Если очень часто повторять, что твой сосед тебя бесит, то в него можно влюбиться...
Телефон тренькает, оповещая о новом сообщении. Лука швыряет в раковину зубную щётку, бросает быстрый взгляд на экран и раздражённо закатывает глаза:
— Не нужно меня бросать, придурок! Ты не можешь бросить того, кто ушёл сам…
Что же, с сегодняшнего дня он начинает новую жизнь. В стране, где ничего не нужно будет скрывать, где не будет лицемерных друзей, притворяющихся близкими людьми, и, самое главное, не будет
Его. В одно мгновение от прежней жизни остаются только воспоминания. Лука отныне никому не позволит причинить ему боль. На этот раз всё будет по-другому…
Обязательно!
Это наполняет Луку таким облегчением, что он зажимает себе рот ладонью, чтобы не заорать от радости в полный голос, а затем складывает руки в молитвенном жесте и просит Всевышнего о последней милости: пусть человек, с которым ему придётся делить комнату в общежитии в течение следующих пяти лет, окажется таким же, как он — задротом, ботаником. И молчуном.
И геем, но, наверное, это лишнее. Сейчас ему нужен покой, просто покой…
Пожалуйста, Господи, пожалуйста!
С этой мыслью Лука забирается под одеяло и засыпает.
То, что Бог не торопится выполнять его просьбу, он понимает уже следующим утром, когда, продрав глаза, растерянно разглядывает внушительную гору коробок, небрежно составленных в прихожей, а потом встречается взглядом со своим соседом по комнате.
Парня зовут Иван, и у него прозрачные серо-зелёные глаза, которые смотрят на Луку со смешливым любопытством, не закрывающийся рот (
никогда, ну, вот совсем никогда!) и полное отсутствие понятия о личном пространстве. А ещё он очень красив (
да-да, до дрожи в руках!) так красив, что ясно одно — новый сосед Луку уже бесит.
Лука обречённо вздыхает и решает, что необходимо выпить чашку чая. Коробка с пакетиками «Greenfield Green Melissa» стоит на самой верхней полке,
и какой дурак туда её засунул он вчера в спешке разбирал свои вещи и зачем-то закинул её на самую верхотуру. Чайник закипает, и шумит так громко, что Лука не слышит шагов, и потому вздрагивает от того, что рядом поднимается чужая рука и достаёт эту чёртову коробку. Иван прижимается к нему, слишком, непозволительно близко, и он чувствует на шее горячее дыхание, пахнущее мятной жвачкой. Более того, он чувствует давление на свою пятую точку. И не может даже пошевелиться.
Его взгляд случайно падает на длинные красивые пальцы.
Интересно, как они будут ощущаться внутри? Уши ощутимо горят. Как же злит!
Лука старается контролировать своё тело, но ни чёрта не получается, и он зло выдыхает. Ему не нравится, когда его касаются малознакомые люди.
А ещё ему
не нравится, что одна определенная часть тела реагирует
неадекватно так, как надо. Их глаза встречаются на пару секунд, Иван выдувает розовый пузырь, а в его голосе есть намек на веселье:
— Если тебе нужна помощь, почему бы не позвать меня?
Лука обрывает грубым: «Сам справлюсь, не маленький», и Иван окидывает его нечитаемым взглядом с ног до головы, но, похоже, на нелюбезность не обижается.
Они разговаривают на хорватском. Иван признаётся, что испанский он пока знает плохо (если быть честным, то совсем не знает), но надеется на языковую школу при университете, и намного больше — тут он подмигивает — на помощь какой-нибудь местной красотки. Одна такая
явно подслушивает за дверью через несколько минут
ломится стучится в их дверь, и, кокетливо, на ломаном английском просит Ивана помочь занести чемоданы, так как лифт…
Не дожидаясь окончания фразы, Иван улыбается во весь рот и исчезает за дверью.
Лука сердито фыркает.
Вот же чёртов ловелас! И до одури добрый…
Раздражает!
На следующий день Лука возвращается из библиотеки, и его встречает такое, что хочется смеяться и плакать одновременно. А также побиться головой о стену.
— Ну, что за гадство! — выплёвывает он, садится на кровать и брезгливо морщится. Мало того, что свалился, как снег на голову, так теперь ещё и это…
Правая сторона комнаты завешана плакатами с красно-белой шаховницей, заключённой в голубой круг.
Его сосед — фанат чёртова «Хайдука». Не чёртовой «Барселоны», и даже не чёртовой «Севильи», что было бы вполне объяснимо, учитывая, что они не просто в Испании, а как раз-таки в Севилье, а чёр-то-ва «Хай-ду-ка»!
Лука думает, что он чересчур часто за последние два дня поминает чёрта. Дедушка бы не одобрил.
Ну, что же! Луке есть чем ответить…
Вечером вернувшийся Иван ржёт в голос, много и долго, при виде флага загребского «Динамо», украшающего левую сторону комнаты, и ехидно интересуется, как так вышло, что в прошлом году «голубые львы» заняли аж седьмую строчку. Прям так и крутится на языке ответное про ослов, но Лука демонстративно закатывает глаза и молчит. Похоже, он своими руками создаёт не слишком дружелюбную атмосферу. Заслуживает ли Иван такого отношения? Он и сам не знает ответ на этот вопрос, но мысли об этом красивом парне вызывают раздражение. Просто до трясучки…
В свой день рождения Лука сваливает из общежития спозаранку. Он уже неплохо (
в отличие от некоторых!) понимает испанский, поэтому втыкает в ухо наушник, включает аудиогид и отправляется в одиночку гулять по Севилье.
Город ему нравится. Узкие улочки квартала Санта-Круз выводят Луку на Триумфальную площадь — сердце Севильи, — на которой соседствуют друг с другом Кафедральный собор, Алькасар и Архив Индий. Приятный голос аудиогида сообщает, что Севильский кафедральный собор признан крупнейшим готическим храмом в Европе, а также — самым большим христианским храмом в мире, вытеснив с этой позиции собор Святой Софии в Стамбуле. Лука заходит внутрь собора и восхищённо ахает: мощные колонны, звёздчатые своды потолка, тончайшая резьба изящных деревянных скамеек, позолота алтаря — всё это вызывает чувство священного трепета.
Потом он сидит в маленьком кафе, пьёт обжигающе-чёрный кофе вприкуску со знаменитым севильским мармеладом и смотрит, как танцует на потеху туристам пожилая танцовщица в ослепительно-красном платье — движения её полны гармонии, грация безупречна, каблучки дробно стучат по каменным плитам, и Лука думает, что она похожа на дух города, вечно старого и вечно молодого. Не по-осеннему жарко. Вкусно пахнет апельсинами. Солнечный свет отражается от терракотовых черепичных крыш, нагретого щедрым испанским солнцем белоснежного мрамора, золотистых тел прохожих и ярко-синей реки. И кажется, что город ему улыбается и хочет, чтобы Лука улыбнулся в ответ. Он смеётся.
Замечательное идеальное одиночество! Как же чудесно,
как жаль, что в такой день
рядом нет Ивана его никто не раздражает…
Но когда он встаёт с плетёного стула и идёт в сторону общежития, это обманчивое чувство пропадает, потому как у дверей какой-то неприметной забегаловки Лука Ивана всё-таки обнаруживает.
Лука прижимается к ближайшей стене, стараясь стать как можно меньше и незаметнее, и наблюдает, как тот беспомощно размахивает руками, пытаясь что-то объяснить симпатичной (
ой, уж и не настолько симпатичной!) официантке. Официантка отрицательно качает головой. Иван глупо хихикает. Лука зачем-то сердится, кривится от скопившейся во рту горечи. Как же жалко он, наверное, смотрится со стороны! Словно маленький ребенок подглядывает в замочную скважину.
Почему Иван бывает таким милым с кем-то,
кроме него? Бесит…
По-хорошему, надо уходить отсюда, но, чтобы попасть домой, придётся пройти мимо них. Ну, будь, что будет! Он вскидывает голову и храбро шагает вперёд.
Естественно, Иван тотчас его замечает, машет рукой, подзывая к себе. Лука театрально-мученически вздыхает.
— Слушай, друг! Ты же говоришь по-испански. Переведи, что я приглашаю её на свидание. А то, наверное, Ракель думает, что она Джейн, а я — Тарзан. Можешь добавить, что она очень красивая!
Девушка глядит на них с неподдельным интересом.
Что ж, он сейчас так переведёт…
— Eres fea, cariño! — говорит Лука.
Официантка поджимает губы, размахивается и бьёт его по лицу.
Лука моргает в недоумении. Надо же такое напридумывать?! Не иначе, как ему напекло голову, или он ею как-то ударился, или в мармелад добавили психотропных препаратов.
Ревность Лука естественно отвергает. Вот ещё! С чего он должен ревновать Ивана?!
Он опять моргает, переводит ивановы слова. Девушка быстро тараторит в ответ, и Лука с непонятным для себя облегчением слышит:
— У меня есть парень. И через месяц у нас свадьба…
В этот момент она кажется Луке невероятно привлекательной. Потом он бросает быстрый взгляд на Ивана. Странно, но тот не выглядит огорчённым, лишь улыбается извиняющейся улыбкой и качает головой, мол, не страшно.
Они вместе бредут домой, Лука зачем-то сообщает Ивану, что у него сегодня день рождения. Иван восторженно шлёпает его по плечу, отлучается на несколько минут и возвращается с тортиком. А тортик, кстати, ничего так. Они едят его, смотрят по телевизору старый фильм. И разговаривают. Впрочем, Лука больше слушает — говорит Иван. И бесит каждым своим словом…
К полуночи,
всё, что Лука узнает про своего соседа,
он узнает против своей воли, что тот родился в Швейцарии, куда его родители перебрались из Югославии, когда начались все эти конфликты на Балканах, что у Ивана есть старший брат Деян и сестрёнка («знаешь, такая смешная») Николь, что жили они не то чтобы богато, «папа работал на стройке, а мама, представляешь, с педагогическим образованием-то — на фабрике, выпускавшей носки», что он хочет быть как отец, и поэтому на следующий год будет поступать на архитектурный, а пока ему нужно закончить языковую школу, что они всей семьёй болели за «Динамо», а потом он влюбился в игру Славена Билича и Алёши Асановича, а потом как-то незаметно в сам Хайдук», и «представляешь, как мы теперь все ругаемся дома во время дерби», что…
Лука
считает своим долгом напомнить Ивану, что ночью вообще-то нужно спать, а не трындеть обо всем подряд в какой-то момент засыпает под иванову болтовню.
Если честно, день рождения удаётся на славу! М-да уж, вот только такого пустобрёха ему в соседях и не хватало!
Через пять дней начинается семестр, и они практически не видятся, хотя живут вместе. На самом деле, им даже некогда поговорить друг с другом.
Лука — студент, и все его дни отныне заполнены учебой: лекции, библиотека, подготовка к семинарам, лабораторным, зачётам отнимают уйму времени.
Ивану проще. Он утром ходит на занятия в языковую школу, а по вечерам ведёт себя так, словно его жизнь состоит исключительно из развлечений, чуть ли не ежедневно сбегает на очередную из многочисленных вечеринок, не приглашая его с собой. Лука — домосед, и всё равно бы никуда не пошёл. Потому что (
да-да!) учёба. Но ведь можно было хотя бы предложить…
Как же Но нет, Иван
бесит полным отсутствием внимания к нему! не предлагает, и Лука с какой-то отрешенностью наблюдает, как тот крутится перед зеркалом, пританцовывая и что-то напевая себе под нос, и в очередной раз пытается игнорировать тот факт, что Иван часами болтает с девчонками по телефону.
Он старается не залипать на чёртовых (
да что же это такое, а?) губах. А уж обращать слишком большое внимание на красивое подтянутое тело, длинные стройные ноги и острые соски, тёмными пятнами выделяющиеся на бледной коже так вообще опасно.
Этот придурок пиздецки
прекрасен невыносим, и джинсы у него в облипочку,
(с надеждой!) как у гея?..
Луке всё чаще хочется сжаться в комочек, как в детстве, и перестать врать самому себе: кажется, всё снова катится
к хуям, к тому, от чего он уже один раз сбежал. Кажется, он снова теряет голову
от натурала, с которым шансов не просто нет, а абсолютно нет. Ей-ей, не хватало Ивану
как и тому, другому, влюбиться в девушку, а друзьям, знавшим про это, промолчать… об этом узнать. Как и о том, что Лука фантазирует перед сном, как Иван раскладывает его на всех горизонтальных и даже вертикальных — чёрт побери! — поверхностях.
Потому что Иван такой идеальный, что не мечтать о нём невозможно. Во-первых,
несмотря на раздражающих подружек, вешающихся на Ивана пачками, когда тот возвращается с вечеринок, от него не воняет духами и помадой он не испачкан — Лука проверял, он помнит о том, что Лука любит зверски чёрный кофе без сахара, и как надо правильно заваривать зелёный чай. Во-вторых, никогда не забывает, чья очередь помыть полы и унитаз. В-третьих, вовремя поливает единственный цветок на окне. А ещё когда Лука в октябре попал под ливень, промок до трусов и свалился с высокой температурой, Иван, как настоящий рыцарь, прыгал вокруг постели, терпеливо вливал в рот страдальцу лекарства (
Фу-у, Иванко, оно горькое-е-е! И почему я должен пить такую дрянь?)
и даже обещал похоронить Луку на родной земле.
Так что всё идёт вполне себе до конца ноября — до хорватского «вечного дерби», после которого они ругаются
на пустом месте.
— Ты что себе навоображал? Что лучше, чем судья, шаришь в футболе? — чеканит Иван.
— Я ничего не воображал, — мрачно шипит на полувыдохе Лука. — Но такого судью на мыло.
— Да за ваше голубое «Динамо» только пидоры болеют…
И вот тут прежде, чем Лука успевает подумать, с языка срывается:
— Это ты по собственному опыту знаешь?
Иван на глазах мрачнеет. Можно, конечно, сделать вид, что ничего не происходит, и Лука даже несколько раз пытается завести беседу, но тот упорно не отвечает. Их общение теперь ограничено короткими словосочетаниями — «Доброе утро!», «Хорошего дня!», «Как дела?», «Нормально!», «Спокойной ночи!». И хотя это почти то, о чём Лука просил Бога в начале сентября, ему сейчас до чёртиков (
ну вот, опять помянул нечистого!) обидно.
Он старается не смотреть на Ивана в упор, однако иногда всё же подглядывает украдкой. Иван молчит, но выглядит так, словно его что-то мучает. Это действует на нервы…
Осень проходит быстро. Незаметно подкрадывается Рождество. Опять одуряюще пахнет апельсинами: они созрели, и любимый дворик Кафедрального собора завален ярко-оранжевыми плодами. В голубых водах Гвадалквивира отражается такое же небо. Улицы Севильи украшены новогодними гирляндами, ярко-красными пуансеттиями, напоминающими о Вифлеемской звезде и искусственными ёлками в серебристо-золотых тонах. Погода стоит самая чудесная, и хочется чего-то этакого, сказочного, но из сказочного у Луки только мечта сдать все экзамены, не отбросив коньки раньше времени.
Копилка Несбыточных Мечт переполнена и так — за последний месяц он сложил туда слишком много своих
«хочу», вероятность исполнения которых равна нулю: хочу, чтобы Иван оказался геем, любящим лишь (
Лука сидит перед зеркалом с задумчивым лицом и изучает свое отражение) тощих коротконогих, лохмато-носатых хорватов; хочу, чтобы Иван улыбнулся, заговорил со мной, взял за руку, а ещё лучше — обнял меня; хочу с ним целоваться; хочу его
так, что аж бесит…
Да, перед сном он просит об этом Бога. И что тут такого?!
Рождество Лука решает встречать один. Ну, как встречать! Он лежит на кровати и тупо смотрит в потолок. На тумбочке стоит полупустая бутылка пива и тарелка с надкушенным бутербродом. Уже целых два часа в темноте и тишине, нарушаемых тиканьем часов на стене. Никаких мыслей в голове нет. Ивана тоже нет. Есть только пустота в груди и невнятное ожидание чего-то.
Вдруг дверь с громким стуком распахивается — звук ударяет по барабанным перепонкам. Иван включает свет и останавливается на пороге. Он слегка пьян, с бутылкой шампанского в руках и двумя журналами подмышкой. В его глазах неподдельный интерес и что-то ещё, непонятное: он рассматривает Луку, свернувшегося-таки калачиком на кровати, и внезапно спрашивает, вырывая из полусна:
— Ты дома?
Пиздец, в оригинальности Ивану не откажешь…
Внутри что-то ёкает. Рядом с Иваном всегда так. Лука садится, молчит пару секунд, потом вздыхает и салютует ему пивом:
— Не видишь, что ли? Отмечаю праздник…
Иван аккуратно ставит шампанское на стол. Журналы падают на пол, Лука скашивает глаза и облизывает вмиг пересохшие губы — с обложки верхнего улыбается весьма симпатичная парочка. Самая нетрадиционная парочка на свете.
Что?! Это «Zero»?! Тэк-с, тэк-с, Бог наконец-то проснулся, и его гетеросексуальный сосед по комнате не такой уж и гетеросексуал?
Иван хихикает:
— Дать почитать?
Луку аж коробит. Лука смеётся нервным и очень натянутым смехом. Уши у него горят огнём. Он с усилием отводит взгляд от журналов и торопливо предлагает выпить. Мешать пиво с шампанским — ужасная идея, но что может пойти не так?
Оказывается, всё.
Всё идет так, как надо!
Иван рядом такой горячий — он так близко, что Лука практически чувствует жар его тела — и такой невыносимо соблазнительный, что лукино тело не слушается, он сидит с чётким стояком между ног и рвано, быстро, через раз дышит.
Иван, видимо, умеет читать его мысли, потому что как бы невзначай трётся носом об огненную щёку Луки, а затем — божечки! — шепчет самую невероятную фразу из всех возможных:
— Ты вообще собираешься когда-нибудь меня поцеловать?
Улыбка, которую он дарит Луке, настолько тёплая, что сердце бьется в ускоренном темпе, но Лука растерянно бормочет:
— Поцеловать? Тебя? Но…
— Как я догадался? — смеётся Иван. — Ну, ты давно уже выглядишь так, будто хочешь это сделать.
Лука судорожно сглатывает:
— Почему… почему же ты молчал?
Кто-нибудь, напомните, пожалуйста, как дышать. А ещё ответьте на вопрос, почему они игнорировали друг друга весь этот длинный месяц?
Иван лишь приподнимает бровь и уточняет:
— Так ты поцелуешь? Или я ошибся, и ты всего лишь планировал свернуть мне шею?
— Боже, да ты ещё больший идиот, чем я думал, — Лука смущённо закатывает глаза.
— Я бы поспорил, но не стану, — ехидно отзывается тот, сгребает ему волосы на затылке, нежно касаясь его губ. — Видишь ли…
— Терпеть тебя не могу.
Ты ведь будешь моим парнем? — Лука закрывает глаза и прижимается к губам Ивана, не давая ему договорить.
Чуть позже он плавным движением опускается перед Иваном на колени, устраивается поудобнее, и стоя между раздвинутых, беспомощно подрагивающих ног, некоторое время жадно наблюдает за его лицом, прежде чем взять в рот. От контраста светлой кожи и налившегося кровью члена с яркой бордовой головкой захватывает дух. Видимо, он сейчас тронется крышей. Впрочем, кого Лука обманывает?! «Крыши давно уже нет», - думает он, даже не пытаясь скрыть своё возбуждение.
Сердце подпрыгивает, в паху теплеет, когда член ложится на язык и плавно скользит по нему. Он закрывает глаза, глубоко вдыхает чужой запах, размашисто, наслаждаясь, лижет, позволяет глубже проникнуть в горло. Иван вскидывает бедра, тянется зарыться в пряди рукой, стонет протяжно, почти умоляюще (О, какой же у него красивый
совершенно блядский стон!). Вскоре стоны переходят во всхлипы. И Лука проглатывает всё до последней капли.
Иван - растрёпанный, потный, с пятнами румянца на щеках - счастливо смеётся. Как же он бесит Луку, но (
Всевышний свидетель) Лука чертовски влюблён в него!
