Reboot

      — Итак, — нажимая на паузу и останавливая воспроизведение выбранного для пары отрывка, оборачивается Аккерман к аудитории, — у кого-нибудь есть предположения, о чём нам говорит вот эта конкретная сцена?       Фильм Вайды, одного из самых знаменитых и плодовитых режиссеров двадцатого века, был задан ребятам на дом[1]. Ривай любил восточно-европейский кинематограф второй половины прошлого столетия за то, в каких условиях он создавался и сколько образов, метафор и карикатур на происходящие в то время события содержал. Картины, снимавшиеся на главных киностудиях, подвергались цензуре похлеще школьных учебников, и любое подозрение на бунт и сатиру могло стоить режиссёру карьеры, а иногда — и свободы. Поэтому некоторые из них, настоящие творцы, не желавшие прогибаться под систему и клепать патриотическую пропаганду, проявляли небывалые чудеса воображения и изобретательности, говоря буквально на эзоповом языке.       Вайда был одним из них.       — Ну… то, что они не выбрались? — неуверенно предполагает одна из самых активных его студенток. — Крах надежд?       — Это прямое чтение образа, — кивает Аккерман. — В канве сюжета, да, это так и есть — решетка в конце тоннеля, по которому пытались сбежать герои, показывает обречённость и безвыходность их положения. Но, если подумать о том, в какое время, кем и где создавался этот фильм… Может, этот образ скажет вам о чем-то ещё?       — Вы же сами говорили, профессор, — с доброй усмешкой говорит коротко бритый парень с последних рядов, — что порой синие занавески — это просто синие занавески, и не нужно копать глубже в поисках Трои…       — Всё верно, говорил, — согласно кивает Аккерман, еле заметно улыбаясь, — но, когда мы говорим о таком режиссере, как Вайда, прямое и плоское чтение образа будет просто наивностью. Ну, давайте, мы же не зря обсуждали с вами «кино морального беспокойства»…[2]       Воцаряется тишина, свидетельствующая о напряжённом размышлении ребят. Они переглядываются, перешёптываются и время от времени бросают взгляд на экран, где прекрасная Стокротка, в исполнении Тересы Ижевской, держится за прутья канализационной решётки и с обреченной пустотой, страшным равнодушием смотрит на такое близкое, но недостижимое спасение. [3]       — Может быть, — неуверенно начинает один из редко подающих голос студентов и тут же слегка тушуется, когда к нему оборачивается Ривай и вся аудитория, — ну… я подумал, что это может быть связано с Красной Армией…       Он начинает что-то невнятно мямлить, а румянец, густо заливающий шею и уши, явно свидетельствует о том, что он вот-вот и замолчит, целиком замкнувшись в себе. Но Аккерман, услышавший то, чего ждал, не позволяет парню засмущаться окончательно:       — Всё верно, — одобрительно кивнув и тем самым стерев пару насмешливых ухмылок в аудитории, одобряет Ривай и шагает ближе к говорящему, — продолжай. Почему, по-твоему, это связано с Красной Армией?       — Ну… на том берегу Вислы стояли советские войска, — чуть увереннее, но всё так же избегая смотреть на кого-либо, кроме профессора, поясняет парень. — И они должны были быть помощниками, освободителями. Но… надежды не оправдались. Коммунисты пришли к власти и не покидали Польшу до конца восьмидесятых. [4]       — Абсолютно точно. И тогда с чем можно сравнить эту решётку? — указывая на застывший кадр, подытоживает Ривай, при этом проходя к столу, на котором загорается голубоватый экран мобильника.       — Что-то вроде поражения свободы? — неловко предполагает кто-то с задних рядов. — Ну, мол, они надеялись, что…       Студент продолжает свои объяснения, но Аккерман, зацепившись взглядом за имя, уже ничего не слышит.       «Микаса Аккерман».       Удержать за зубами звучное и смачное «Блять!» помогают лишь годы преподавательской практики.       Это уже даже не смешно. Это не лезет ни в какие сраные ворота. Честное слово, это выше его сил.       — Мистер Аккерман?       С трудом оторвав взгляд от не собирающего прекращать настойчивое мигание экрана, Ривай оборачивается на окликнувшую его студентку. Они все смотрят на него с каким-то недоумением. Только теперь Аккерман замечает, как сильно стиснуты кулаки, отчего вздувшиеся вены бугристо проступают под кожей. Выражение лица у него, наверняка, соответствующее.       — Прошу прощения, я отвлекся, — беря себя в руки, слегка улыбается Ривай, — кто говорил? Майк? Майк, повтори, пожалуйста, свою мысль…       До конца пары Аккерман несколько раз бросает взгляды в сторону своего стола и почти постоянно видит работающую подсветку. Эта неуёмная женщина точно посадит ему батарейку, если не угомонится.       Ривай старается внимательно, с полной отдачей слушать студентов, делящихся своими впечатлениями по фильму и по стилю Вайды в целом, но мысли его то и дело убегают к звонящей. Почему Микаса звонит ему? Почему так настойчиво? Разве она не должна была уже приехать? Он быстро подсчитывает дни, сопоставляет даты в уме и приходит к выводу, что Микаса должна быть в городе не меньше двух недель как.       Тогда какого хера она звонит ему?!       С сестрой Эрена общение не заладилось с самого начала. Она, как и Йегер-старший, считала, что Ривай их невинную фиалку совратил, сбил с пути истинного и затянул в свои гейские силки каким-то шантажом, а может и новомодным гипнозом. Как объяснил ему Эрен, парни у него были, так, непродолжительные и ничего незначащие связи, но семья об этом не знала. Поэтому появление Аккермана восприняла странно и болезненно. И если у Гриши такое мнение складывалось скорее из-за чувства ответственности за судьбу сына и страха о его будущем, то у Микасы явственно наблюдалась нездоровая привязанность.       Его однофамилица попала в семью Йегеров лет в восемь. Родители погибли в автокатастрофе, оставив девочку совсем одну в этом мире. Гриша знал их семью много лет, являясь заведующим клиники, в которую часто обращались Аккерманы. Ривай не знал всех подробностей, но, так или иначе, Микаса стала приёмной дочерью Гриши и сестрой Эрена (миссис Йегер к тому времени уже умерла).       Микаса была невероятно благодарна своей семье, а к брату, взявшемуся за её адаптацию с бьющим ключом энтузиазмом, прикипела всей душой. Впервые увидев их рядом, Ривай сразу понял, что если бы не голубая аура Эрена, Микаса сделала бы всё, чтобы быть с ним не только в родственном плане. То, как она смотрела на него, как защищала, как потакала капризам и уступала вспыльчивости, никогда не осаждая в ответ и не виня за грубость, всё это говорило о сильной влюблённости, порожденной обстоятельствами знакомства и взрослением вместе.       Эрен, слегка краснея от неловкости, признался Аккерману, что и в их университет поступил просто для того, чтобы сбежать от сестры. Её вечное присутствие рядом, молчаливая навязчивость и нездоровая опека ужасно напрягали и делали их общение сущей пыткой. Микаса, несмотря на привязанность к Эрену, уважала решения и мнение приёмного отца, поэтому настойчивое предложение Гриши об учёбе в медицинском и затем — практике и работе в его клинике приняла без споров и возражений. Йегер-старший, возможно, мечтал о подобной судьбе и для своего сына, но после смерти жены, произошедшей на глазах у шестилетнего Эрена, предпочитал не давить на него, предоставляя определённую свободу действий.       Как бы там ни было, узнав, что Микаса поступила в медицинский, Эрен выбрал диаметрально противоположное направление. И не только специальности, но и самого колледжа, специально найдя кампус на другом конце города, чтобы даже на перерывах не было возможности пересечься.       Учёба немного охладила пыл сестры в отношении Йегера. У неё появились друзья, увлечения, любимая профессия, а затем и парень, с чьего предложения она и переехала на стажировку в Шанхай. Но даже несмотря на это, Ривая она всегда воспринимала в штыки.       Сначала он относился к подобному поведению снисходительно, потом, когда Микаса уехала — и вовсе выдохнул, но… Её неумение осаждать порывы Эрена в какой-то момент жутко выбесили Аккермана. Особенно тогда, когда приехав на Рождественские праздники и выклянчив возможность потусить с братом вдвоём, без Ривая, она допустила его попадание в клинику. Йегер был под завязку накачен алкоголем, травкой и какими-то таблетками, название и происхождение которых ни врачам, ни Аккерману так и не удалось узнать.       Как зол был Ривай, получив звонок из больницы и сорвавшись с конференции, посвященной истории Каннского кинофестиваля. Он летел по трассе, явно превышая и нарушая, но не мог осадить себя, серьёзно переживая за Эрена. Да, он был в бешенстве от подобной выходки, но любовь и жуткий страх за свою пару перевешивали, заставляя гнать и коротко ругаться под нос на любое, даже незначительное препятствие.       Встретив Микасу у палаты Йегера, Ривай, растревоженный долгой и внезапной дорогой и накрученный до предела неведением и бурной фантазией, не смог удержать себя в руках. Он высказал ей всё, что думал, обвинив в халатности, слепой одержимости, не дающей рассуждать здраво и удерживать брата от пагубных решений. Что взбесило больше всего, Микаса не спорила, а лишь, потупив взгляд, согласно кивала, соглашаясь со всеми его обвинениями.       Но сейчас, оглядываясь на всю эту ситуацию, Аккерман спрашивает самого себя, а имел ли он право обвинять её? Имел ли право указывать на ошибки и безответственность?       И он сам, и Гриша, и Микаса, все они были рядом с Эреном… но помог ли кто-то из них ему по-настоящему? Да, он большой мальчик, своя голова на плечах. Но разве, видя, как беспросветно тонет, как путается в собственных решениях, как совершает один неверный выбор за другим, они, любящие близкие, его семья, разве не должны были остановить, встряхнуть, вытащить его из этого болота?       Да, три самых близких человека молча наблюдали падение Эрена. И не важно было, что руководили ими любовь и нежелание причинять лишнюю боль.       Но что сделано, то сделано. Поэтому продолжающиеся до самого конца пары звонки Микасы не вызывают ничего, кроме раздражения и глухой тревоги. Вряд ли она звонит, чтобы справиться о его здоровье или попросить порекомендовать ей фильм на вечер.       — Итак, на этом всё, — выключая проектор и раздвигая жалюзи, бодро говорит Ривай. — В субботу жду вас в кинотеатре. К слову, после Вайды там будут показывать отличный фильм Агнешки Холланд, «Европа, Европа»[5]. Если есть возможность, не планируйте ничего — его стоит увидеть на большом экране. Вы не пожалеете, гарантирую.       Большая часть ребят с энтузиазмом кивают, обещая остаться и на второй сеанс, кто-то бросает шутливое «мистер Аккерман, фильмы давно можно скачать в интернете», а кто-то лишь собирает тетради, мысленно проклиная тот день, когда он поступил в школу кинематографии.       Ривай проходит к столу и, увидев начало очередного, если не ошибается, десятого вызова, отвечает:       — Слушаю.       — Слава Богу! — выдыхает Микаса, явно взволнованная и взвинченная до предела. — Я боялась, что ты так и не ответишь!       — Ближе к делу, — плюхаясь на стул и хмуро глядя на опустевшую аудиторию перед собой, торопит Аккерман.       — Да-да, конечно, — как обычно покладисто соглашается Микаса, — я… чёрт, я знаю, ты наверняка откажешься, но… Мне просто не к кому больше обратиться. У меня не осталось близких друзей и знакомых в Штатах. Мне правда больше некого попросить!       — Всё ещё не подошли к сути вопроса, — прикрывая глаза и устало потирая лоб, замечает Ривай. — И вообще, разве ты не должна была вернуться? Уже недели две как?       — Да, должна была! — с настоящим отчаянием продолжает Микаса, судя по глухому топоту, беспокойно расхаживая туда-обратно. — Но второй кардиолог ушёл на больничный, отделение оставалось практически без рук, и меня попросили задержаться. И я не могла… Я позвонила Эрену, и он сказал, что это не проблема, мол, я могу не спешить. Мы созванивались каждый день, утром и вечером, я специально подлавливала разницу во времени…       — И? — не выдерживает Аккерман затянувшейся паузы.       — Он не отвечает со вчерашнего утра, — голос такой, будто вот-вот зарыдает. — Ни на звонки, ни на смс. В онлайне его тоже не было. И я… я просто не знаю, что думать.       — Что Йегер в своей неподражаемой манере Йегера заныкал куда-то телефон и целый день валяется в кровати, пяля Си-эс-ай? — не скрывая иронии, предполагает Ривай.       — Я не хотела этого говорить… — внезапно как-то совсем тихо и глухо начинает Микаса, отчего Аккерман невольно подбирается, сильнее прижимая трубку к уху. — Обещай мне, что не расскажешь это никому? Ни врачам, ни Эрену. Обещаешь?       — Д-да, — отвечает Ривай и тут же клянёт себя за поспешность. Чёрт, неужели нельзя подумать хоть немного? Но брать слово назад как-то глупо, поэтому он повторяет чуть громче: — Да, обещаю.       — Эта авария… В общем, это не было несчастным случаем, — Микаса шумно сглатывает и добавляет: — Он хотел покончить с собой.       В далёком детстве, играя вместе с Эрвином на площадке, Аккерман хотел провернуть увиденный им в исполнении одного старшеклассника трюк. Забравшись на «рукоход», он устроился на самом краю и, свесив ноги и покрепче перехватив перекладину, на которой сидел, кувыркнулся вниз головой. Он хотел повиснуть, удерживаясь согнутыми в коленях ногами, но переоценил свои силы и рухнул на землю. Весь его пусть и не шибко внушительный, но всё же немалый вес пришёлся на правую руку, принявшую на себя удар. Он явственно помнил это ощущение оледенения. Казалось, будто кто-то сунул его руку в морозильную камеру, и она тут же превратилась в лёд. Любая попытка пошевелить ей оборачивалась дикой болью, отчего на глазах наворачивались слёзы, а губы мелко дрожали, сдерживая жалобные всхлипы.       Сейчас Ривай чувствует нечто похожее. Он словно заледенел весь. Мышцы напряжены, протестующе ноют от такого насилия, но расслабиться не выходит совсем. Несколько мгновений он даже вздохнуть не может, а взгляд широко распахнутых глаз бездумно буравит стул в третьем ряду.       — Почему ты так решила? — насильно разомкнув челюсти, сипло спрашивает Аккерман.       — Через пару дней после аварии я зашла на почту, — как-то потерянно и бесцветно отвечает Микаса, — и в спаме увидела письмо. Там было написано, что… что он устал и больше не может жить. Что он так сильно себя ненавидит, что ему противно смотреть в зеркало. Писал, что ему жаль, что он оказался таким дерьмом. Попросил никого не винить. И простить его, если смогу, — последние слова почти неразборчивы, тонут в тихих, но от того не менее горьких рыданиях.       Горькая усмешка пробегает по губам Ривая. Разбиться на машине. Как патетично. Никакой блевотины, замаранных портков или раздутой водой плоти. Лишь груда искорёженного металла на пустом туманном шоссе. Всё-таки Аккерман сумел привить своим студентам любовь к красивым сценам.       Ривай на секунду отнимает трубку от уха, сжимая телефон в кулаке и прижимая ко лбу. Он крепко-крепко жмурится и безжалостно гасит в себе волну непрошенных эмоций. Но одно чувство подавить никак не выходит.       Вина. Он страшно виноват перед Эреном.       — …просто не понимаю, — доносится до него слегка запальчивое, сумбурное, отчего Аккерман снова прижимает телефон к уху, — почему, почему он так решил? Откуда в нём было столько этой неприязни к себе? Сначала он уволился, потом заперся в доме, почти никуда не выходя и не бывая во вменяемом состоянии. А потом… потом это.       — Почему ты не хочешь рассказать врачам? — серьёзно спрашивает Аккерман, поднимаясь и собирая вещи — он уже понял, с какой именно просьбой ему позвонили.       — Но он ведь не помнит, Ривай! — отчаянно и, пожалуй, впервые на повышенных тонах. — Не помнит, как себя ненавидел, как хотел умереть, понимаешь? Если я скажу врачам, им придется рассказать это ему. А я… я не хочу, чтобы к нему возвращались такие воспоминания!       — Но ты боишься, что он вспомнил сам и решил закончить начатое? — шагая по коридору в сторону выхода, уточняет Аккерман.       — Да, — тут же отвечает Микаса. — Поэтому я… я хотела попросить…       — Я проведаю его, — перебивает Ривай, слыша облегченный выдох собеседницы, — но если он опять попытался что-то с собой сделать — я сдам его врачам.       При любом итоге.       — Хорошо, спасибо! Спасибо, Ривай! — торопливо говорит Микаса. — Пусть Эрен позвонит мне. Ну или… или ты, как что-то станет известно.       — Договорились. Скинь мне адрес, где он живёт сейчас…       Аккерман собирается было спуститься с крыльца, но застывает, услышав:       — Он вернулся на свою старую квартиру.       Дерьмовее расклада и придумать нельзя.

***

      Ривай поворачивает ключ, глуша мотор, и несколько секунд просто смотрит на дом, во дворе которого припарковался. Он не был здесь с того самого дня.       Дня, когда было разбито его сердце.       Они с Эреном ругались редко. Чаще это были несерьёзные стычки, спровоцированные его занудством и йегеровской вспыльчивостью. Мирились они почти сразу, переходя к взаимным полушутливым подколам и, если позволяли время и место, жарким, до седьмого пота примирениям.       Но в тот раз ссора была нешуточная. Они шли к этому взрыву несколько месяцев, невероятно тяжёлых и абсолютно безрадостных. Каждый день начинался с похмельной вони, стонов от головной боли, огрызаний, придирок, хлопанья дверей. Аккерман медленно терял терпение, становясь всё мрачнее. Даже студенты заметили в своём преподавателе тревожные изменения.       Было тошно. Живущий рядом человек опускался на дно, упрямо называя это творческим беспорядком в жизни восходящей звезды. У группы и правда были небольшие успехи, вроде игры на разогреве у какого-то талантливого молодого исполнителя из их города, только-только начинавшего свою карьеру. Но у всех остальных членов их коллектива было что-то помимо музыки. Любимая работа, учёба, курсы, большие планы.       У Эрена не было ничего. Даже должность в престижной компании стала для него скорее неприятным бременем, чем достижением.       Порой возвращаясь домой и видя бесчувственную тушу на диване, в пропахшей алкоголем и травкой футболке, Ривай хотел развернуться и уйти. Уйти навсегда. Казалось, уже ничто не держит, не волнует, не трогает. Были лишь усталость, раздражение, досада из-за утраченного и потерянного.       Но в краткие и от того более ценные моменты просветления, когда Эрен был трезвым, когда готовил для Аккермана ужин и скачивал очередной фильм для совместного просмотра, когда делился (в ту пору крайне редкими) успехами на работе и смешными историями про коллег, когда крепко обнимал, целовал в основание шеи и шептал, что «любит, любит, любит»… Тогда Ривай видел в нём того самого человека, которого сам любил, обожал, хотел… И именно ради этого призрака, почти неуловимого, но такого родного, оставался рядом, наивно веря, что всё ещё наладится.       Ему приходилось много работать. Замещать преподавателей в отпусках, открывать курсы для вольных слушателей. Всё, что зарабатывал Эрен, по-прежнему сливалось в трубу его гедонистического начала, а содержание квартиры, машины, покупка продуктов оставались на Аккермане.       А ещё он пытался бороться. Покупал антидепрессанты, снотворное, витамины и всё то, что прописывал им психотерапевт Эрена. Специалисту тоже платил Ривай, ведь «тебе это надо — ты и плати!». Йегер отказывался признавать собственное поражение. И заявления о необходимости серьёзного лечения даже слушать не хотел.       Ривай закипал, медленно достигая критической отметки. И в тот день, вернувшись домой после восьми часов лекций и семинаров подряд, с кучей писем на электронной почте от студентов, приславших свои эссе и прочие работы, голодный, уставший и злой Аккерман, увидев квартиру (свою квартиру!) грязной, провонявшей, замусоренной, а Йегера — обкуренным и невероятно воодушевленным, бренчавшим на гитаре «новый супер хит», сорвался.       Сорвался так, как не срывался никогда в своей жизни. Он кричал, впервые громко, злобно орал, расшвыривая весь разбросанный Эреном хлам. Ривай оскорблял. Назвал Йегера «неудачником», «инфантильным переростком, заигравшимся в детство», «безответственным лентяем, прикрывающимся старыми травмами»…       «Ты думаешь, у меня нет травм?! — кричал Аккерман, гневно уставившись на притихшего и опешившего Эрена. — Моя мать тоже умерла на моих глазах! Только её не машина сбила, а сожрала болезнь! Она гнила заживо в одной постели со мной! Угасала день ото дня! Потом после её смерти меня забрал дядя, а ты знаешь, какой Кенни фрукт! Но я не сломался, не превратился в размазню, просирающую всю свою жизнь и, — он стиснул было зубы, на секунду попытавшись осадить себя, не дать сказать резкое, но… — И не стал долбанным балластом для своих близких!»       Ривай помнил, как эти слова прошлись пощечиной по лицу Эрена. Зажгли стыдливый румянец на щеках, увлажнили глаза. Йегер даже дернулся назад. А затем, вскочив на ноги и отшвырнув гитару, выбежал в коридор, наспех оделся и покинул квартиру, чуть не сорвав дверь с петель.       Аккерман лишь застыл посередине комнаты, глядя на хаос вокруг и понимая, что только что сделал нечто непоправимое.       Йегер не появлялся пару дней и не отвечал на звонки. Но краткие онлайны показывали, что он жив. Просто не хочет видеть Ривая. И хоть гнев Аккермана был оправдан, он жалел о сказанном, да и в ссоре с Эреном ему быть не нравилось. Поэтому он решил поехать к нему и поговорить. Извиниться и настоять на лечении. Ривай был намерен убедить Йегера лечь в клинику любыми способами.       В тот день он, как и сегодня, вышел из машины и прошёл к парадной. Поднялся на девятый этаж. В тот день, правда, на всю округу вопила музыка, отчего Аккерман удивлялся, как никто из соседей ещё не пришёл или не вызвал копов. В тот день, в отличие от сегодня, Ривай открыл дверь своим ключом, тут же морщась от грохота колонок и едкого запаха травы. Да, он знал, что в отсутствии Эрена, проживающего с Аккерманом, его квартира превратилась в место тусовки группы, и обстановка здесь была соответствующая, но всё же не думал, что жильё пребывает в таком убитом и захламленном состоянии.       Он хотел было уже разуться, но тут одновременно произошли две вещи. Во-первых, опустив взгляд вниз, Ривай увидел чужие ботинки. Чужие мужские ботинки рядом с кедами Эрена. А, во-вторых, он услышал стон. Пошлый, протяжный стон из-за прикрытой в комнату двери.       Так стонут, когда…       Аккерман качает головой, отгоняя воспоминания и звонит в дверь. Ему приходится позвонить ещё три раза, последний из которых выходит особенно нервным и настойчивым, ведь в животе уже крутятся щупальца тревожного предчувствия, но именно в этот момент из квартиры доносится какое-то глухое ворчание, и громкий грохот замка и цепочки предупреждает о необходимости шагнуть назад. Очень вовремя — дверь распахивается широко и резко.       — Ну что надо… — начинает Эрен, но замолкает, удивленно уставившись на своего внезапного гостя. — Р-Ривай? Прости, я был занят, ремонтирую ванную…       Аккерман окидывает взглядом взъерошенную макушку, мятую, но чистую футболку, шорты и… запрещает себе смотреть ниже. Йегер выглядит неопрятным, невыспавшимся, но… вполне здоровым. И, что не может не радовать, трезвым.       — Что у тебя с телефоном? — хмурится Ривай, прибегая к своему преподавательскому тону.       — Ты… ты звонил мне? — поражаясь ещё больше, уточняет Эрен, а Аккерману хочется убиться о стену от нелепости происходящего.       Микаса подложила ему жирную свинью.       — Нет, сестра не может до тебя дозвониться, — обрубает Ривай, продолжая мрачно смотреть на Йегера. — Ты напугал её.       — А-а… — скрывая разочарование, тянет Эрен и, слегка покраснев, пускается в объяснения: — Ну я просто… Пытался восстановить старую почту, но ни пароля, ни номера так и не вспомнил. Вот и слегка психанул и швырнул телефон в стену. Ну и… А новый купить — налички не так уж и много, она нужна на продукты, поэтому пришлось ждать доступа к счёту. Они там проверяли мою медкарту, чтобы удостовериться, что я реально забыл пароль… В общем, купил только сегодня, да. Ещё не включал…       Аккерман коротко выдыхает, подводя тем самым итог полной безнадёжности своего бывшего, но при этом до конца игнорировать глупое облегчение на душе никак не выходит. А ещё… ещё Эрен выглядит точно так же, как когда ждал его после пар у универа и, повиснув на шее, звонко чмокал в щёку, посмеиваясь над ворчанием Ривая, что, мол, их могут увидеть и его репутации конец. Совсем как тогда, когда они валялись на диване перед теликом, лениво целуясь, неторопливо лаская друг друга. И смущается так же, как прежде краснел от шёпота Аккермана, бормочущего в самое ухо, как сильно любит, обожает, желает… Ривай смотрит на неуклюжего, очаровательного парня в дверном проёме, но видит в нём целых шесть лет своей жизни. Крышесносной страсти. Невыразимого счастья. Запредельной любви.       — Но почему ты приехал? Микаса… ну, я ведь в норме? — недоумевает Эрен, растерянно колупая косяк двери и избегая смотреть Аккерману в глаза.       «Чёрт. Об этом он не подумал»       — Ну, вдруг из-за стресса у тебя снова случилась паническая атака, как в больнице, — быстро находится с ответом Ривай. — Микаса боялась, что такое могло повториться, а рядом никого не оказалось…       — Не помню, чтобы говорил ей о панической атаке, — Аккерман внутренне матерится, но Йегер сам отвечает на свой вопрос: — Хотя, на мою память сейчас особо полагаться не стоит.       Он поднимает глаза на Ривая, ухмыляясь глупой шутке, и Аккерман невольно усмехается в ответ. Чёртов мальчишка. Годы совершенно не властны над его каким-то детским, естественным очарованием.       Противостоять притяжению слишком трудно.       — Может, зайдёшь? — прикусывая губу от волнения, спрашивает Эрен.       Никакого флирта и провокации. Осторожный шаг, пропитанный страхом и неуверенностью.       «Нет-нет-нет…»       — Я… я просто хотел поговорить, — нервно постукивая костяшками пальцев по двери, добавляет Йегер. — Пожалуйста.       — Хорошо, — кивает Ривай, но тут же добавляет: — Только ненадолго.       — Да, конечно, — соглашается Эрен.       Если он и рад своей маленькой победе, то никак этого не показывает. По-прежнему почти не смотрит в глаза, неловко отступает назад, позволяя войти. Нервно одергивает шорты и футболку, приглаживает волосы, оглядывается, бегло осматривая квартиру. Видимо, проверяет, сочтёт ли Аккерман это жильё достаточно чистым.       Здесь и правда убрано. Нет кучи пакетов с мусором, стопки коробок из пиццерии, раздавленных банок пива и энергетиков, липких следов от обуви на паркете. Да, кроссовки стоят неаккуратно, явно снятые нажимом на пятку, а с кухни тянет чем-то подгоревшим, но в целом, это вполне уютная квартира уровня чистоплотности Йегера. Вот только…       Для Ривая здесь всё пропитано мерзостью предательства. Он переступает порог, представляя себя сраным Орфеем, не иначе. В каждом затемненном углу чудятся демоны прошлого, готовые напасть и растерзать. Они потирают ладони в сладострастном предвкушении его страданий, вызывая тянущее чувство тревоги.       Эрен, не замечая усугубившейся мрачности своего гостя, проходит в комнату, а для Аккермана там — ворота в ад. Запертые воспоминания бурлят, с шипением выбрасываясь на поверхность его сознания, обжигая, угрожая окончательно выйти из берегов и утопить его в горечи и разочаровании.       — Ривай? — отвлекает Эрен, и Аккерман, покрепче сжав челюсти, проходит за ним.       В комнате, вопреки его опасениям, нет ничего, способного вскрыть старые шрамы. Ни намёка на алкоголь или травку. Нет здесь и музыкальных инструментов, россыпи плектров, составлявших неплохую коллекцию, фоток с посиделок их группы на стенах, разбросанных шмоток. Спальня выглядит такой, какой её увидел Ривай далёкие восемь лет назад, когда впервые пришёл к Эрену в гости.       Помнится, он отчитал его за беспорядок и пустой холодильник, а после совместного похода в магазин, вкусного ужина и неспешного, чувственного секса остался с ночевкой. Проснувшись среди ночи, он застукал Йегера за ласковым перебиранием своих волос, а на сонный и хриплый вопрос «Чего не спишь?», получил тихое, упоительно трогательное: «Не могу поверить, что ты мой».       Аккерман переводит взгляд на Эрена, и, судя по немому вопросу в его глазах, он тоже вспомнил об этом. Воцаряется неловкая пауза. И кто-то должен её нарушить.       — Так о чём ты хотел поговорить?       Эрен молчит несколько мгновений, видимо, понимая, что его ностальгии тут не разделяют, а затем, сев на кровать (на ту самую кровать, господибоже) и дождавшись, пока Ривай займёт кресло напротив, говорит:       — Я хочу, чтобы ты рассказал мне, как я стал… таким.       — Это неудачная идея, — тут же отзывается Аккерман, качая головой.       — Ты не понимаешь! — как всегда быстро переходя на эмоциональный тон, убеждает Йегер. — Я… я словно в каком-то тупорылом шоу! Я приехал в ту квартиру после больницы и понял, что я ничего не знаю о себе. Мои интересы, круг общения, привычки… Всё там говорило о другом человеке. Тогда я переехал сюда, но… Я… — он хмурится и, чуть подавшись вперёд, вкрадчиво добавляет: — Я хочу понять, почему я лишился всего этого. Пожалуйста, я имею право.       — Тебе не понравится то, что ты услышишь, — спокойно говорит Ривай и, не дав Эрену перебить, продолжает: — Ты не думал, что это твой новый шанс? Ты вычеркнул из своей жизни два самых, без преувеличений, паршивых года. Там не было ничего хорошего. Так прими этот дар и забудь. Двигайся вперёд…       — Я просрал лучшие отношения в своей жизни, — зло отрезает Йегер, требовательно глядя на собеседника. — И, уж прости, не получается радостно нестись в закат, не имея ни малейшего представления, как могло произойти подобное.       Аккерман хмурится, но правоту слов Эрена признаёт. Поверх всех его эмоций лежало смятение. Потерянность. Сумятица. Образы прошлого, счастливого прошлого, наверняка, бессовестно дразнили и его тоже. Но только Ривай знал, почему всему пришёл конец. Йегер был лишен этого безрадостного знания.       — И что ты хочешь услышать? — сдаваясь и откидываясь на спинку, спрашивает Аккерман.       — Когда я начал пить и… принимать? — нервно теребя край футболки, спрашивает Эрен.       — После смерти отца. Психолог сказала, что на поверхность просочилась и травма от потери матери, которую в своё время тебе не дали пережить. К тому же, Микасы тогда не было рядом. И потеря ещё одного близкого выбила тебя из колеи…       — И… и я просто начал пить?       — Ну, — поднимаясь и проходя к окну, так как эти гляделки напоминали ему какой-то допрос, начинает Ривай, — у тебя появилась группа. Думаю, ты должен помнить, как вы обговаривали свои планы… А потом начались репетиции и первые выступления. И у вас был такой… эм, ритуал? Покуривать травку до, напиваться после. И… ты вошел во вкус.       — А ты? Ты… ты пытался меня остановить? — после паузы спрашивает Эрен.       — О, Йегер как всегда ищет виноватого на стороне, — хмыкает Аккерман, не оборачиваясь.       — Никого я, блять, не ищу, — возмущенно возражает Эрен. — Просто пытаюсь понять, как могло произойти такое! Когда ты ушёл в запой после смерти Кенни, что было пиздец как неожиданно и жутко, вытащил тебя именно я!       Ривай слегка хмурится и молчит в ответ. Тот его срыв и правда был из ряда вон. Просто только со смертью дяди Аккерман понял, что семьи, семьи в которой он вырос, которая могла бы разделить его детские воспоминания, больше нет. А он ведь так много не спросил, не узнал. И больше такой возможности не было. Это осознание его буквально уничтожило, но Эрен был рядом, упрямо доказывая, что Ривай больше не один.       — Я просто, — уже гораздо сдержаннее и спокойнее, — не верю, что ты не попытался бы меня вытащить.       — Я пытался, — тихо отвечает Аккерман. — К психотерапевту тебя записал я. Заставлял принимать лекарства. Пытался проводить с тобой как можно больше времени, таскаясь за вашей группой, как какой-то шугар дэдди, — он невесело хмыкает, устало прикрывая глаза. — Но мне не хватило терпения и сил. Пожалуй… пожалуй, я тоже подвёл тебя.       Глупо. Как же всё глупо вышло. Ривай не хочет, но думает о том, что всё могло бы быть совершенно иначе. Если бы только он был настойчивее. Если бы только не потакал слабостям Йегера. Если бы только…       Горячие, слегка шершавые пальцы прикасаются к его собственным. Аккерман поворачивает голову в сторону, видя, как Эрен нерешительно переплетает их пальцы, а в глазах, в этих самых невероятных в мире глазах, стоят слёзы. Йегер перехватывает взгляд, губы его слегка дрожат от сдерживаемых всхлипов.       — Ривай, — зовёт он тихо, — Ривай…       Аккерман видит, как несколько капель всё же срываются, скатываясь по все ещё бледным после болезни щекам, и его сердце разрывается от невыносимой тоски. Он подается чуть вперёд и крепко сжимает Эрена в объятиях. Йегер обнимает его в ответ, прижимаясь ближе, теснее, словно бы желая слиться воедино и не расставаться уже никогда.       Ривай жмурится и думает о том, что этот человек пытался убить себя. Что их прошлое причиняло ему такую боль, внушало такой стыд, что его отвращало собственное существование. Он думает об этом и обнимает Эрена ещё крепче.       — Прости меня, — горячо просит, впервые за всё время осознавая свою вину. — Прости меня.       Йегер слегка отстраняется и осторожно целует. Едва уловимое касание дрожащих, суховатых губ. Целует снова, слегка прихватывая нижнюю.       — Ривай…       Надломленный шёпот, пропитанный одиночеством и отчаянием, пробивает внутри Аккермана последние баррикады, что отчаянно, но бесполезно пытались отгородиться от прошлого и предать его забвению. Ривай сам углубляет поцелуй, не удерживаясь при этом от стона выстраданного удовольствия. Эрен. Эрен снова в его объятиях.       Всё его нутро откликается на такое знакомое тепло. Гладкая кожа под его пальцами, терпкий запах горячего тела, уникальный вкус… Аккерман отрывается от рта, жадно припадая к сильной шее и вздрагивает, слыша протяжный стон над ухом.       — Р-Ривай…       Руки Эрена оглаживают затылок, скользят вниз, ныряют под поло, жадно цепляясь за пылающую под его ладонями кожу. Аккерман подталкивает Йегера к кровати и падает поверх одеяла вместе с ним. Его крепкий стояк вжимается аккурат между ног Эрена, отчего тот стонет громче, выгибается на встречу и, поймав губы, вовлекает в топкий, чувственный поцелуй. Трясущимися от волнения и возбуждения пальцами вырывает ремень из петель и расстёгивает молнию на джинсах. Ривай жмурится, отрываясь от рта Эрена, и громко, шумно выдыхает, чувствуя нежную, но крепкую хватку на собственном члене. Кожа к коже. Желание пульсирует, перекатывается по всему телу, шумит в ушах, срывается гортанными стонами, стекает прямо в пах.       — Ну же… Ну же, трахни меня… — просит Эрен, и…       И Аккермана встряхивает разрядом молнии. Он широко распахивает глаза и глядит на Йегера, вспоминая, когда последний раз слышал от него подобное.       Когда эти слова предназначались не ему.       Ривай отскакивает как ошпаренный, чувствуя, что стоял буквально на краю бездны. И тут же под кожей, вместо топящей страсти, стремительно разливается гадливое отвращение, холодя всё тело и отрезвляя разум.       — П-почему… — приподнимаясь и принимая сидячее положение, недоумевает Эрен. — Почему ты остановился, Ривай? Я… я хочу тебя. Иди ко мне…       — Нет, — упрямо качая головой и судорожно заправляя толком не опавший член в боксеры, — я не могу. Не могу…       — Почему ты бросил меня? — внезапно почти кричит Йегер. — Ты ведь всё ещё ко мне неравнодушен! Я вижу это! Как ты смотришь, говоришь! Ты приехал сюда, потому что волновался… Ну! Скажи мне! Скажи, блять, почему всё так?! Это из-за бухла и наркоты?! — подаваясь вперёд и глядя с отчаянием и горячим убеждением. — Клянусь, мне это не нужно. Этого больше не будет в моей жизни, обе…       — Ты изменил мне, — обрывает Ривай устало, твёрдо встречая обескураженный взгляд. — Ты переспал с Жаном на этой самой постели. Я… я застукал вас…       …Так стонут, когда со вкусом трахаются. Когда вколачивают в постель, не жалея сил и развороченной задницы. Так стонут, когда плевать на всё и на всех, кроме душащего возбуждения и пульсирующей во всём теле похоти.       Так Эрен всегда стонал под Риваем. Но сейчас с ним в комнате не он. Аккерман застывает, глядя на равнодушно белую дверь с темнеющим набалдашником ручки, и лихорадочно ищет ответ. Его спутанные мысли мечутся, ища выход, ища избавление от боли, жуткой боли, что перехватывает дыхание, затягивает мутной пеленой глаза, жжёт гневным румянцем щёки и рвёт… Беспощадно рвёт сердце на части. Риваю кажется, что он стоит так целую вечность, но на самом деле проходит лишь пара мгновений до следующего стона. И это становится стартовым выстрелом.       Швырнув дурацкие луковые кольца, сейчас особенно, стыдливо жалкие, ведь куплены были, чтобы порадовать Эрена, Аккерман, не разуваясь, шагает к двери и, не медля ни секунды, широко распахивает свой персональный ад. Взгляд, словно объектив кинокамеры, медленно поднимается вверх, цепляя сброшенную одежду, пустые бутылки, окурки, упаковку презервативов, и останавливается на кровати, где на смятых простынях трахают его любовь.       Ривай смотрит и не верит. Не верит, что всё может быть вот так. Не верит, что подобное может произойти с ним. С ними. Он закрывает глаза на пару секунд, отчаянно молясь богу, карме, небесам, всей вселенной, всем, кто может услышать, кто властен всё изменить и исправить. Но, когда он снова бросает взгляд на кровать, чувствуя при этом, как по щекам скользят горькие, с далекого детства ему незнакомые слёзы, ничего не меняется. Его жизнь, его любовь, его мечты, его надежды… Всё это летит в пропасть, пока его парня мощно вколачивают в изгвазданную постель.       Аккерман понимает, что выхода у него только два. Уйти, позволив своей любви тихо сгнить внутри, медленно отравив всё его существование. Или же остаться, поделившись своими болью и стремительно расцветающей ненавистью с их непосредственными виновниками.       Он выбирает второе.       Стремительно подойдя к даже не обратившей внимания на его появление парочке, Ривай хватает остоебеневшую мелированную макушку и со всей дури дёргает назад. Пользуясь тем, что этот мудень всё ещё сидит, Аккерман тянет его на себя, одновременно впечатывая колено ему в живот. Не сдерживаясь. Жан громко охает, пытаясь удержать равновесие, но Ривай, ухватив потную от долгого безвкусного траха ногу, помогает ему завершить кувырок и рухнуть с кровати. Судя по глухому удару и сдавленному стону — приземлился он в аккурат на свою тупую башку.       Но подняться ему никто не даёт.       Аккерман снова хватает его за волосы и несколько раз бьёт кулаком в лицо, каждый раз припечатывая звучным «Сука». Жан кричит, ругается, но вопящие колонки успешно заглушают все остальные звуки.       Ривай знал. С самого начала знал, что этот мудак сохнет по Эрену. Рыскает вокруг, поджидая удачного момента. Ублюдок, урод, мразь.       — Бл… Блять… Пусти! Пусти, су…       Судя по мутному взгляду и слабосвязанной речи, Жан пьян или обдолбан. А может, и то, и другое сразу. Это немного расстраивает, ведь, значит, боль он чувствует приглушенно. Но, вмазав ему в очередной раз, Ривай загадывает на охерительное похмелье.       Повернувшись и подхватив первое попавшееся шмотье, Аккерман тащит Жана за волосы на выход и, подойдя к дверям, просто вышвыривает из квартиры. Прилетевшие в морду вещи вызывают очередной поток бессвязной ругани, но одно, едкое, конкретное, Ривай всё же разбирает:       — Он сам хотел!       Закрыв дверь, Аккерман прикрывает глаза и глубоко дышит, сжимая и разжимая кулаки. «Он сам хотел». Конечно же, хотел.       Зайдя в комнату, Ривай выключает долбящую музыку и подходит к постели. Ухватив за плечо, переворачивает Эрена, тут же морщась от закатанных в эйфории глаз, искусанных влажных губ, тёмных засосов на шее, груди. Отвращение. Он чувствует просто невероятной силы отвращение.       — Ну же… Ну же, трахни меня, Жан…       Йегер тянет к нему руки, трётся влажным от смазки, а, может, и чужих слюней, членом об его, Аккермана, бёдра. И даже не понимает, что с ним другой человек. Ривай смотрит на это любимое, родное лицо и сжимает кулаки. Хочется бить. Бить так сильно, чтобы перекрыть свою боль, разочарование, что поселились в нём за последние несколько месяцев и прорвались на поверхность сегодня.       Почему? Почему это случилось с ними? Он вспоминает их самую первую встречу. Невероятно красивый, молодой парень, подаривший ему себя. Ворвавшийся в его скучную, пресную жизнь. Научивший радоваться мелочам, сущим пустякам и глупостям. Поселивший в сердце Ривая чувства ему до того неведомые. Ставший смыслом, центром всего…       А сейчас — выдравший с корнем и любовь, и сердце, и душу.       Аккерман медленно опускает занесенную для удара руку и, прижавшись лбом ко лбу Эрена, несдержанно плачет, отчетливо понимая, что всё кончено…       — Какое-то время мы ещё пытались… — глухо заканчивает Ривай, снова глядя в окно. Одежда уже приведена в относительный порядок, и лишь слегка растрепанная прическа свидетельствует о недавнем безумии. — Думали, что ещё можно что-то поправить… Ты пытался бросить пить, даже согласился лечь в клинику. Но… я больше не верил тебе. Каждый пропущенный звонок, неотвеченное сообщение — и я сразу бил тревогу. Срывался, без конца злился, — он кивает сам себе, тяжело вздыхая. — Мне стоило вести себя иначе, дать возможность забыть тебе и себе… Но я не мог. Близости у нас больше не было. Ни поцелуев, ни объятий, ни тем более секса. Тебе было стыдно, а мне противно. И в итоге я поставил окончательную точку.       Рассказывать, как Эрен преследовал, караулил после работы, звонил, писал и умолял, без конца умолял вернуться, простить, ведь…       «Это ничего не значило! Слышишь, Ривай?! Блять, прошу!!! Выслушай меня!!! Это ошибка! Ошибка…»       Нет. Рассказывать об этом совершенно не хочется.       Аккерман оборачивается и слегка пугается выражения лица Эрена. Бледный, абсолютно потерянный, застывший. Взгляд направлен в пустоту, а пальцы стиснуты на коленях до побелевших костяшек. Он ничего не говорит, не спрашивает и еле-еле дышит.       — Мне вызвать врача? — на всякий случай уточняет Ривай.       — Нет, — сипло, на грани слышимости. — Я… нормально, — он сглатывает, несколько раз моргает, а затем, посмотрев на Аккермана, говорит: — Ты не мог бы уйти, пожалуйста? Я… мне нужно побыть одному.       Ривай хмурится, боясь, что сейчас оставлять Эрена точно нельзя.       — Мне просто… Меня сейчас стошнит, — растерянно проводя рукой по волосам, поясняет Йегер. — Уйди, я не хочу, чтобы ты смотрел на меня.       — Хорошо. Только позвони Микасе, — просит Аккерман, внимательно глядя на Эрена. — Прямо сейчас, ладно?       — Да-да, конечно, — кивает тот и, поднявшись, слабо, вымученно улыбается: — Спасибо за беспокойство.       Ривай медлит несколько мгновений, а затем всё же выходит в коридор. Обувшись, он оборачивается на застывшего в проходе из комнаты Эрена. Тот смотрит на него глазами полными любви, тоски и… стыда.       — Мне жаль, что тебе пришлось это вспомнить, — говорит Аккерман.       — Ничего, я заслужил, — серьёзно отзывается Йегер. — Больше я тебя не побеспокою. Спасибо за всё. И береги себя.       — Ты тоже. Не забудь про Микасу.       Ривай выходит на лестницу, чувствуя себя невероятно опустошенным. Вспоминать и переживать тот чудовищный день заново было мучительно. Тошно. Больно.       И почему в этой жизни всё так сложно?       Подойдя к машине, Аккерман замирает на несколько мгновений, а затем, решившись, вытаскивает телефон. Пока в ответ раздаются только гудки, он садится в салон и заводит двигатель.       — Алло.       — Привет, мы сможем встретиться сегодня? Я… я принял решение. _________________________________________________________ [1] Анджей Вайда — польский режиссёр XX — начала XXI вв. Считается одним из классиков европейского кино. (Лично автор обожает его до одурения) [2] «Кино морального беспокойства» — этим термином обозначался польский кинематограф второй половины 70-х годов, в котором освещались недовольство коммунистическим правлением и недостатки правящего режима. Да, выбранный Риваем для пары фильм не попадает в этот временной период, но Аккерман скорее подталкивает ребят к мысли, что в фильмах Вайды часто содержится критика политического режима. [3] Речь идёт о фильме Вайды «Канал» (1957), посвященном трагедии Варшавского восстания 1944-го года. А вот тот самый кадр, который обсуждают студенты: https://i.wpimg.pl/383x0/i.wp.pl/a/f/film/033/23/52/0305223.jpg [4] Речь идёт о просоветском режиме правления, царившем на территории Польши с 1947 по 1989 год (Польская Народная Республика). [5] Потрясающий фильм польского режиссёра Агнешки Холланд «Европа, Европа» (1990). Автор очень рекомендует.