Reboot

      — Это просто жесть какая-то, — затянувшись, вместе с дымом выдыхает Ханджи. — Просто, жесть…       — Господи, Очкастая, — раздраженно перебивает Ривай, потирая воспаленные усталостью глаза, — если ты ещё раз это повторишь, я уже всерьёз начну жалеть, что позвонил тебе, а не Эрвину.       — Лучше радуйся, коротышка, ведь он бы тебе точно треснул!       — Ну, а что я мог сделать? — вперившись требовательным взглядом в лицо подруги, спрашивает Аккерман. — Уехать и… бросить его в таком состоянии?       Голова пухнет и по-настоящему болит от роя мыслей, жужжащего, мечущегося по черепной коробке, лишая покоя и душевного равновесия. Утром после разговора с Эреном Ривай около часа просидел напротив палаты, пытаясь принять верное решение. Всё его нутро отчаянно умоляло бросить это дерьмо и свалить домой, забыв этот день как страшный сон.       Но Аккерман по сути был человеком неплохим. Да, со своими тараканами, тяжелым характером, в какой-то степени жестким и бескомпромиссным, но неплохим. И оставить Йегера в таком состоянии он просто не мог. И сейчас совсем не имело значения всё их сложное прошлое.       Поэтому, когда Джефферсон вернулся к Аккерману за ответом, тот сообщил, что останется на несколько дней и сделает всё, что в его силах, для помощи врачам и Эрену на первых этапах реабилитации. Доктор его поблагодарил и посоветовал гостиницу, недорогую и удобную, специально построенную для посетителей больницы.       Ривай, решив, что к новому разговору с бывшим пока не готов, вышел на улицу и замер, внимательно уставившись на телефон. Кому звонить?       Первым вариантом был Эрвин, но Аккерман был практически уверен, что друг покроет его таким отборным матом, что их из жалости разъединит оператор. Ривай и сам прекрасно знал, что поступает опрометчиво, что каким-то невероятным чудом входит в ту же реку во второй раз, наступает на любимые грабли, устраивает никому не нужный перезапуск франшизы и так далее и тому подобное.       Но по совести он поступал правильно. И это было важнее. Однако, во избежание очередной нудной лекции, всё же набрал номер Ханджи, которая, конечно, тоже за словом в карман не лезла, но, обладая более сострадательной натурой, если и не поддержит, то хотя бы не осудит.       Зоэ, услышав невероятный рассказ Аккермана, долго молчала, отчего он несколько раз отнимал трубку от лица, пытаясь убедиться, что звонок не прервался. А затем выдала долгую, сумбурную речь в духе «да какого хера вообще происходит?». Повозмущавшись ещё какое-то время, Ханджи всё же успокоилась и, изредка приговаривая ей лично выдуманные ругательства, послушно составила список всего, что нужно было привезти попавшему в переплёт другу. Благо запасные ключи были вверены ей много лет назад для таких вот крайне редких экстренных случаев.       — Эрен сам довел себя до нынешнего состояния, — не очень уверено, но настойчиво, словно убеждая и себя тоже, отвечает Зоэ. — И ты уже полтора года как ему ничем не обязан. Пусть о нем заботятся его друзья, сестра… Где она, кстати? Удалось связаться?       — Да, она позвонила около часа назад, — отвернувшись в сторону больницы, хорошо видной с их лавочки в небольшом парке неподалеку, начинает Ривай. — Прилетит только через две недели. Раньше её не отпускают, говорят, не кровный родственник, так что… А эта работа ей очень дорога. Она даже, — хмыкает, но совсем не весело, — предложила мне денег, чтобы я присмотрел за Эреном до её приезда.       — Серьёзно? — брови Ханджи ползут вверх от удивления. — Она за кого тебя принимает?!       — За жутко злющего бывшего? Последний раз мы с ней виделись в больнице, когда я уехал на конференцию, оставив Эрена на неё, а в итоге — забрал его с отделения после чистки. Я тогда был весьма красноречив, — пожимает плечами Аккерман. Взъерошив волосы пятерней, неопределенно дергает плечами: — Не знаю, Ханджи, всё сложно. С одной стороны, я понимаю, что абсолютно свободен в принятии решения. И никто меня не осудит и не обвинит. Но, с другой… он ведь не помнит, представляешь? Не помнит этого…       — Вообще ничего? — делая очередную затяжку, уточняет Зоэ.       — Какими-то эпизодами. Непонятно, — снова трёт глаза Ривай, подавляя зевок. — У него в голове винегрет из двух последних лет. Он не помнит, что Микаса уже уехала, но при этом знает, о чем фильм «Альфа Дог». Не помнит, почему переехал на съёмную квартиру, но в курсе, что Пэрис арестовали за вождение в нетрезвом состоянии…       — Кого? — недоумевает Ханджи, не донеся сигарету до губ.       — Ой, не спрашивай, сам не понял. Медсестра сказала, что это какая-то очередная знаменитость, — отмахивается Аккерман. — Это вроде как-то связано с эмоциональной нагрузкой событий. Короче, я в растерянности. Не знаю, как с ним говорить. Как вообще себя вести? То есть, — он потерянно разводит руками, с искренним непониманием глядя на подругу, — если он захочет поцеловать или обнять меня? Или спросит чего? Что… что мне делать-то тогда? Я… просто не знаю.       — Ты уже говорил с ним? — потушив сигарету и кивнув в сторону больницы, проходит вперёд Зоэ.       — Нет. После того, как Эрен пришёл в себя где-то часа через три-четыре, Джефферсон немного поболтал с ним, потом рассказал мне в общих чертах, что происходит, и попросил записать всё, что я знаю о последних двух годах жизни Йегера. Он вернулся к нему с записями, а я, — Ривай слегка хмурится, увидев пыль на кромке левой штанины, — я ушел к тебе.       — Да уж, Аккерман, у тебя всё, как в кино, — невесело посмеиваясь, резюмирует Ханджи. — А я уж думала, что с Эреном все кончено.       — Знаешь, — тихо начинает Ривай, поравнявшись с подругой, — где-то год назад, когда он пришёл к моему дому, как потом оказалось, в последний раз, он сказал, что… что-то из серии, что мы связаны с ним. На всю жизнь. И никогда друг друга не отпустим. Тогда я просто выставил его. Но сейчас…       — А вдруг он притворяется? — предполагает Зоэ, остановившись у крыльца больницы. — Увидел тебя и решил использовать этот шанс, закосить под дурачка, мол, я — не я, и лошадь не моя, м?       — Я бы тоже так подумал, если бы не видел его взгляд, — после небольшой паузы отвечает Аккерман. — Даже когда он начал врать мне по поводу выпивки и наркотиков, в его глазах всегда можно было разглядеть выражение вины и стыда. Он врал, но никогда не умел делать это хорошо. Сейчас — всё иначе.       Ханджи лишь слегка кивает головой в ответ.       — Ты всё-таки остаёшься?       — На несколько дней, да… Наверное, — неуверенно пожимая плечами, говорит Ривай. — Я позвонил в университет, они ждут меня в следующий четверг. Да, и спасибо, что привезла вещи.       — Пустяки, — Зоэ приближается, крепко обнимая друга. — Звони в любое время и… И, чёрт, прошу, коротышка, не влипни в это дерьмо снова. Я… просто не хочу видеть тебя таким же разбитым, как тогда. Ты ведь знаешь, мы очень за тебя переживаем.       — Спасибо, Ханджи, — отвечая на объятия, искренне благодарит Аккерман.       Подруга отстраняется, дарит неуверенную улыбку и направляется к своей машине на парковке. А Ривай, проводив отъезжающий «форд» взглядом, шагает в сторону отеля через дорогу от больницы. Нужно принять душ и переодеться.       И перестать думать об Эрене так много.       Утром, после звонка Ханджи, Ривай решил скоротать время в ожидании её приезда и устроить поздний завтрак в каком-нибудь кафетерии или ресторане. Однако оказавшаяся поблизости столовая аппетита не возбуждала. Нет, к пище он был нетребователен, абсолютно спокойно переваривая и простую кашу, и вычурное блюдо, но к чистоте запросы были значительно выше, а потому липкие скатерти и заветренные салаты под витриной в засохших мыльных разводах поставили решительный крест на данном заведении. Таким образом, поиск сносного места затянулся, приведя Аккермана почти на окраину этого городка, где обнаружился странно неуместный, но при этом на удивление чистый и располагающий к трапезе мексиканский бар с неплохим разнообразием на кухне.       Заказав фасолевый суп с чили и энчиладу, Ривай удобнее откинулся на небольшом диванчике и оглядел скромное, но при этом не создающее впечатления тесноты и загроможденности помещение. На стенах висели картины, маски, какие-то расписанные черепа, разноцветные бусы, непонятные амулеты, видимо, определенным образом связанные с мексиканской культурой, в которой Аккерман разбирался весьма посредственно и в основном благодаря голливудскому кинематографу, всегда романтизирующему действительность. Официанты и бармен за высокой стойкой из темного дерева тоже, на вкус Ривая, выглядели вполне себе по-мексикански. Гостей они приветствовали звучным «Ола!», а их естественному смуглому цвету кожи бледный Аккерман практически завидовал. У него самого были две стадии загара — легкое, пунцовое «blue rare» и практические багровое «well done».       Его рассеянный взгляд зацепился за спину молодого парня, сидящего на высоком табурете у барной стойки. Ничего необычного, легкая сутулость, выпирающие сквозь тонкую ткань футболки лопатки, небрежный хвостик на затылке и потертые кеды, но образ этот бессовестно вызвал закономерные ассоциации из далекого прошлого. Да, было вполне логично вспомнить тот день, и Ривай безвольно поддался, порядком вымотавшись от пережитого стресса.       Уже почти девять лет назад они с Ханджи и Эрвином отправились в Мексику, чтобы весело и пьяно провести уикенд и отпраздновать защиту аспирантской Зоэ. Рвануть решили в Канкун, где собиралась куча молодежи, к которой друзья, топчущиеся на пороге в тридцать лет, себя относили. Они устроили забег по барам, неспешно разогреваясь и повышая количество алкоголя. Пиво и сырные начос в «Лос Акрос», крепкий, настоящий мичелада в «Лас де Гуанатос», заедаемый торта ахогада, карибское севиче[1] вместе с мексиканским пивом в «Ла Плейита»… Ривай потерял счет и запутался в названиях к тому моменту, когда встретил его. Это был очередной шумный бар с энергичной, но не бьющей по ушам музыкой и изумительными коктейлями на любой вкус. Аккерман возвращался из уборной и, решив заказать себе ещё один стаканчик, тормознул у барной стойки. Что там просил Эрвин?..       — Мне два двойных виски и…       — И два двойных виски, чтобы запить предыдущие[2], — раздался весёлый голос рядом.       Обернувшись, Ривай натурально охренел, потому что такого красивого, интересного, нетипичного лица не видел никогда. Высокие, ярко выраженные скулы, пухлые, сочные губы, тонкий нос со слегка вздернутым кончиком, необычный разрез глаз, таких больших, как у главной героини аниме, ещё и цвета нереального.       Н е р е а л ь н о г о.       — Это из «Леди исчезает»? — совладав с эмоциями и отпавшей на радость парня напротив челюстью, спросил Ривай, наклоняясь чуть ближе, чтобы перекричать музыку.       От незнакомца пахло необъяснимо вкусно, а на носу и щеках обнаружилась аккуратная россыпь веснушек — личного фетиша Аккермана. Он западал на красавчика просто с катастрофической скоростью, за пару секунд повысив его с незавидного «незнакомец, вставляющий пять копеек, где не просят» до почетного «влажная мечта номер один».       — Да, — широко улыбаясь и выбивая весь воздух из легких Ривая, ответил парень. — Не думал, что кто-то ещё его смотрел.       — Работа обязывает, — ответил Аккерман своей любимой присказкой, будучи не в силах оторвать взгляд или хотя бы отодвинуться на приличное расстояние от живого соблазна.       Но тот и не возражал. Смотрел открыто, прямо, улыбался, рассеянно прокручивая тонкими пальцами трубочку от какого-то вычурного коктейля.       — Если сейчас отведешь меня в свой номер, я процитирую его полностью… — неожиданно взволнованным шёпотом, прямо на ухо, кладя горячую ладонь на грудь Ривая, выпалил парень.       Аккерман, слегка отодвинувшись и заглянув прямо в глаза незнакомца, отчего-то нервно сглотнул и кивнул, беря его за руку и быстро лавируя между танцующей молодежью. Мысль о том, что нужно предупредить друзей, спросить имя парня, или просто хорошенько обдумать взбалмошное и такое нехарактерное для самого себя поведение, даже не возникла в его голове. Ривай мог думать только о слегка влажной ладони, уверенно сжимающей его пальцы, и горячечном шёпоте, настоящим ожогом осевшем у его виска.       В номере было душно, вместо кондиционера имелся лишь вентилятор, лениво гоняющий потоки теплого воздуха по комнате. Оказавшись в замкнутом помещении, они оба как-то стушевались, что на фоне жаркого и откровенного предложения одного и порывистого отчаянного согласия другого выглядело нелепо и даже в некоторой степени смешно. Его молодой спутник неловко попросился в уборную, а Аккерман, оставшись в комнате один, всерьёз подумал о том, что лучше, наверное, отправить красавчика обратно в бар. Пусть попытает удачу с кем-то другим.       Но сама мысль о том, что кто-то посторонний будет гладить эти все ещё слегка угловатые формы, целовать пухлые губы и заглядывать в термоядерного цвета глаза, уколола неожиданно больно, взбудоражив нездорового собственника. Ощущение было странное, неправильное. Какое право он имел на этого шикарного незнакомца? Логичным ответом было — да никакого вообще и думать нечего, но внутри всё отчаянно протестовало против такого расклада, умоляя повременить и посмотреть, что будет дальше. Взгляд сам невольно скользнул на брошенную у входа джинсовку. Аккерман вообще человеком был не любопытным, уважающим личное пространство, но возникшая мысль, что парень мог оказаться несовершеннолетним и этот факт бы разрешил вопрос сегодняшнего вечера на раз-два, сподвигнул, воровато оглядываясь на дверь ванной, взять брошенную куртку и нырнуть в карманы. Нашлись пара лимонных леденцов, ключи от машины и права, любезно сообщившие Риваю, что парню по имени Эрен можно было пить (ну, в пределах Мексики) и, что гораздо важнее, трахаться.       — Нашёл, что искал? — раздалось насмешливое из-за спины, отчего Аккерман, словно пойманный на воровстве карманник, замер и едва не выронил джинсовку вместе с документами.       Хотя, вообще-то, выронил. Обернулся, увидел и выронил. Эрен стоял в дверном проходе, прислонившись плечом к косяку, и на нем не было ничего кроме махрового полотенца, небрежно повязанного непростительно низко. Так низко, что Риваю были хорошо видны выемка пупка, темная дорожка волос и бедренные косточки, аппетитно выступающие сквозь смуглую кожу. Он явно не был спортсменом, но за телом следил, что не могло не радовать профессора Аккермана, привыкшего довольствоваться обществом и «услугами» своих ровесников, нередко весьма посредственной наружности. Намокшие волосы прилипли к шее, очерчивая прямые линии подбородка и открывая вид на красивое лицо. Вид был роскошный и превосходивший все ожидания.       — Нашёл? — повторил вопрос Эрен, приблизившись к кровати и остановившись у её края, спиной к Риваю.       — Да, — хрипло, из-за перехватившего горло возбуждения, ответил Аккерман, жадно пожирая глазами дивные, игривые ямочки на пояснице.       Полотенце неожиданно, но явно намеренно скользнуло вниз, обнажая идеально сложенное молодое тело во всем его великолепии, начиная от упругих половинок и заканчивая стройными крепкими ногами, а тихий голос вполне серьёзно спросил:       — И как? Доволен тем, что увидел?       Все сомнения, рассуждения на тему правильности и неправильности улетели в трубу так же стремительно, как Ривай сократил расстояние, развернул Эрена к себе и, выдохнув нетерпеливое «Да!» и ухватив за затылок, настойчиво притянул слегка заалевшее лицо, срывая первый, умопомрачительно сладкий поцелуй.       Аккерман плохо запомнил ту ночь по позам, локациям, отдельным деталям, но вот ощущения… Ощущения вросли под кожу, отпечатались клеймом, записались на подкорку навсегда. Он помнил, как горячее тело отзывалось на каждое его прикосновение, извивалось, выгибалось, дрожало. Помнил, как менялся голос от тихого шепота до пошлых стонов и несдержанных криков. Помнил, как Эрен перехватил инициативу, оседлал его сверху и двигался так чувственно, плавно, впускал его член так глубоко, сжимал так упоительно и сладко, что Ривай натурально сходил с ума. Ему нравился контраст кожи, особенно заметный в переплетении их пальцев. Нравился вкус пота, проступавшего на спине Эрена и жадно слизываемого им под тихие стоны парня. Нравился запах темных, растрепавшихся волос, в которые Аккерман то и дело зарывался, оттягивал пальцами, направляя и удерживая голову во время лучшего минета в своей жизни.       За ту ночь он кончил трижды, проиграв Эрену на два оргазма. А проснувшись утром, обнаружил, что парня и след простыл. Ни записки, ни визитки, ни оставленного сообщения администратору. Он просто испарился, оставив Ривая с невероятными воспоминаниями о лучшем сексе в его жизни и разборками с друзьями, потерявшими его на всю ночь. Аккерман уговорил себя, что это было на один раз, шикарный уикенд, ни к чему не обязывающая связь, принесшая море удовольствия и не наградившая лишней головной болью. Это должно было успокоить и устроить, но… Ривай соврал бы, если сказал, что не хочет встретиться ещё раз.       Хотя бы раз.       Но желания порой исполняются самым невероятным образом. Аккерман, вернувшись из Мексики и начиная новый учебный год, часто думал о том, что было бы здорово встретить Эрена где-то на улице, или в кафе, или в кино, куда он, в силу профессиональных нужд, заглядывал частенько. Однако он никак не ожидал, что встретит его при знакомстве с новыми третьекурсниками, пришедшими на первую лекцию по истории кинематографа. Ривай привычно называл имена, отмечая в журнале присутствующих и отсутствующих студентов, как вдруг, на автомате произнеся «Эрен Йегер», услышал бодрое и веселое:       — Здесь, мистер Аккерман.       Подняв взгляд, он чудом не распахнул рот и не выпучил глаза от натурального шока. Его прекрасный незнакомец, его лучший любовник сидел во втором ряду и смотрел… Нет, без провокационной наглости, двусмысленной ухмылочки или чего-то похожего. Он смотрел с осторожной улыбкой и, мать его, жарким предвкушением в глазах, а Ривай чувствовал как бесконтрольно крепнет стояк под узкой тканью форменных брюк. Лекцию он отчитал, как в тумане, стараясь не поднимать взгляд и не вставать из-за стола — потом он еще несколько недель потратил на то, чтобы перебить это первое впечатление о себе, как о скучном, хмуром профессоре, не отрывающемся от конспекта и стула.       Эрен по окончании пары со всеми не ушел, подойдя к преподавательскому столу и внимательно вглядываясь в растерянное лицо Аккермана. А затем, слегка склонившись, незаметным со стороны жестом положил поверх документов сложенный вдвое листок и, вежливо попрощавшись, вышел из аудитории. Ривай, схватив записку, ожидал увидеть условия шантажа или что-то из этой серии, но уж точно не ждал выведенного аккуратным почерком:

«Я так и не процитировал «Леди исчезает», а быть в должниках не люблю. Сегодня в девять, у меня».

      И адрес.       Аккерман не знал, что делать. Увидев Эрена среди своих студентов, он решил, что лучший вариант — сделать вид, что ничего не произошло. Ну, подумаешь, с кем не бывает, у всех есть личная жизнь! Да, было здорово, но зачем заострять на этом внимание и придавать лишнее значение, так ведь? Он собирался просто отвести свой курс положенные полгода и попрощаться с этой группой и Йегером вместе с ними.       Но, сжав в руке бумажку с адресом и застыв у своего стола на весь перерыв до следующей лекции, он и представить не мог, что настойчивость и неповторимость Эрена растянут эти полгода на целых шесть лет невероятных, ярких отношений…       Ривай выключает воду и вылезает из душа, обрывая тем самым эти ненужные размышления и воспоминания, второй кожей облепившие его с того момента, как он переступил порог палаты.       Обвязав одно полотенце вокруг бёдер, а вторым промокая волосы, он выходит из ванной и рассеянно осматривается вокруг. В трёхэтажном здании мотеля в приятных пастельных тонах он снял небольшой номер на втором этаже с кондиционером и спутниковым телевидением. Привезенный Зоэ нехитрый багаж Ривай единым скопом пихнул в шкаф, не имея пока что желания разбирать и раскладывать вещи. Голова забита другим и категорически не поддается какому-либо контролю. Хочется злиться, по-настоящему злиться на Эрена, в очередной раз принёсшего хаос в его душу и мысли, но на деле всё выходит иначе.       Как так получается, что со временем помнишь большего хорошего, чем плохого? Ведь на момент расставания с Йегером казалось, что ничего их больше не связывает, что ничего стоящего и не осталось между ними. А тут так не кстати вспоминаются трогательные мелочи, вроде совместных посиделок перед телевизором в растянутой домашней одежде и с огромными мисками пережаренных сырных шариков, долгих прогулок с томными поцелуями, тоннами дурацких сэлфи с его кислой миной и хохочущей физиономией Эрена, умопомрачительного секса на всех поверхностях его квартиры, в примерочных, туалете самолета, заброшенной парковой беседке.       Все эти непрошеные, ноющие где-то в груди воспоминания бередят старые раны, забиваются в лёгкие, мешая дышать полной грудью, и душат. Душат. Душат.       Переодевшись, Аккерман закрывает номер и направляется в больницу. Какая-то его часть отчаянно надеется на то, что Эрен снова будет спать, избавив от необходимости разговора и какого-либо взаимодействия. Но при этом вечно увиливать, оттягивать неизбежное Ривай тоже не хочет.       Он заходит в больницу, кивает уже знакомой медсестре и идёт в сторону кабинета Джефферсона. Чувствуя давление в голове, пытается ослабить боль, слегка массируя пальцами виски. Вчерашние долгие посиделки с друзьями, переваривание ситуации полночи, дорога и стресс с самого утра дают о себе знать. Надо было поспать хотя бы пару часов. Сонливое состояние при общении с Эреном может сыграть с ними злую шутку.       Ривай поднимается на второй этаж и сразу же слышит такой знакомый ему крик, не стертый из памяти даже годом разлуки. На автомате сорвавшись с места, он проворно проскальзывает в открытую специальным пропуском дверь, игнорируя оклик какого-то врача позади себя, и быстро преодолевает расстояние до палаты, невольно нервничая от того, что Эрену делают больно. Орёт он так, словно его, как минимум, режут. Но оказавшись на пороге палаты с распахнутой настежь дверью, Аккерман понимает, что больно скорее делает Йегер. Парень стоит, забившись в угол комнаты, в здоровой руке сжимая увесистый ботинок и диким взглядом осматриваясь вокруг. В кресле, запрокинув голову и прижимая окровавленную ватку к носу, сидит незнакомый Риваю мужчина, в кашемировом костюме и… одном ботинке, а на лице его красуется не хилый отпечаток подошвы. Возле буйного пациента стоят Джефферсон и медсестра, словно бы загоняющие скот пастухи.       У Аккермана от этой картины буквально глаза на лоб лезут.       — Мистер Йегер! — увещевает доктор, в голосе которого сквозит сталь. — Если вы сейчас же не успокоитесь и не вернетесь в постель, мне придется вызвать санитаров и ввести вам успокоительное, чего делать категорически не хотелось бы…       — Идите к чёрту! — злобно огрызается Эрен, на бледном лице которого ярко проступают красные пятна сильного волнения. — И вы, и этот придурок тоже!       — Что здесь происходит?       — Ривай! — Эрен с нескрываемым облегчением протискивается между слегка отступивших врачей и, отбросив своё оружие в сторону, подбегает к нему, крепко обнимая одной рукой. — Боже, как хорошо, что ты пришел!       Аккерман замирает, испытывая странные непонятные ощущения. Что-то давно забытое, навсегда утерянное вяло просыпается внутри. Теплое, уютное, мягкое, но… Тут же возвращается и ощущение гадливости, неприятное послевкусие, что надежно пропитали его воспоминания об их отношениях.       — Эрен, — Ривай аккуратно, но настойчиво отстраняет Йегера от себя, — что ты здесь устроил?       — Это не я! Это, — Эрен оборачивается и окидывает откинувшегося на спинку мужчину тяжелым со смесью страха и злости взглядом, — он! Он говорит какую-то херню, Ривай! Держит меня за идиота…       — Мистер Аккерман, — всё также невозмутимо, словно бы это не он только что устраивал охоту на дикого пациента, приветствует Джефферсон. — Вы… очень вовремя.       — Да? — без особой уверенности переспрашивает Ривай. — Объясните мне, что здесь произошло.       — Этот мужик втирает дичь! — всё также продолжая прижиматься к Аккерману, отвечает Эрен. — Говорит, что сейчас не две тысячи пятый год! Что Микаса уже давно уехала, а я — уволился из фирмы…       — Уволился? — переводя взгляд на врача, уточняет Ривай, для которого эта информация тоже была новой.       — Да, — подаёт сдавленный голос с трудом поднимающийся на ноги мужчина. — После того, как доктор Джефферсон поговорил с мистером Йегером и записал всё, что тот рассказал о себе, мы сделали несколько звонков. В фирме сказали, что он уволился больше, чем полгода назад, — опустив голову и, видимо, убедившись, что кровь остановлена, он протягивает руку и официально, что вкупе с торчащей из носа ваткой выглядит крайне нелепо, представляется: — Мистер Кроули, психотерапевт.       Невысокий, крепко сбитый мужчина, с зализанными черными волосами, жирно блестящими укладочным лаком в свете ламп. Аккерман не успевает ответить на приветствие, рефлекторно перехватывая рванувшего было вперёд Эрена:       — Да что вы несёте?! Я не увольнялся! Я люблю свою работу! Какого чёрта, блять, что за бред?!       — Эрен, Эрен! — зовёт Ривай, слегка потряхивая Йегера, и, когда тот оборачивается, внутренне вздрагивает от дикого страха и отчаяния у него в глазах. — Давай-ка присядем, хорошо? Тебе вообще нельзя так нервничать и дергаться. Ну? Давай, поговорим спокойно, все вместе.       Тот явно хочет возразить, но Аккерман говорит так умиротворяюще, уверенно, и это, как и прежде, безотказно действует на Эрена, приглушая его гнев. Он кивает, нахмурившись, проходит к кровати и, присев, поднимает на Кроули взгляд, полный замешательства:       — Простите. Я… не знаю…       — Всё в порядке, — достаточно бодро для наливающегося синевой фингала под глазом отмахивается психотерапевт, проворно натягивая утерянный ботинок. — Бывало и хуже, поверьте мне. Я прекрасно понимаю ваше… возмущение.       — Но я не понимаю! — с каким-то отчаянием в голосе заявляет Эрен, рассеяно наблюдая, как медсестра прикрепляет капельницу к катетеру в его руке. Переведя потерянный взгляд на Ривая, он спрашивает: — Я что, сошёл с ума? Сначала делаю что-то, а потом не помню об этом?       Аккерман коротко выдыхает. Да, Эрену не позавидуешь сейчас. Не помнить часть своей жизни — ощущение наверняка странное и пугающее.       — Всё не совсем так, — тоном воспитателя детского сада начинает Кроули. — В этой аварии вы получили довольно серьёзную травму головы. Мозг человека устроен просто невероятным образом, а потому последствия такого сильного механического воздействия никогда не возможно предугадать и предвидеть в полной мере, а потому…       — Блять, простите, конечно, но вы не могли бы покороче объяснить, что там с моей башкой? — раздраженно обрывает Йегер, и Ривай мысленно с ним соглашается, также сильно ненавидя размазывание соплей и долгие прелюдии.       — У вас частичная амнезия, — слегка нахмурившись от такого грубого обращения, отвечает Кроули. — И сейчас на дворе апрель две тысячи седьмого, а вам — двадцать восемь лет.       — Что? — после небольшой паузы спрашивает Эрен, а затем, переведя этот свой любимый, буквально ставящий на колени, требовательный взгляд на Аккермана: — Он, что, серьёзно?       — Да, — кивает Ривай, — мне жаль.       Йегер пораженно молчит, слегка приоткрыв рот и вообще не смотря больше ни на кого. Лицо у него прям по-детски растерянное, здоровый глаз затягивается пеленой истерических слёз, а свободная рука нервно сжимает простынь.       — И, чёрт… И что я ещё забыл? — поднимая взгляд на психотерапевта, спрашивает Эрен. — То есть… п-почему, почему я уволился?! Я ведь люблю свою работу. Очень!       — Мы, к сожалению, не знаем, — разводит руками Кроули. — Вы не сообщили начальнику причины, просто написали по собственному — и всё.       Аккерман недовольно поджимает губы. Ну, удивляться тут нечему. Йегер катился на дно долго и с завидным упорством. Внутри вскормленное недосыпом и усталостью глухо ворчит раздражение. Идиот. Ему ведь двадцать восемь лет! На что он просрал добрую половину жизни? К чему пришёл?       Ривай на какое-то время отвлекается от беседы, слишком глубоко уйдя в невесёлые размышления о бездарно потраченной молодости бывшим, а затем, снова подключившись, слышит как Кроули рассказывает Эрену о важных мировых событиях прошедших двух лет, до которых абсолютно подавленному Йегеру нет никакого дела. Что за специалист, блин?       — Микаса приедет через две недели, — прерывает Аккерман бессмысленную болтовню психотерапевта. — Она поможет тебе вспомнить больше.       — Да, — рассеянно кивает Эрен, а затем, протерев лицо рукой, словно бы снимая эту самую потерянность, поворачивается к Джефферсону: — А мой отец? Вы с ним связались? Он в курсе, где я?       Ривай чувствует резкий, сильный удар под дых. Нет, смерть мистера Йегера почти двухлетней давности не стала его личной трагедией. Гриша практически не общался с ними, так и не смирившись с нетрадиционной ориентацией сына. Аккермана он и вовсе первые годы считал совратителем и старым извращенцем. Да, конечно, примерно за год до его преждевременной кончины им всё-таки удалось наладить контакт, они даже вместе отпраздновали Рождество, сходили на пару игр Янкиз, созванивались два-три раза в неделю, но близким человеком, семьей Йегер-старший для него так и не стал.       Но Аккерман прекрасно помнит, как захлебывающаяся слезами Микаса позвонила ему, так как Эрен, как обычно забросивший куда-то свою мобилу, не отвечал, а страшные новости ждать не хотели. Помнит, как нерешительно зашёл в гостиную, где это лохматое чудовище в футболке и боксерах, забравшись с ногами на диван и набивая рот луковыми кольцами, смотрело «Шоу Бенни Хилла» и заразительно хохотало. Помнит, как подняв глаза на показавшегося в проёме Ривая, он широко улыбнулся, а затем, внимательно обведя взглядом лицо любовника, слегка нахмурился и спросил: «В чём дело?».       И Ривай никогда, никогда не сможет забыть этого вопля боли, этих злых слёз, этой паники, того, как Йегер наспех одевался, путая стороны одежды, не попадая в штанины и рукава, истошно матерясь и расшвыривая всё вокруг. Не сможет забыть, как осел на пол, обхватывая себя руками и протяжно воя, отчего Аккерман и сам едва не заплакал, молча сев рядом и с силой прижимая потерянного Эрена к себе.       У вселенной определенно «прекрасное» чувство юмора.       — Отец? — недоуменно спрашивает Джефферсон, переводя взгляд на Ривая. — Вы ведь…       — Вы не могли бы оставить нас вдвоём? — перебивает Аккерман, припечатывая взглядом.       Врачи переглядываются и, кивнув медсестре, покидают палату под недоуменный взгляд Эрена. Последним выходит Джефферсон, и Ривай, попросив Йегера подождать его пару секунд, присоединяется к доктору в коридоре, получая тихий вопрос:       — Отец умер не так давно?       — Да, как раз около двух лет назад.       — Уверены, что хотите сообщить ему сами? — на всякий случай уточняет Джефферсон.       — Нет, — честно отвечает Ривай, но тут же добавляет: — но, думаю, так будет правильно.       — Ситуация… Что ж, постарайтесь поделикатнее, он нестабилен, — добавляет врач, пряча руки в карманы халата.       — О, не волнуйтесь, — с тонкой нотой злого сарказма отвечает Аккерман, берясь за ручку двери, — я это уже делал однажды.       Теперь они в палате одни, и Ривай еле удерживается от мрачной насмешки над чувством дежа вю, ещё никогда не ощущавшимся настолько полно и глубоко. Он устало вздыхает, подходит ближе, садится с выжидательно молчащим Йегером рядом и берёт его за руку. Рассеянно посмотрев на поцарапанную ладонь, на истончившиеся пальцы, Аккерман поднимает лицо, встречаясь с Эреном взглядами.       — Чёрт, я не знаю, как это тебе сказать, — произносит тихо, невесело ухмыляясь. — В прошлый раз у меня вроде вышло не очень.       — В прошлый раз? — немного сипло переспрашивает Йегер, и пальцы его нервно подрагивают от волнения.       — Да, я уже говорил тебе об этом, и никогда не думал, что мне придется это повторить, — Ривай сжимает ладонь Эрена сильнее и, стойко встретив его взгляд, говорит на одном дыхании: — Твой отец умер. Почти два года назад. Его сбил какой-то пьяный водитель на перекрестке, когда он переходил дорогу. Он погиб на месте сразу после удара, не дождавшись скорой.       Йегер смотрит на него, широко распахнув здоровый глаз, а по щекам медленно скатываются крупные слёзы. Он ничего не говорит, не двигается с места, не заходится в истерике. Только прозрачные капли тихо скользят по слегка бледной от болезни коже, наверняка пощипывая в многочисленных царапинах.       — Мне жаль, Эрен, — добавляет Аккерман, и в словах его нет ни капли лжи. — Твой отец был сложным человеком, но хорошим.       — Ясно, — сдавленно говорит Йегер, слегка отворачиваясь и утирая лицо жесткой поверхностью гипса на запястье. Молчит какое-то время, а затем хрипло, словно желая перевести тему, спрашивает: — И… как я справился в прошлый раз?       — Неплохо, учитывая всю ситуацию, — отвечает Ривай, замечая при этом, что всё ещё держит Эрена за руку.       Он пытается ненавязчиво вытянуть пальцы из крепкого захвата, но Йегер, заметив это, недоуменно хмурится, настойчиво удерживая.       — Эй, что такое? Почему ты… — он внезапно замолкает, вперившись взглядом в их переплетенные пальцы, и Аккерман понимает, в чем дело, лишь спустя пару мгновений: — Где… где татуировка? — довольно резко дернув руку и подняв лицо, на котором теперь легко читается настоящая паника, Эрен недоуменно покачивает головой: — Что это значит, Ривай? Это ведь… это знак нашей любви. Почему ты свёл её?!       Да… у вселенной просто невероятное чувство юмора. ____________________________________________________ [1] Энчилада, мичелада, торта ахогада, карибское севиче — это все название различных мексиканских вкусняшек. [2] Цитата из фильма А. Хичкока «Леди исчезает» (1938 г.).