер моющего средства для плиточных швов… В общем, занимать свою голову всем чем угодно, только бы не думать, почему он согласился на эту поездку.       Нет, конечно, одна причина у него, в общем-то, была, ведь тот врач позвонил ему ещё раз сегодня утром, чтобы убедиться, что Ривай точно приедет.       Настоятельно просил. Очень.       Но едва ли это могло быть по-настоящему весомым аргументом для Аккермана. И вот копать дальше, искать и выяснять, что же на самом деле побудило его встать так рано и потащиться за город, не хотелось совсем.       Ещё вчера, рассказав о внезапном звонке друзьям, Ривай получил нравоучительных пистонов от обоих, мечтая провалиться сквозь землю так глубоко, где сурово нахмуренные брови Смита не будут громоздиться над ним отвесной скалой осуждения, а пронзительный голос Ханджи — сверлить черепную коробку. Они оба были категорически против этой поездки, придумали тысячу и одно нелестное прозвище назойливому доктору и чуть ли не в слезах умоляли отказаться от этой «безумной затеи».       — Ты ничем ему не обязан, — чеканил Эрвин, делая очередной глоток тёмного эля и каждое слово для верности припечатывая лёгким хлопком по столешнице, — ты в полном праве отказать. Никто тебя не осудит за это!       — Вспомни, через что ты прошёл? Как страдал! — с искренним волнением в глазах увещевала Ханджи. — Ты с таким трудом пережил это. Зачем добровольно лезть в петлю снова?       В словах друзей был смысл. Да что там, они были абсолютно правы! Ривай и сам всё это прекрасно помнил, знал и понимал. Но…       Боже, почему всегда есть какое-то сраное необъяснимое «но», из-за которого жизнь играючи переворачивается с ног на голову, и с трудом достигнутое благополучие сдувается хлипким карточным домиком?       Эти невесёлые мысли сгущаются, как тучи в лазурном небе, заслоняя солнечный свет и не предвещая ничего хорошего. Аккерман пожалеет об этом решении.       Это, пожалуй, единственное, что осознается чётко и ясно. Он точно пожалеет.       Дорога до областной больницы оказывается слишком короткой, несмотря на упорные попытки растянуть её неоднократной проверкой шин, остановками аж на трёх заправках и минимальной для открытой трассы скоростью. Конец венчает дело, а потому добраться до пункта назначения всё-таки приходится.       Припарковавшись на местной стоянке, Ривай складывает руки на руле и, слегка наклонившись вперёд, смотрит через лобовое стекло на кремового цвета трехэтажное здание, обреченно вздыхая.       Он всё-таки приехал. Приехал к Йегеру в больницу. Мда, вот это дерьмовенький поворот.       Медленно проведя ладонью по лицу, прогоняя тем самым усталость от беспокойной ночи и раннего подъема, коротко выдыхает, собирая остатки мужества и достоинства, и, взяв телефон с ключами, выходит из машины. Полуденное солнце греет на совесть, облака совсем редкие и не предвещающие дождя, ветра нет и воздух такой кристально чистый, что хочется дышать полной грудью и улыбаться во весь рот.       Но только не Риваю. Поднявшись по ступенькам, он проходит через автоматически раскрывшиеся двери и, оглянувшись, направляется к стойке администратора.       — Добрый день, — сдержанно приветствует высокую, строгого вида медсестру, смотрящую в ответ внимательным, но абсолютно безразличным взглядом, — я к доктору Джефферсону…       — Имя? — клацая аккуратным, темно-бардовым маникюром по клавишам уточняет девушка.       — Ривай Аккерман.       — Проходите, — спустя пару мгновений кивает медсестра и, поднявшись указывает направление: — Дойдите до лифта и на нем поднимитесь на второй этаж. Кабинет доктора Джефферсона будет пятым по левую сторону.       — Благодарю.       Он шагает в указанном направлении, бесцельно и рассеянно оглядываясь вокруг. Ну какого чёрта он здесь? Какого чёрта?       Сегодня утром он написал Микасе, сводной сестре Йегера, надеясь, что девушка уже успела вернуться из Китая, но ответа так и не получил. Как назло, больше никаких контактов у него не было. Разве что… можно было бы пойти в клуб и найти того самого говнюка, но, выбирая наименьшее из зол, Аккерман всё же предпочел увидеть бесчувственного Эрена. Честное слово, это будет легче.       Эрен. Господи, неужели он снова увидит его спустя почти год? Внутри что-то свербило от нездорового предвкушения и мрачного предчувствия. И он точно не может сказать, чего в нём больше. В голове без спроса хозяина вспыхивают закономерные, но абсолютно лишние вопросы. Что придурок делал весь этот год? Выгорело ли что-то с группой? Бросил ли он пить и баловаться марихуаной? Или же подсел на что-то более серьёзное и поэтому и попал в аварию?       Нет-нет-нет. Стоп. Срать. Ему срать на это всё.       Ривай трясёт головой и останавливается у белоснежной двери, табличка на которой носит фамилию искомого человека. На короткий стук раздаётся уверенное:       — Войдите.       Доктор Джефферсон оказывается высоким брюнетом со скучным невыразительным лицом, единственной примечательной деталью которого являются ярко-голубые глаза.       — Мистер Аккерман, я полагаю? — приподнимаясь и протягивая широкую теплую ладонь для рукопожатия, говорит он. — Очень рад, что вы всё-таки приехали.       — Я всерьёз забеспокоился, что вы вышлите за мной парочку мощных санитаров, — с вежливой улыбкой, отвечает на приветствие Ривай.       — Я думаю, мы можем сразу пройти в палату к мистеру Йегеру, — едва заметно ухмыляясь сарказму собеседника и обходя стол, начинает врач. — Он вот-вот придёт в себя, и я хотел бы, чтобы мы были в этот момент рядом.       — Да, конечно, — без особого энтузиазма соглашается Аккерман.       Впрочем, он ведь здесь именно для этого. Быстрее начнут, быстрее закончат.       — Не хотите узнать, что с ним произошло? — интересуется Джефферсон, когда они пересекают длинный коридор, огибая медсестер, редких посетителей, колясочников и других обитателей больницы.       — Если только вам правда хочется рассказать…       — Вечером из-за высокой влажности поднялся туман, — мастерски игнорируя более чем очевидное равнодушие Ривая, рассказывает доктор. — Видимость на трассе здорово снизилась. Патрульные сказали, что за несколько часов случилось больше пяти аварий. Но такая серьезная — только одна. Мистер Йегер превысил допустимую на том участке при подобных погодных условиях скорость почти в два раза. И, — он делает паузу, подходя к двойным дверям с мутным стеклом, и прикладывает пластиковый пропуск к квадратному считывателю с левой стороны, — здесь до конца не ясно, уснул ли он, потерял сознание или управление, но машина на полной скорости свернула с трассы и улетела в крутой овраг. Несколько раз перевернулась, сплюснувшись как банка от газировки, — оборачивается на Аккермана и добавляет: — Спасателям даже пришлось его вырезать. Это просто чудо, что он отделался так легко. В крови был обнаружен убойный коктейль из расширителей сознания, впрочем, ничего серьезного. Так что, от ломки организм страдать не будет. Но прав его лишат определенно.       — Он и в трезвом виде водил как Даниэль Моралес, — пожимает плечами Ривай и, заметив недоумение на лице Джефферсона, поясняет: — Это главный герой французских фильмов «Такси».       — О, — неожиданно вполне добродушно улыбается доктор, — а я никогда не знал, как его зовут. Вы очень наблюдательны.       — Работа обязывает, — отвечает Аккерман и благодарит возникшую перед ними белую дверь в одиночную палату, как прекрасную возможность прекратить бессмысленный разговор.       Благодарит он, правда, мельком и условно, ибо вид человека, лежащего на просторной койке, заставляет глупо и испуганно замереть в проёме, словно олень в лучах фар неожиданно выехавшей из-за поворота фуры. Деликатное покашливание Джефферсона и вопросительный взгляд находящейся в палате медсестры выводят из оцепенения, понуждая пройти вперед и, остановившись практически у самой постели, посмотреть на человека, когда-то занимавшего огромную часть его жизни.       Первое, что он видит, это татуировка в виде плетенного кольца на безымянном пальце. Он невольно поглаживает то же самое место на собственной руке, чувствуя небольшой шрам от некачественно сведенного рисунка. Глупость.       Второе, за что цепляется взгляд, это волосы. Всё-таки отрастил себе патлы. Как Ривай и предрекал, выглядит это по-бабски — слишком шелковистые, блестящие, вкупе с тонкими чертами лица, создают образ невероятно женственный. Ну да ладно. Его это не волнует больше.       И только теперь Аккерман обращает внимание на множество ссадин, порезов, лиловых разводов синяков. Левая рука забинтована и зафиксирована в согнутом положении — наверное, перелом. Лоб обмотан толстым слоем бинтов, один глаз заплыл, на носу белый пластик фиксатора, губы разбиты и намазаны чем-то вроде зелёнки. Писаный красавец, не иначе.       Ривай пытается найти внутри себя хотя бы каплю сочувствия, но с небольшой толикой стыда понимает, что скорее раздражен. Йегер сам довел себя до такой ситуации. За неполных два года превратился в торчка, что и за руль садится в невменяемом состоянии. Откуда и куда он вообще ехал по загородной трассе так поздно ночью? Идиот. Эрен всё такой же идиот, просирающий свою жизнь, и Аккерману его не жаль.       Больше нет.       — Он проснется с минуты на минуту, — поглядев на наручные часы, говорит миловидная медсестра, что-то подкручивая на стойке с капельницей. — Лекарство должно подействовать.       — Мне, — неуверенно начинает Ривай, с невольной опаской глядя на Эрена и практически умоляя его поспать подольше, — мне нужно будет что-то ему сказать?       — Давайте сначала дадим ему слово, — понимая его растерянность, поясняет Джефферсон. — Посмотрим, в каком он состоянии, хорошо?       Аккерман не успевает согласиться, отвлекаясь на тихий шорох с постели. Йегер морщит лицо, видимо, от боли и коротко облизывает губы.       — Дайте ему воды, — приглушенно говорит врач, и медсестра тут же наливает стакан из стоящего на прикроватной тумбочке кувшина.       Осторожно приподняв Эрена под голову, девушка помогает ему сделать пару глотков, а затем так же аккуратно опускает обратно на подушку. Ривай, наблюдая за всем этим, понимает, что незаметно для самого себя задержал дыхание.       Он чувствует, как бешено колотится сердце, напуганное, мечущееся, а ладони покрываются противной липкостью нервного пота. Аккерман смотрит на Йегера, вяло скользящего по собственному телу здоровой рукой, и мысленно просит не открывать глаза.       Нет, чёрт, только не сейчас. Не готов. Ещё не готов. Он не готов снова увидеть эту «колдовскую зелень», «болотный морок», «крылья ирландских фей» и всю прочую чушь, которую успел разглядеть в глазах Эрена за шесть лет совместной жизни.       Он ведь похоронил, отпустил, забыл. Так почему внутри сейчас взрывается Везувий, топя раскаленной лавой боли его личную Помпею, наивно пребывавшую в покое и неведении. Да, он был наивен, слишком наивен, решив, что Йегер и вся их поистине сумасшедшая история любви уже в прошлом.       Эрен снова морщится, несколько раз причмокивает, сглатывая, а затем медленно пытается открыть здоровый глаз. Получается у него спустя долгих минуты три-четыре, а Риваю кажется, что он уже вечность стоит у постели своего бывшего, от души хохоча над чувством юмора Вселенной. Да… у постели поломанного Йегера оказался именно он, а не сестра, тот ублюдок с дешевым мелированием или ещё кто из тощих нариков, что стали лучшими друзьями горе-звезды за последние годы.       Это и правда жутко смешно.       — Где я? — хрипло, но достаточно уверено спрашивает Эрен, и его голос кубиком льда скатывается по позвоночнику Аккермана, заставляя невольно вздрогнуть.       Заставляя невольно вспомнить. Вспомнить, как этот голос твердил о серьёзности своих чувств, стеснительно, но настойчиво зовя на свидания. Как шептал о любви, перемежаясь сладкими стонами и громкими вскриками. Как просил прощения, срываясь от слёз и судорожных всхлипов.       «Нет, — жмурится Ривай, тряся головой, — нет!»       Это сильнее его, это слишком, это…       — Ривай? — в голосе столько облегчения, что Аккерман боится закричать.       «Не смей! Не смей произносить мое имя таким голосом! Таким радостным голосом! Таким полным любви и нежности! Нет, не смей, не смей!»       — Ривай, что случилось? Почему я… в больнице?       Аккерман, всё также не открывая глаз, сжимает челюсть, с трудом удерживая все те мерзости, что рвутся наружу. О, как же хочется сказать ему, что он допрыгался. Опустился на самое дно! Снюхался, спился, скатился! Как же хочется делать ему больно! Снова и снова, безудержно и злорадно мстя за всю ту дикую боль, что прошла через сердце Ривая.       Но он молчит, напоминая себе, что всё уже в прошлом. Он смирился, свыкся, отпустил. Это всё неважно, и не к чему вспоминать всё то дерьмо. Особенно сейчас.       Аккерман открывает глаза и, не глядя на Эрена, сухо отвечает:       — Ты попал в аварию. Серьёзную. Врачи говорят, что в крови был коктейльчик похлеще, чем у последнего танцора на рейве. Но жить будешь, и никаких частей тела не терял, — на секунду задумавшись, он переводит взгляд на Джефферсона и уточняет: — Не терял ведь?       — Что? Постойте. К-какой ещё коктейльчик? — в голосе такое неподдельное недоумение, что Ривай даже готов поверить в неосведомленность.       Почти.       — Высокое содержание алкоголя, что-то вроде оксибутирата натрия, амфетамин, — просматривая записи, деловито отвечает медсестра. — Возможно что-то ещё, нужны дополнительные…       — Чего?! — Эрен даже подскакивает на кровати, и лишь профессионально перехвативший его Джефферсон удерживает активного пациента на месте. — Что вы несёте? Я вообще не пью! И уж тем более ничего не употребляю! Ривай, скажи им!       Аккерман, с нарочитым вниманием разглядывая противоположную стену, слегка пожимает плечами:       — Ну откуда мне знать, Йегер? Может, сейчас уже и не пьешь, но полтора года назад заливал ты, как не в себя. И какую только дрянь не пробовал, к тому же, как видишь, анализ крови говорит против…       — Да вы что, с ума сошли все?! — Эрен кричит так громко, что Ривай всё-таки оборачивается к нему и… замирает.       Да, длинные волосы, осунувшиеся и слегка заострившиеся черты лица, перекошенного сейчас от боли, говорят о том времени, что они провели порознь. Но взгляд… взгляд этот, выжженный на подкорке, как будто бы и не изменился вовсе. Такой же открытый, настойчивый, чистый. И нет в нем той странной усталости, замкнутости, вины, что успела пропитать насквозь в последние месяцы их отношений. Аккерман не может отделаться от ощущения, что смотрит на него Эрен из прошлого. Тот самый Эрен, с которым он просыпался и засыпал каждый день на протяжении шести лет. Это бред чистой воды. Точно бред, но…       — Ривай! Скажи им, что я ничего не принимал, — чуть ли не приказывает Йегер, смотря на Аккермана так прямо, требовательно, словно… словно имеет на это право.       Что за хрень?       — Мы ведь были вместе вчера, ходили… — сдаваясь настойчивости медперсонала, Эрен садится обратно и хмурится, будто вспоминая. — Ходили… в кино? Нет или… В боулинг с Микасой! Да? Да! Точно! В боулинг с Микой! Она получила это бабло на учебу, и позвала отметить. И я ничего не пил, ты же знаешь, ну?!       Аккерман слушает и не понимает. Нет, он прекрасно помнит тот день, о котором ведет речь Йегер, но… Но это ведь было больше двух лет назад.       — Эрен, послушай, — делая небольшой шаг вперед, спокойно начинает Ривай, собирая всё своё терпение в кулак, — вчера мы с тобой не виделись. Как и позавчера, и множество дней до этого…       — Что? — снова хмурится Йегер, смотря на Аккермана одним глазом, как на сумасшедшего. — Ты что, решил поржать надо мной? Реально думаешь, что это сейчас в тему?!       — Эрен! Это ты, кажется, решил меня выбесить, разыгрывая дурака, — невольно сжимая кулаки, говорит Аккерман. — Я целый год ничего о тебе не слышал, и был этому рад! Так что, давай, заканчивай этот сраный цирк, и будем прощаться…       — Год? В смысле год не слышал?! — Йегер снова приподнимается на здоровой руке, вызывая недовольство на лице медсестры. — И что значит… «был рад»?       — Твою мать, Эрен, не тупи, — всё-таки выйдя из себя, огрызается Ривай. — Мы с тобой давно…       — Мистер Аккерман, — неожиданно вмешивается Джефферсон, — вы не могли бы выйти на какое-то время? Мне нужно задать мистеру Йегеру несколько вопросов.       Ривай переводит взгляд с сурового лица доктора на полу-недоуменное полу-раздраженное — Эрена и, коротко кивнув, выходит за дверь.       Вот же сучонок! Вывел его всё-таки! А как играет, как играет! С невеселой усмешкой Аккерман подмечает, что врать Йегер научился прекрасно.       Хочется выть. Хочется рвать и метать, ведь обида, давно осевшая мутным илом на дне души, снова поднимается густым водоворотом, взбудораженная встречей с Эреном.       «— Мистер Аккерман, спорим, что я посмотрю «Наполеона» не пропустив ни кадра?       — А как же туалет? Думаешь, вытерпишь девять часов? Не смеши меня.       — А на что мне, по-вашему, пустая бутылка?       — Ты просто отвратителен, Йегер… И что я получу, в случае выигрыша в этом сомнительном состязании?       — Ну… я перестану ждать вас после занятий! Но, если выиграю я, то вы исполните моё желание, мистер Аккерман…»       — Мистер Аккерман? — вырывает из воспоминаний голос Джефферсона, и Ривай, подняв голову, вопросительно вскидывает брови. — У меня не очень хорошие новости.       — О, торчок окончательно двинулся от наркоты? — откидываясь на неудобную спинку металлического кресла, равнодушно спрашивает Аккерман.       — Не совсем, — никак не реагируя на грубые высказывания, отзывается доктор, но в лице его появляется что-то непонятное, вроде… сожаления? — У него частичная амнезия…       — Ч-что? — невольно сипит Ривай, чувствуя, как сердце летит вниз со скоростью оборвавшегося лифта. — Вы серьёзно?       — Как я понял, задав пару вопросов, он ничего не помнит из последних двух лет своей жизни. Для него сейчас — февраль две тысячи пятого года. Скажите, вы знаете, когда он начал выпивать и употреблять наркотики?       — Летом две тысячи пятого, — на автомате отвечает Аккерман, глядя в никуда.       Услышанное кажется дурацкой шуткой, неудачным розыгрышем, он всё ждёт, когда из-за угла покажутся Ханджи с Эрвином и громко посмеются над его наивностью. Но минуты безжалостно топчутся одна за другой и замерший напротив Джефферсон не давит глупую улыбочку с присказкой «ох, ладно, вы меня раскусили!».       — Кто вы для него? — неожиданно спрашивает доктор, и Ривай больше не видит смысла отмалчиваться и врать.       — Мы были довольно близки в течение шести лет. Жили вместе, — каждое слово скребет горло, выворачивает душу, оседает послевкусием топкой горечи на языке. — Полтора года назад мы расстались. Какое-то время Эрен пытался всё вернуть, но потом сдался, и почти год я вообще не имел ни малейшего представления о том, где он и как живет…       — Как я понимаю, — после небольшой паузы говорит Джефферсон, — сейчас он уверен, что вы по-прежнему вместе.       — И что, — поднимая рассеянный взгляд на доктора и недоуменно пожимая плечами, — что я должен делать?       — Я не могу решить за вас, — честно отвечает врач. — Прошу лишь повременить немного и не обрушивать правду на голову мистера Йегера хотя бы ближайшие пару дней. Он сейчас отключился — видимо, сказалось перевозбуждение. Какое-то время его лучше не волновать подобными новостями.       — То есть, я должен сделать вид, что мы всё ещё пара? — неверяще уточняет Аккерман.       — Прошу вас ради мистера Йегера, но не как вашего бывшего, а как пациента с серьёзной травмой, — он смотрит на часы, а затем, кивнув Риваю, добавляет: — Побудьте немного здесь, подумайте. Позвоните кому-то, кому доверяете, посоветуйтесь. Я подойду чуть позднее, и вы скажите мне, что решили. От этого, во многом, будут зависеть и наши дальнейшие действия.       — Хорошо, — только и может сказать Аккерман в ответ.       Он смотрит вслед удаляющемуся по коридору врачу, а затем переводит взгляд на белую дверь, за которой прячутся демоны его прошлого.       «— Но если выиграю я, то вы исполните моё желание, мистер Аккерман…       — И что я должен буду сделать? Поставить автомат за семестр? Залезть на парту и покукарекать?       — Нет, боже, что за отсталые взгляды? Вы… вы позовете меня на свидание…»       Ривай тяжело вздыхает и прячет лицо в ладонях, абсолютно не понимая, как вести себя и что делать дальше.       «Чёрт, Эрен… Никогда не думал, что придётся бросать тебя снова». _______________________________________________________ [1] Цитата из фильма «Человек с бульвара Капуцинов» А. Суриковой (1987 г.)