Двенадцать дней

In a world, full of pain, Someone’s calling your name. Why don’t we make it true? Maybe I, maybe you... Scorpions «Maybe I, maybe you»

Я говорю: «Привет», — и как-то неуверенно улыбаюсь. Все заранее подготовленные слова безнадежно забыты. Я смотрю в ее сияющие глаза, и мне хочется провалиться сквозь землю. — Ванька, — на выдохе произносит моя любимая, моя прекрасная, совершенная девушка. Она делает несколько шагов вперед, касается своими тонкими пальчиками моего лица, как будто не верит, что я реален. Мне хочется закрыть глаза. Я говорю: «Да», — и мне трудно, невыносимо трудно говорить. В горле ком, я сам себе кажусь преступником, которого приговорили к смертной казни и вдруг помиловали за несколько секунд до смерти. Словно опомнившись, она порывисто обнимает меня, прижимается щекой к моей груди. Я не знаю, имею ли право обнять ее в ответ, но делаю это — потому что слишком хочу. Я обнимаю ее и вспоминаю отчаянные глаза Глеба, и все это настолько неправильно, дико, страшно, что мне хочется закрыть глаза и забыть обо всем. Мы в комнате одни. Пипа Дурнева, несмотря на то, что на часах еще только семь, куда-то ушла. — Ты телепортировал? — тихо спрашивает Таня; она улыбается, счастливо, светло и немного мечтательно. — Откуда? Я качаю головой и говорю: «Прости», — и в глазах ее появляется недоумение, легкая растерянность. А я вдруг очень отчетливо понимаю, что мне предстоит самый тяжелый в моей жизни разговор и что я к нему совершенно не готов. Я молчу, и, наверное, все мои мысли отражаются в глазах. Таня хмурится, потом нервно прикусывает нижнюю губу и робко спрашивает: — Случилось что-то? Я машинально говорю: «Нет». Но это ложь, глупая и бессмысленная, поэтому я быстро добавляю: «Не совсем». Когда Глеб пришел ко мне семь дней назад, мне почему-то показалось, что он похож на раненного зверя. Я помню, что он шептал какой-то бессвязный бред, когда мои пальцы расстегивали его белоснежную рубашку. Тогда я думал, что ведь Глеб, в сущности, несчастен и что — да, на самом деле и так бывает — он совсем не знает, что такое счастье. И в ту странную ночь мы вели себя, как счастливые люди. Мы не выпили ни капли, но, кажется, оба были пьяны и оба шептали: «Люблю». Я всегда себе как-то совсем иначе представлял любовь. — Нет? — зачем-то переспрашивает она. — Ты выглядишь странно. «Не смотри на меня так, — хочется сказать мне. — Пожалуйста, прошу тебя, не смотри на меня так». Говорю: «Я люблю тебя», — и это правда, истинная правда. Она растерянно прикрывает глаза на несколько мгновений, потом и вовсе отворачивается к окну. Я телепортировал в Тибидохс рано утром, очевидно, Таня проснулась за несколько минут до моего появления. Ее белая ночная рубашка слишком велика ей. Я смотрю на ее обнаженное плечо, и мне хочется никогда не говорить тех необходимых слов, ради которых я вернулся в школу. — Я не совсем понимаю... Я спрашиваю: «Ты любишь меня?» — Что? Она часто-часто моргает, улыбается как-то неуверенно. Ловит мое отражение в оконном стекле и, кажется, ее плечи начинают мелко подрагивать. — Почему ты спрашиваешь... сейчас? Она самая чуткая девушка в мире, мое маленькое совершенство. И самая проницательная. На мой взгляд, в ее робкой улыбке чересчур много горечи. Я тоже подхожу к окну. Почему-то не могу вспомнить, как улыбается Глеб — может быть, потому, что мне он никогда не улыбался? По-настоящему не улыбался, я имею в виду. С его злой, дерзкой и отчаянной ухмылкой у меня было время познакомиться. Но ведь улыбка и ухмылка — совсем не одно и то же, верно? — Ты последний раз писал две недели назад, — замечает Таня; ее голос звучит ровно, в нем нет даже намека на упрек, и от этого почему-то становится еще тяжелее. — Как продвигаются поиски многоглазки? Зимнее солнце светит тускло, но на него все равно больно смотреть. Я счастлив, что до рассвета есть еще какое-то время — могу до рези в глазах вглядываться в медленно светлеющее небо. Оно — это небо — вдруг оказывается какого-то совершенно потрясающего, непередаваемого цвета. Почти серое, почти голубое. Ясное, бескрайнее, очень-очень светлое. «Никак», — и осознаю со всей ясностью, что только сейчас, после ее вопроса, я впервые за последнюю неделю вообще вспомнил об этих поисках. Говорят, многоглазка помогает отличить правду от лжи. Говорят, человек, сумевший добыть это диковинное растение, никогда уже не будет страдать от сомнений и неуверенности — пройдет по выбранной дороге до конца, не остановится и не повернет назад. Так зачем же мне теперь, скажите на милость, нужна эта многоглазка? Я выбрал путь, по которому можно идти только вперед. Бояться сомнений, когда сама жизнь рушится — это же так глупо. Светлый маг отличается от темного, в первую очередь, тем, что всегда платит по счетам самостоятельно. В этой жизни абсолютно за все нужно платить: за любовь, за счастье и даже за сострадание. Истинный светлый маг никогда не позволит себе малодушно солгать, не станет «плыть по течению», не будет проклинать жестокую Судьбу. Трудно жертвовать собой, другими жертвовать легче. — Понятно, — Таня немного грустно улыбается, опускает голову и касается ладонью оконного стекла. — В любом случае, я рада тебя видеть. Ты знаешь, мы с Ягуном очень скучали. Она всегда говорит именно так — «мы с Ягуном». Я знаю, она просто не может по-другому. По сути, все мы: и я, и Глеб, и Таня — всего лишь подростки, одержимые мечтой о любви и понимании. Мы любим неправильно, потому что у нас нет соответствующего опыта и потому что слишком мало мы видели примеров для подражания. Нас трудно понять, потому что все мы слишком боимся духовной близости. А близость физическая, на самом деле — всего лишь способ сказать: «Я помогу. Ты можешь мне верить». — На самом деле, я пришел поговорить, — на душе вдруг становится как-то очень светло и спокойно; решение, наконец, принято, и я верю, что мой выбор был единственно возможным. — О чем? — она удивленно приподнимает брови. Я любуюсь ее отражением в оконном стекле и ничего не могу с собой поделать. Близится рассвет, и небо на востоке начинает понемногу розоветь, меняют цвет высокие бледные облака. Я знаю наперед: рассвет будет алым — к ветреной погоде и чьей-то скорой смерти. — Обо всем, — мой ответ прост и, одновременно с этим, чудовищно многозначен. — Об ошибках юности, о вере и доверии, о драконболе, о падении курса зеленых мозолей... Разве не все равно, о чем говорить? Таня молчит и мне не нужно быть телепатом, чтобы понять — она в растерянности. — Я через несколько дней вернусь в свою избушку, — слова даются неожиданно легко, их как будто произношу не я, а кто-то другой, кто-то безразличный ко всему, что мне дорого. — Знаешь, я уже настолько привык к тихой жизни в лесу, что чувствую себя неуютно в больших городах. В Москве, например, слишком грязно и шумно. — Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой? — ее голос, будто натянутая струна, звенит от эмоционального напряжения. — Или... не хочешь? — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Она поворачивается ко мне лицом. Она не плачет — она очень-очень редко плачет. — Ты знаешь, через пять дней Глеб Бейбарсов умрет? — Глеб? — из ее голоса как-то вдруг разом исчезают все эмоции, только усталость и горечь остаются. — Причем тут Глеб? Я думаю о том, что каждый светлый маг, в глубине своей души — потенциальная жертва. Только вот темные маги напрасно считают себя беспринципными хищниками. Мы — жертвы обстоятельств, жертвы собственных чистых стремлений. На заклание мы всегда идем добровольно, почитая это высшим благом. Каждый темный маг, в глубине своей души — потенциальный самоубийца. Однажды он непременно найдет в себе скрытый свет и сойдет с ума. — Я сегодня понял, — говорю я, и моя улыбка — отражение ее горькой улыбки. — Он никогда не любил тебя по-настоящему. Ему просто нужно было, чтобы его любили. — Что ты такое говоришь? — Таня проводит ладонью по щеке, и я замечаю, что руки у нее дрожат. — Зачем ты мне сейчас все это говоришь?.. Я совершенно... — Я тебя люблю, - повторяю я, кажется, я могу повторять эту фразу бесконечно. — Поэтому я не смогу тебе лгать. Ложь — это очень жестоко. Мы подростки, поэтому для нас крайне важно все это: улыбки, слова, прикосновения, поцелуи. Мы еще не понимаем полутонов, для нас мир делится на Любовь и Ненависть — Белое и Черное. Когда-нибудь, вероятно, к нам действительно придет знание, что есть правда, а что есть ложь. Я, может быть, научусь когда-нибудь говорить о любви. Тане кто-нибудь тоже сможет показать, как выглядит счастье. Это буду не я. А Глеб через пять дней умрет.

***

«А за окном снова мгла и мелкой крошкою снег. Здесь королева Зима свой начинает разбег, И в пустоте моих снов вдруг появился огонь. Под песни зябких ветров я уходил за тобой».