Двенадцать дней

Жизнь и Смерть во мне Объявили мне: «Жизнь — игра. У тебя нет масти. Смерть к тебе не питает страсти, Жизнь тебя проиграла стуже, И Смерти ты не нужен!» Кукрыниксы «Никто»

День начинается с холодной постели и бесцеремонно заглядывающего в окно солнца, с безумной жажды и странно приятного ощущения пустоты, легкости, поселившегося в груди. Я какое-то время просто лежу, не открывая глаз, чувствуя прикосновения теплых солнечных лучей к своему лицу. Мне совершенно не хочется просыпаться. Возникает глупое, совершенно иррациональное желание перевернуться на бок и зарыться лицом в подушку, которая пахнет летом, горьким одиночеством и тобой. Уходя, ты зачем-то раздвинул шторы, и теперь за окном зима и солнце. В комнате невозможно, нереально светло, и мне хочется спрятаться от этого света, который проникает даже сквозь сомкнутые веки. Тебя в комнате нет. Я ночами рисую на твоей коже руны Любви, Смерти и Ярости — рисую своими смуглыми пальцами на твоей светлой коже. Ты ничего не смыслишь в рунах. Наши пальцы сплетаются, и древним символам не суждено обрести над тобой власть. В тот момент, когда ты прижимаешь меня к своему телу и горячо шепчешь на ухо какие-то правильные, добрые и светлые слова, мне как никогда остро хочется убивать. Я думаю о том, что Счастье — гость, которому для визита не нужен повод. Мне кажется, неправильно будет задаваться вопросами, куда и зачем ты ушел. Но, ты же знаешь, я безнадежно болен, поэтому мои поступки не поддаются логике. Я думаю о том, что все было бы намного проще, если бы ты, Валялкин, не был таким светлым и принципиальным. Все было бы проще, если бы ты послал меня с моим одиночеством в Тартар и продолжал бы любить Таню Гроттер так истово и самозабвенно, как ты один умеешь. Ты ведь ее действительно именно так любишь. Я могу поклясться чем угодно, хоть своей душой (впрочем, у меня ведь и нет никакой души), что ты думаешь только о ней в тот момент, когда соприкасаются наши губы. Мне хватает смелости признать это, но не хватает сил оттолкнуть тебя. Мне осталось жить так ничтожно мало... Просто нестерпимо хочется ощутить напоследок вкус солнца и лета. Тебе ведь наплевать на то, что за окном зима. Лето, оно в глубине твоих зрачков. Я, впрочем, прекрасно понимаю, что через пять дней эта безумная история закончится только для меня. Для тебя же она может затянуться на всю жизнь, потому что ты просто невозможно светлый и принципиальный. И мне, наверное, даже жаль, что все так сложилось. Все было бы намного проще, если бы ты не пытался понять, что со мной происходит. Все было бы намного проще, если бы я тебя не поцеловал семь дней назад. Ты меня, конечно, оттолкнул — разве могло быть иначе? Ударил по лицу — не кулаком, а почему-то ладонью, наотмашь. Будто в чувство хотел привести. И спросил, тихо-тихо и очень удивленно: — Бейбарсов, ты с ума сошел? Сошел, разумеется. Неужели сам не понял? Я тебя, Валялкин, тогда ненавидел. А сейчас ненавижу еще больше. Я твои стоны сдавленные ненавижу и свое бессилие. Я ненавижу твои глаза цвета июльского неба, ненавижу успокаивающее тепло твоего тела. Ненавижу, когда ты шепчешь в темноте, что любишь — потому что любишь ты Таню Гроттер и потому что ты сам не знаешь, чего хочешь. Ты отвечал на мои поцелуи с какой-то исступленной яростью. Ты просто не умеешь ненавидеть, а ярость — довольно слабая замена ненависти. Я откидываю одеяло и сажусь на холодной постели, подставляя солнечным лучам плечи и грудь. Твой магический перстень исчез с прикроватного столика, а в углу, на ковре чернеет след от телепортации. Я машинально подмечаю, что моя рубашка, на которой благодаря тебе теперь не хватает одной пуговицы, висит на спинке кресла вместе с пиджаком и брюками. Возле кресла на полу лежит твой рюкзак и стоит твой пылесос. Я думаю о том, что ты, Иван Валялкин, законченный идиот. В большом зеркале отражается смуглый черноволосый парень. Красивый, абсолютно обнаженный, он сидит на смятых простынях, прижав колени к груди, закрыв лицо руками, и смеется неприятным, невеселым смехом. Смех отражается от стен холодной душной комнаты и неизменно возвращается к безумцу. Я думаю о том, что ты, Иван Валялкин, просто святой. Я застегиваю на груди тонкую белую рубашку, когда ты появляешься за моей спиной. Ловлю в зеркале взгляд, в котором отражается мое безумие. Мои пальцы дрожат, и мне никак не удается справиться с упрямыми пуговицами. Меня всего трясет, точно в лихорадке. — Я был... — тихо начинаешь ты и делаешь в мою сторону несколько неуверенных шагов. Останавливаешься. Замираешь. Смотришь на меня удивленно своими глазами цвета июльского неба. Я ненавижу твои глаза всей душой, которой у меня нет, и я искренне счастлив тем, что твое смешное доброе лицо никогда не отразится в моих зрачках. Как все же хорошо, что в глазах некромагов не отражается свет. — Лучше не говори ничего, Валялкин. Поверь, так действительно будет лучше. — Я говорил с Таней. Я должен был ей рассказать... Резко разворачиваюсь к тебе лицом, выдыхаю воздух сквозь стиснутые зубы. — Ты никому и ничего не должен был. — Глеб, я знал, что ты не поймешь. Ты улыбаешься, спокойно и немного грустно, и мне хочется тебя ударить, чтобы привести в чувство. Теперь ты целуешь меня сам, целуешь с какой-то печальной нежностью. Глупо и неуместно звучит унизительное слово «жалость», слишком пафосно звучит прекрасное слово «любовь». Но одно я знаю точно: более всего сейчас неуместно страшное слово «одиночество».