Reboot

      — Мистер Аккерман!       Ривай поднимает голову, отрываясь от чтения довольно посредственной статьи очередного кинокритика, и видит направляющуюся к нему Габи Браун. Она старается пересечь расстояние между ними аккуратно и без столкновений, ловко лавируя между остальными посетителями студенческого кафетерия, но некоторые из них слишком не спешат сторониться, отчего Габи приходится быть чуть более напористой и чуть менее деликатной.       — Ух! Ну и толпа! — пробившись к его столу и бросив предупреждающий взгляд какому-то возмутившемуся было парню за своей спиной, говорит Габи. — Доброе утро, мистер Аккерман! Вы не против, если я присяду? Нужно обсудить итоговый проект…       — Да, конечно, — придвигая к себе поднос с пустым пластиковым контейнером из-под греческого салата (если не считать четыре отвергнутые маслины) и стаканом чёрного чая, опустевшим наполовину, кивает Ривай. — Я и сам собирался связаться с тобой на днях.       И это правда. Помимо дипломной работы, связанной непосредственно с выбранной специальностью, каждый студент под руководством любого из профессоров их университета должен был за время своего обучения выполнить проект, связанный с предметом выбранного наставника. В этом году Аккермана в качестве своего наставника выбрали три студента. Первый — выпускник Порко Галлиард, с которым они решили писать о советском киноавангарде двадцатых-тридцатых годов, освещая ведущее значение монтажа в выбранных фильмах. Сколько писем Риваю пришлось написать в архивы России, сражаясь с гугл-переводчиком и взрывным характером своего нетерпеливого студента, чтобы раздобыть материалы по работам Эйзенштейна, Дзиги Вертова и Александра Довженко[1], знают только небеса. Но оно того стоило — Аккерман по-настоящему гордится, что его фамилия будет упомянута в этом проекте, ведь Порко, несмотря на кричащий образ разбитного подростка, вложился всеми силами и душой, максимально серьёзно подойдя к этому исследованию.       Оставшиеся двое, второкурсники, — Фалько, который ещё окончательно не выбрал тему (но Ривай практически уверен, что проект, так или иначе, будет связан с «Французской синематикой» и, возможно, делом Ланглуа[2]), и Габи.       И именно Габи стала для него той самой студенткой, ради которой и стоило идти в преподаватели почти пятнадцать лет назад. Ривай всегда отрицал концепцию любимчиков, журил коллег за подобные слабости, считая такую избирательность крайней степенью непрофессионализма, но… и его крепость пала.       Габи буквально с самой первой пары покорила его своей любовью, своей практически фанатичной одержимостью кинематографом. Её увлеченность так сильно напоминала Риваю его собственную страсть. Страсть, захватившую его ещё маленьким мальчиком шести лет, когда, попав в кинотеатр с подачи выпившего лишку дяди, он посмотрел «Таксиста»[3] и понял, что пропал.       Габи не пропустила ни одного похода в «Амаркорд». Более того, всегда просила держать её в курсе насчет походов в кинотеатр с остальными группами Аккермана, если из-за расходящегося расписания их вели на другие фильмы.       Габи поглощала кино с невероятной жадностью и завидной скоростью. Пересмотрев за несколько месяцев все фильмы из их учебной программы, в том числе и из раздела дополнительных материалов, она каждую неделю приходила к Риваю за рекомендациями. Ей всегда было мало. Ей хотелось увидеть больше.       Ривай знает, что Габи после университета собирается всерьёз заняться режиссурой документальных фильмов. При этом она не собиралась снимать нудные, годящиеся только для трансляции в послеполуденные часы фильмы об особенностях ловли тунца и истории вязального клуба в одном из пригородов, нет. Габи собирается снимать документалки о меньшинствах и маргиналах, о диаспорах и своеобразных гетто в нынешней Америке. Она уже показывала Риваю свои фотографии бездомных людей, снятые во время летней поездки в Лос-Анджелес. Снимки были хлёсткими, жесткими, а истории, которые рассказывала Габи странно серьёзным, таким не похожим на её вечную захлебывающуюся болтливость голосом, пробирали до костей и навевали бессонницу.       Её дипломная работа обещает стать лучшей за долгие годы существования их университета.       Ривай видит в Габи невероятный потенциал настоящего творца. Редкий дар особого виденья, способного вычленить кадр в, казалось бы, совершенно пресной обыденности окружающего мира.       — Купить тебе что-нибудь? — спрашивает Ривай, убирая в портфель журнал с так и не дочитанной статьёй.       — Нет, у меня всё с собой! — сев напротив и широко улыбнувшись, говорит Габи и, поставив рюкзак на колени, вытаскивает большой прямоугольный ланч-бокс. — Я, кажется, придумала тему…       — Уже? — особо не удивившись, уточняет Аккерман. От ещё одного уточняющего вопроса его отвлекает крышка контейнера: — Где ты взяла наклейки с «Робокопом» и «Безумным Максом»? Да и ещё в таком прекрасном состоянии.       — О, это папа для меня сделал у себя на работе, в типографии, — с любовью погладив яркие картинки, отвечает Габи. Переведя взгляд на Ривая и заговорщически улыбнувшись, она чуть тише спрашивает: — Хотите, я и для вас попрошу?       Ривай, не изменившись в лице, но приложив просто титанические усилия, безжалостно душит встрепенувшегося киношного гика внутри себя:       — Нет, спасибо.       — Зря-зря, — прекрасно зная страсти Ривая по кинематографу, притворно-сочувственно тянет Габи. — Представляю, как хороши были бы наклейки с «Бегущим по лезвию». Рой под дождём или, например, Рейчел в клубах сигаретного дыма…       — Тема, Браун, тема, — прерывает Ривай, усмехаясь и качая головой её бессовестности. — Что ты там придумала?       — Сначала хотела найти что-то близкое к теме моего диплома, но… — вытащив большую, потрепанную тетрадь и бросив рюкзак под ноги, начинает Габи. — Потом подумала, что не хочу растаскивать работу на куски. Кстати, о кусках, угощайтесь, мистер Аккерман.       Она двигает вперёд ланч-бокс, одновременно открывая крышку и демонстрируя нарезанные соломкой морковку и сельдерей, какой-то соус в отдельном лоточке и…       — Это фрикадельки? — недоуменно хмурится Ривай.       — Нет, это фалафель, — улыбнувшись, отвечает Габи. — Попробуйте, это очень вкусно!       Аккерман вообще-то не любит рисковать. Особенно в еде, где ошибка, в лучшем случае, будет стоит испорченного настроения и аппетита, а в худшем — несварения желудка и ночи в страстных объятиях с унитазом. Именно поэтому его «пищевая» жизнь вообще довольно пресная и скучная, благодаря заведенному порядку и любви к контролю. Но…       Габи время от времени напоминает ему другого человека. Человека, показавшего, что не нужно заранее отвергать все новое.       Взяв со своего подноса вилку, Ривай осторожно цепляет один из шариков.       — Макните в тхину, — советует Габи, тут же окуная палочку морковки в густой соус. — Не пожалеете, обещаю.       Ривай думает пару мгновений, сосредотачиваясь на приятном аромате и аппетитном виде предложенных угощений, и решает рискнуть. В крайнем случае, занятия у него сегодня уже закончились, и пережить последствия гастрономических приключений он сможет у себя дома.       Откусив и тщательно переживав кусок, Ривай смотрит на Габи и с лёгкой улыбкой согласно кивает:       — Действительно вкусно. Соус с орехами?       — Да, это паста из молотого кунжута, — подтверждает Габи, громко хрустя сельдереем. — Моя мама в последнее время увлекается национальной кухней. Мы что только ни успели попробовать за этот месяц!       — Если дойдет дело до тайской стряпни — ко мне даже не подходи, — с напускной суровостью предупреждает Ривай, на что Габи только фыркает, прикрывая набитый рот ладонью. — Как подготовка к экзаменам?       — О, всё в порядке! Мы с Фалько поспорили, мол, у кого оценки будут хуже, тот оплачивает все аттракционы для другого на Четвёртое июля, — Габи ухмыляется и добавляет: — А я, знаете, ну очень люблю «Свободное падение».       Ривай мысленно качает головой подобной сомнительной мотивации, но вслух ничего не говорит. Габи прекрасно знает, что ей нужно. А некоторые экзамены у них — откровенное надругательство над самим понятием образования.       — Ну так, что насчёт темы?       — М-м! Да, сейчас, — снова прикрывая рот рукой и быстро дожевывая кусок фалафеля, бормочет она, а затем, наскоро вытерев руки и взяв отложенную на край стола тетрадь, говорит: — Меня безумно впечатлила «Европа, Европа», ну, помните, я ходила с другой группой…       — Да, это хороший фильм, — согласно кивает Ривай, откладывая вилку и вытирая рот.       — Он шикарный! — наверняка неосознанно повышает голос Габи, и на лице её легко читается настоящий восторг. — Я пересмотрела его трижды!       — Киноманьяк, — хмыкает Аккерман, делая глоток уже окончательно остывшего чая. — И ты хочешь написать о нём?       — Нет, то есть, не совсем, — открывая тетрадь на странице с какими-то пометками, отзывается Габи. — Я на днях просмотрела фильмографию Холланд, ну, просто по описаниям сюжета пробежалась — летом посмотрю их все. И я заметила, что она несколько раз снимала биографические картины.       — Да, — подтверждает Ривай, выуживая из головы нужную информацию, — та же «Европа, Европа» про Соломона Переля в гитлерюгенде…       — «Убить священника» про ксёндза Ежи Попелушко, — торопливо подхватывает Габи, почти не отрываясь от своих записей. — И вот совсем недавний фильм, «Девушка, похожая на меня».       — Это про трансгендерную женщину? Гвен… — Ривай слегка хмурится, вспоминая фамилию. — Гвен Араухо?       — Да-да! — кивает Габи. — Я почитала, там вроде идут две сюжетные линии.       — Да, так и есть. Жизнь Гвен и сцены суда над её убийцами.       — Круто! — восхищается Габи и тут же, слегка покраснев, торопливо добавляет: — Ну, в смысле не сам сюжет, я просто обожаю такие фишки…       — Я понял, успокойся, — усмехается Ривай. — А разве у Холланд больше нет биографических фильмов? Что-то про Бетховена…       — Есть, — доставая из рюкзака бутылку с водой, соглашается Габи. — И ещё про Рэмбо и Верлена…       — Да, точно. И их ты брать не хочешь, потому что…       — Они не затрагивают чего-то острого социального, понимаете? — слегка подаваясь вперёд и складывая руки на тетради, начинает Габи. — «Европа, Европа» о самоидентификации. Да, на примере биографии еврея в годы Холокоста, но в своем интервью Холланд говорила, что она и сама долгое время, пока работала в Германии, Франции, Штатах, не могла понять, кто она. Что она до сих пор пытается это выяснить. Это, как мне кажется, очень актуальный вопрос для мигрантов сегодня. Вопрос ассимиляции и желания сохранить собственное «я».       — Согласен, — кивает Ривай, абсолютно искренне восхищаясь подобным глубоким анализом и обдуманным выводом. — Так, «Убить священника» про политику и переломный момент в истории страны.       — Да! Про борьбу с режимом, про свободу наций, про борьбу за права, — перечисляет Габи, активно жестикулируя и едва не снося со стола все свои вещи. — Тоже в тренде, в общем! Ну и «Девушка, похожая на меня». Сами понимаете.       — Да, он ещё и новый, — соглашается Аккерман, примерно прикидывая, какие статьи и книги ему сегодня нужно будет скинуть Габи.       — Поэтому я думаю, что сосредоточиться можно только на этих трёх картинах. Вы согласны? — Габи выжидательно смотрит на него, и Ривай кивает, предвкушая ещё один успешный проект под его началом.       Возможно, он даже получит премию.       — Хорошо, — складывая руки в замок на столе и внутренне усмехаясь тому, как Габи вся обращается в слух, говорит Ривай. — Сегодня я скину тебе пару текстов про особенности биографических фильмов, их историю и так далее. На выходных я пересмотрю все три фильма сам. А ты, пожалуйста, к вечеру воскресенья напиши мне краткий анализ одного или двух фильмов. Помимо того, что ты сказала сегодня, отметь композицию, особенности монтажа и построения кадра. Актерский состав. Хорошо?       — Да, — торопливо кивает Габи, наверняка уже мысленно начиная писать анализ затёртой до дыр «Европы, Европы». — Спасибо, мистер Аккерман.       — Пока что я ничем тебе не помог, — отвечает Ривай, поднимаясь и перекидывая использованные салфетки на свой поднос. — Кстати, в пятницу пойдешь с другой группой в «Амаркорд»? Мы собираемся смотреть «Кристину"[4].       Габи странно меняется в лице, словно бы пойманный на списывании студент, а затем как-то неуверенно говорит:       — Вы разве не знаете, мистер Аккерман?       — Что? — спрашивает Ривай, чувствуя, как внутри растет странное, иррациональное беспокойство.       — «Амаркорд» закрывают, — с сочувствием говорит Габи, поджимая губы и неловко вертя в руке вилку.       — Что? — спустя небольшую паузу только и может выдавить Ривай, отказываясь воспринимать одну-единственную возможную трактовку сказанного.       — «Амаркорд», сэр, его закрывают, — повторяет Габи. — В понедельник повесили объявление на входной двери…       Габи продолжает что-то говорить, но Ривай уже не слышит. Схватив свои вещи, он чуть ли не бежит к выходу из столовой:       — Габи, отнеси, пожалуйста, мой поднос!       — Мистер Аккерман!       Но Ривай не останавливается. Ему плевать, что студенты и преподаватели провожают его откровенно недоуменными взглядами, плевать на охранника, который морщится на неосторожно брошенные ключи и кривую от спешки подпись. Риваю плевать на бибикающие машины, пытающиеся выехать с университетской парковки.       Ривай прыгает в собственный автомобиль и с противным визгом покрышек срывается с места.       «Амаркорд» закрывают. «Амаркорд»! Кинотеатр, где он посмотрел свой первый фильм в компании Кенни. Кинотеатр, где знал количество и расположение рядов и мест настолько хорошо, что мог найти нужное кресло наощупь. Тот кинотеатр, где он прятался, отдыхая от всех их многочисленных родственников, живущих в одном доме. Где прятался, ввязавшись в драку и не желая приходить с подбитым глазом к больной матери.       Сколько фильмов он посмотрел там? Сколько раз подходил к кассе, отдавая все выданные ему на завтраки деньги, смятые бумажки и затертые монеты, за возможность прикоснуться к волшебству кинематографа? Сколько раз ходил туда со студентами, приводя их словно бы к себе домой, — так спокойной и уютно чувствовал он себя в этом месте.       «Амаркорд» и правда был его домом. Местом, где он пережил свое ужасно бедное и невзрачное детство, местом, где с трудом и болью принял смерть своей несчастной матери, местом, куда отправился, бросив пить после кончины Кенни. Местом, куда возвращался снова и снова, залечивая огромную, ноющую рану после разрыва с Эреном…       Эрен. Ривай рвано вздыхает, вспоминая, сколько раз они были там вместе! Их долгие и глубокие поцелуи на задних рядах, крепко переплетенные пальцы на подлокотнике, приглушенный смех, забавные комментарии, хранимые в коробке из-под обуви на память билеты. До сих пор хранимые.       «Спроси меня ещё раз…»       Ривай просто отказывается верить в происходящие.       Он паркует машину у входа в кинотеатр и торопливо выбирается наружу. То, что Габи не ошиблась, понятно сразу — с окон сняты все афиши, стеклянные двери со старомодными хромовыми ручками открыты нараспашку и из них выносят обернутую пленкой технику и мебель.       Дерьмо, дерьмо!       Ривай знает, прекрасно понимает, что бессилен, что он ничего не может сделать — ни выкупить кинотеатр, ни привязать себя цепями ко входу, устраивая протестную голодовку, — но и просто смотреть на то, как его дом, место тысячи самых ценных, самых дорогих и важных для него воспоминаний равнодушно уничтожают ничего не знающие о его жизни люди, он не может тоже.       Ривай заходит внутрь, огибая двоих носильщиков с какими-то громоздкими, грубо сколоченными ящиками, и оглядывается по сторонам. Опустевшее фойе, лишившееся тёмно-бордовых диванчиков, аппарата для попкорна и даже небольшой будки билетера, выглядит обворованным и голым. Господи, куда же теперь пойдет работать Старый Эрл, продававший билеты Риваю с семьдесят шестого года?!       Аккерман смотрит вокруг с отчаянием, неверяще покачивая головой и шумно дыша.       Это просто… невероятно.       — Сэр, сюда нельзя посторонним, — доносится голос сзади, и, обернувшись, Ривай видит высокого мужчину в тёмно-синем припорошенном побелкой свитере и потертых джинсах.       — Почему кинотеатр закрывают? — требовательно, словно бы имея право на немедленный и честный ответ, спрашивает Ривай.       — Э, — теряется мужчина, несколько раз неловко хлопая снятыми рабочими перчатками по бедру, — а вы вообще кто?       — Какая разница, кто я? — кипятится Ривай, прекрасно осознавая, что ведет себя по-идиотски, но при этом просто не имея сил взять себя в руки. — Почему закрывают кинотеатр? Не окупается? Но тут каждую пятницу не менее половины зала! Как-то же держался последние лет пять…       — Послушайте, сэр, — терпеливо, но явно раздражаясь от незваного и откровенно истеричного визитёра, начинает было мужчина, но его прерывает удивленный голос от дверей:       — Ривай?       Аккерман оборачивается… и тупо смотрит на входящего внутрь Эрена. На Эрена с рабочими перчатками на руках.       Они не виделись с того самого дня, когда Риваю пришлось совершить крайне болезненное и абсолютно безрадостное путешествие в собственное прошлое. Когда это было? Месяц назад? Полтора? Ривай не помнит. Но при этом прекрасно помнит, как из-за той встречи в его жизни произошли внезапные и довольно внушительные изменения, хотя давно казалось, что подобных сюжетных поворотов для него больше не припасено.       Во-первых, он расстался с Итаном. Он просто не мог больше продолжать эти, пусть и приятные, но абсолютно пустые отношения. Это было нечестно, несправедливо по отношению к ним обоим. Да, он не любил Итана, но уважал его и был благодарен за все приятные моменты совместного времяпрепровождения. И потому желал ему только самого лучшего.       А отношения с ним, Риваем, застрявшим в прошлом, не имеющим ни сил, ни желания для выстраивания чего-то большего и значимого, едва ли было для Итана лучшим.       Поэтому, спокойно поговорив и искренне пожелав друг другу удачи, они окончательно расстались, не испытывая ничего, кроме, пожалуй, вполне себе понятной печали. Всё-таки в их возрасте заканчивать что-либо, меняя какую-никакую стабильность на абсолютную неизвестность, было сложнее.       Но Ривай прекрасно понимал, что их история с Итаном дошла до логического финала. До окончательного и бесповоротного, где любое продолжение было бы лишь издевательством над ними обоими. И об этом Риваю совершенно отчетливо говорило то самое «во-вторых».       Ривай понял, что чувства к Эрену никуда не ушли. Это открытие било набатом в тяжелой от постоянных, громких мыслей голове, и жгло, адски жгло уставшее, измученное сердце. Ривай не знал, не мог понять, как его любовь пережила всё это? Как уцелела в отраве из боли, страха и тоски? Как смогла преодолеть время и расстояние? Да, его чувства поблекли, отошли на второй план, затерялись среди бытовой суеты, рабочей рутины, приятной нежности временных отношений и тепла дружеских встреч.       Но не исчезли.       И та страсть, что вспыхнула в нём внезапно, в одно мгновение, заставляя целовать и обнимать Йегера, заставляя жадно вжиматься в него всем телом, хотеть его до безумия, вытащила на поверхность всё то, что, казалось бы, осталось там, далеко позади, надёжно погребенное под обломками самой красивой и яркой любовной истории в жизни Аккермана.       Ривай все ещё любит Эрена. И это знание не делает его жизнь ни на капельку легче.       После того разговора Ривай боялся, что Эрен сорвется. Что эти воспоминания, пусть и полученные через рассказ другого человека, снова начнут толкать его в сторону пропасти, с края которой он уже сорвался однажды. Ривай переживал так сильно, что в один день просто не смог справиться с собственным волнением и позвонил Микасе. Игнорируя удивление в её голосе, быстро и прямо спросил, в порядке ли Эрен, и, услышав утвердительный ответ, бросил трубку, не прощаясь и не желая слышать ничего сверх этого.       Но вот Эрен стоит перед ним. Стоит, как ни в чем не бывало. И выглядит он прекрасно. Лучше, чем когда они виделись в последний раз и, чёрт, даже лучше, чем когда они встречались. Он ведь стал старше, из черт лица и линий фигуры окончательно ушло все угловатое и подростковое. Подтянутое тело с широким разворотом плеч, более спокойный взгляд, легкая щетина на подбородке. Волосы отросли сильнее и теперь собраны в небольшой пучок на затылке.       И Ривай вскользь думает о том, что ему всё-таки идёт.       Созерцание Эрена и в целом общая внезапность, абсолютная невероятность этой встречи выбивают из колеи, и на несколько мгновений Аккерман даже забывает, зачем и куда он собственно говоря пришёл. Но взгляд его цепляет рабочие перчатки на руках Эрена.       «Амаркорд» закрывают. Блять. Точно.       — Ты здесь… работаешь? — уточняет Ривай, игнорируя недоуменные взгляды в свою сторону.       — Эм, да, я помогаю с перевозкой, — отвечает Эрен, явно переживая внутри похожую сумятицу. — Ты… что ты здесь…       — Почему кинотеатр закрывают?       Ривай не знает, да и насрать ему, что именно написано на его лице сейчас или насколько жалко звучит его голос, но в глазах Эрена внезапно появляются сочувствие и досада. Он поворачивается к своему коллеге и с немного неловкой улыбкой говорит:       — Это мой… друг. Он преподаватель в школе кинематографии, часто водил сюда студентов. Я ему все объясню сам, хорошо?       Мужчина снова смотрит на Ривая, и из взгляда его постепенно уходит явная враждебность:       — Да, окей. Только не слишком задерживайся, мы должны управиться до шести.       Эрен кивает, провожая выходящего из кинотеатра коллегу взглядом, и снова поворачивается к Риваю:       — Может, хочешь зайти в зал?       Аккерман, ждавший немедленных и подробных объяснений, на секунду теряется. Хочется наехать на Йегера по старой памяти за неуместные и глупые предложения, но… Но потом Ривай понимает, что, что бы он сейчас ни услышал и ни сказал в ответ, ничего уже не изменится. «Амаркорд» уже закрыт.       Так почему бы не посмотреть на зал на прощание?       — Да, хочу.       Эрен, понимающе улыбнувшись, идёт вперёд, и Ривай следует за ним.       — Так ты… — неловко начинает Аккерман, поднимаясь по ступенькам. — Ты устроился в службу транспортировки?       — Нет, — с лёгким смешком отзывается Эрен, перешагивая какие-то толстые провода, — я работаю в новом «Доме Кино».       — У японского сада?       — Да, там. Устроился киномехаником вообще-то, — толкая тяжёлые двойные двери, говорит Эрен, — но у них там сейчас с персоналом всё очень туго, поэтому я…       — И швец, и жнец, и на дуде игрец, — рассеянно отзывается Ривай.       Зал оказывается практически нетронутым — лишь не хватает двух передних рядов кресел. Эрен останавливается у самого входа, словно бы желая предоставить внезапному визитёру больше пространства.       Ривай проходит вперёд, растерянно оглядываясь по сторонам. Всё осталось практически таким же, как он и помнил. Как он и видел на протяжении тридцати лет. Аккерман медленно обводит это небольшое, плохо проветриваемое помещение взглядом, но не знает, что он хочет, что он может здесь увидеть? Ведь воспоминания хранились не в тёмно-бордовых креслах с продавленными сиденьями, не в грязновато-белом полотне с крохотной, много лет назад замеченной Риваем дыркой в нижнем правом углу, не в квадратном окошке под потолком, откуда частенько доносился кашель и ругательства старого киномеханика.       Воспоминания были в его, Ривая, голове. Надёжно спрятанные и бережно хранимые. Здесь же не было ничего, никого, кроме них с Эреном.       — Твоё любимое место, — Ривай оборачивается и видит улыбающегося Йегера, усевшегося на последний ряд и показывающего на соседнее кресло с цифрой 9 на боковой стороне. — Присядешь напоследок?       Ривай отчетливо понимает, что это идея плохая. Откровенно дерьмовая, если на то пошло. Но он стоит в зале закрывающегося кинотеатра вместе со своим бывшим, потерявшим память об их расставании. Его жизнь и так давно вышла из-под контроля.       Он садится рядом с Эреном, удобнее откидывается на спинку и смотрит вперёд на голую белизну экрана. Минуты идут, но… свет не гаснет, а полотно не заполняется строками вступительных титров.       Волшебство в этом месте иссякло.       — Забавно, но со студентами ты всегда сидел ближе, ряду на третьем, — внезапно тихо говорит Эрен. — И только со мной на последнем… — повернувшись, Ривай видит хитрую, самодовольную улыбку. — С чего бы это…       — Не льсти себе, Йегер, — отзывается он, видя, как в глазах напротив загораются огоньки веселья, — я садился здесь и один.       — Интересно, для чего? — даже не скрывая усмешки.       — Оставь свои грязные мыслишки при себе, — отвечает Ривай, снова отворачиваясь к экрану. — Я сюда всегда приходил для дела.       — Да-да, я помню, какой ты был деловой…       Ривай никак не реагирует несколько мгновений, а затем фыркает, тихо посмеиваясь. Бросив взгляд на Эрена, он видит, что и тот с трудом удерживается от смеха.       Господи боже, они что, флиртуют?       Ривай качает головой этой запутанной, странной жизни, что никак не хочет приходить в норму, подкидывая ему одно испытание за другим. Чем и где он так провинился?       — Ты помнишь «Мечтателей» Бертолуччи? — прикрыв глаза, спрашивает Ривай.       — Переводишь тему?       — Помнишь или нет?       — Да помню, конечно, — судя по шороху, поворачиваясь к экрану, отзывается Эрен. А затем, внезапно хохотнув, добавляет: — Блин, помнишь, когда мы пришли на премьеру, какой-то пьяный мужик свистел на каждой сцене с голой Евой Грин?       — Точно, — усмехается Ривай. Помолчав пару мгновений, он продолжает: — Там была сцена, когда они сидят в кинотеатре. И во внутреннем монологе Мэттью что-то вроде: «Мы занимали место в первом ряду, чтобы увидеть изображение первыми. Свежие кадры…» [5]       — Да, помню.       — У меня всё наоборот. Приходя в кинотеатр и садясь на последний ряд, я хочу… я хочу получить всё. Время от времени я отвлекаюсь от экрана и смотрю на зрителей, — Ривай говорит медленно, крепче сомкнув веки и представляя себе заполненный, тёмный кинозал. — Я смотрю, кто из них зевает, сидит в телефоне, разговаривает с соседом, ест. Кто, наоборот, не может оторваться от происходящего на экране, приоткрыв рот, подавшись вперёд всем телом. И изображение, прокатываясь по всем рядам и достигая последнего, достигая того места, где сижу я, приходит ко мне полным. Я словно бы смотрю этот фильм их глазами, — он поворачивает голову слегка влево, словно бы глядя на определенное кресло: — Глазами вон того лысоватого мужчины в клетчатой рубашке, который хмурится на каждую шутку о политике. Глазами вон тех двух подружек, которые проболтали полфильма, получив замечания от всех своих соседей. Я словно бы успел посмотреть этот фильм десятки раз за один сеанс, получив абсолютно разные, порой противоречивые впечатления. И все их реакции, негативные, позитивные и нейтральные, делают эту картину совершенно другим произведением, — Ривай замолкает на какое-то время, а затем, открыв глаза, добавляет: — Поэтому я и студентов сажаю на последний ряд, а сам ухожу вперёд, чтобы их не смущать.       — Никогда не думал об этом, — тихо говорит Эрен.       Ривай поворачивается, слегка улыбаясь задумчивому выражению лица Йегера, а затем, поймав его взгляд, тяжело вздыхает:       — Даже не верится, что «Амаркорд» закрывают. В чём причина?       — Ну, про финансовую ситуацию ты и сам в курсе, — начинает Эрен, слегка выпрямляясь в кресле. — Я даже практически уверен, что это твои походы со студентами помогли ему продержаться так долго. Но месяц назад они не смогли заплатить по счетам. Налоговая служба взволновалась, подсуетилась и… сюда пришла проверка пожарной безопасности.       — Вот же срань, — качая головой, тянет Ривай. — Я говорил Эрлу, что когда-нибудь им влетит за захламлённые лестницы чёрного входа и пустой баллон огнетушителя.       — Да, косяки нашли, — соглашается Эрен, но в глазах его читается сомнение, — но мне кажется, что всё это было сделано специально. Им впервые отказали в отсрочке платежа, впервые приняли такие строгие меры. Поговаривают, что здесь просто хотят открыть какое-то «рыбное», тусовочное место для молодёжи. «Старбакс» какой-нибудь.       — Ну да, куда же мы без кофе, — не скрывая сарказма, заключает Ривай. — Так, а «Дом Кино» здесь что забыл?       — Ну, техника «Амаркорда» всё ещё в отличном состоянии, — со знанием дела говорит Эрен. — Проекторы работают прекрасно, куча хорошего качества бобин. В «Доме Кино» собираются открыть что-то вроде музея и так же проводить показы старых кинолент. Не так часто, как здесь, но всё же…       Ривай качает головой и тихо возражает:       — Это уже совсем не то. Не «Амаркорд».       — Эй, — зовёт Эрен после небольшой паузы и, когда Ривай всё-таки поворачивается к нему, вкрадчиво говорит: — Да, ты прав, это уже не то же самое. Уже никогда не будет, как раньше. Но это ведь не означает, что будет плохо? Ты просто дай шанс себя удивить.       Он слегка улыбается, а затем, резко встрепенувшись и покраснев, видимо, наконец-то поняв, как ужасно двусмысленно звучат эти слова между ними, торопливо поднимается и сбивчиво тараторит:       — Я пойду, Ривай. Работы ещё, ну, сам понимаешь. Ты можешь ещё немного побыть здесь. Только не воруй ничего на память, окей? Ха, да… В общем, увидимся.       Ривай смотрит ему вслед, а затем, откинувшись на кресле, с силой проводит ладонями по лицу. Задерживая дыхание, беря себя в руки.       «Дай шанс себя удивить».       Вот же ж.       Ривай уже удивлен. Удивлен тому, как Эрен смог измениться. Переиграть всё, став тем, кем и должен был быть.       Да, шанс ему выпал, несмотря на пережитые страдания, сказочный. И сейчас Риваю кажется, что тот, другой Эрен, увязший в алкоголе, наркотиках, бессмысленном и откровенно жалком существовании, имевшем только один, уже отыгранный, ужасный финал, попросту никогда и не существовал. Просто не мог существовать.       В это легко, слишком легко поверить.       Ривай опускает взгляд, рассеянно поглаживая пальцем шрам от сведенной татуировки. От «снятого» кольца.       Да, ничто и никогда уже не будет, как раньше, но…       Но. ____________________________________________________ [1] Советский (кино)авангард (школа советского монтажа) — направление в советском кинематографе 20-30х гг., характеризующиеся главенствующим положением монтажа, имеющим наибольшее влияние на эмоциональное восприятие зрителя (перечисленные режиссёры, Эйзенштейн, Вертов и Довженко, были одними из самых ярких представителей этого жанра). [2] Французская синематика — один из самых крупных киноархивов, находящийся в Париже. Дело Ланглуа — увольнение Анри Ланглуа (фактического создателя синематики для сохранения, восстановления и показа широкой публике фильмов прошлого) Министром финансов, что вызвало протесты и создание Комитета защиты для возвращения Ланглуа на должность (эти события упоминаются в фильме Бернардо Бертолуччи «Мечтатели»). [3] «Таксист» — фильм Мартина Скорсезе 1976 года. [4] «Кристина» — фильм Джона Карпентера 1983 года по одноименному роману Стивена Кинга. [5] Полный текст цитаты: «Я был ненасытен. Люди, подобные мне, всегда занимали места в первом ряду кинотеатра. Зачем это было нужно? Наверно, чтобы увидеть изображение первыми. Самые первые свежие кадры, ещё не успевшие достигнуть задних рядов, и вернуться обратно, переходя от зрителя к зрителю, попутно съёжившись до размера почтовой марки и в таком виде возвращаясь в будку киномеханика» («Мечтатели», Бернардо Бертолуччи, 2003).