Love's Odyssey in Death's Design

Белые вспышки мелькали, ослепляя, а боль растекалась по всему телу. Время остановилось, когда каждая клеточка её существа тлела в агонии. Она не могла кричать из-за того, что в её лёгких не хватало воздуха, чтобы исполнить желаемое. Но как же она хотела. Она хотела визжать, пока её голосовые связки не разорвутся, позволяя её мучениям испариться. Ничто из того, что она представляла, не было и близко к тому, что она испытывала сейчас. Смерть. Не было ни мирного погружения в забвение, ни нежного разделения души от её тела. Только этот насильственный разрыв, этот палящий жар, невозможность двигаться, вырваться, отодрать от себя всю эту боль. Возможно, у неё были веские причины боятся её так сильно, несмотря на титул Пожирателя Смерти. А потом всё остановилось, внезапно и полностью, и на мгновение единственное, что она могла делать это задыхаться, отчаянно втягивая воздух так быстро и часто, что у неё было ощущение, будто её грудь разрывало изнутри. Но её это не волновало. Сначала она подумала, что она задыхалась, пока не поняла, что её же волосы начали душить её; каскад её тусклых чёрных кудрей, когда-то блестящих и шелковистых, обвился вокруг её шеи петлёй, отбирая драгоценный кислород, который она с жадностью вбирала считанные минуты назад. Из её горла вырвался сдавленный крик. Она впилась ногтями в голову, и они драли кожу, запутавшись в волосах, которые спутывались всё сильнее и сильнее, словно её руки оказались в Дьявольских силках. Затем какая-то невидимая сила поразила её в спину, отчего её колени подогнулись, заставив её рухнуть на каменный пол, который был холоднее льда. Болезненный стон сорвался с её потрескавшихся губ, пока она корчилась от нескончаемой боли, изо всех сил стараясь её облегчить. Стон обратился пронзительным криком, стоило множеству ударов посыпаться по её рёбрам снова и снова, пока в тяжёлом, затхлом воздухе не послышался противный треск. Она ошибалась. Она не была мертва. Кто-то или что-то пытало её. Возможно, она была в аду. Звонкий, леденящий душу смех шёл откуда-то и отовсюду одновременно, лаская её слух мелодией тысячи проведённых по доске ногтей. Сопротивляясь желанию предаться жалкому всхлипыванию, что грозилось слететь с её губ, она пыталась поднять голову, чтобы увидеть нападавшего. Но в этой холодной белой комнате не было никого, кроме её. Пустота.  — Ты, подлый трус! — слова, идущие из самой её души, обжигали безжалостностью, что было пратически непосильным усилием для неё, — Покажись!  — Выглядишь ужасно, как я посмотрю. Голос, мягкий и будоражащий, как шот забродившего огневиски с пачкой сигарет, мог обвиваться вокруг собеседника, полностью им овладевая. Она бы узнала этот голос где угодно, хотя и не могла вспомнить, сколько лет прошло с тех пор, когда слышала его в последний раз. Это был её голос. Тот голос, которым она обладала почти пятнадцать лет в Азкабане, был совершенно другим, искажённым. Этот же был голосом её молодости. Голосом, который соблазнял и обманывал, голос, которым грезили и мужчины, и женщины, желая быть названными им.  — Что ты сделала с нами, Белла? Или лучше сказать Мадам Лестрейндж? — последние слова были сказаны с нахальной, почти игривой ухмылкой, вопрос был риторическим, будто говорящий уже знал ответ и не нуждался в таковом. Не то чтобы Беллатрикс могла что-либо сказать. Она просто хотела выбраться отсюда, из этого места. Шаги оглушительным эхом отдавались от камня, становясь всё ближе и ближе. Взгляд чёрных глаз затуманился, когда в поле зрения возникла одетая в чёрное фигура и, лениво покачиваясь, начала приближаться. И только когда фигура встала рядом, зрение прояснилось, размываясь по краям. Но ошибки быть не может. Бледные резкие аристократические черты лица, сверкающие чёрные локоны и тёмно-карие глаза, горящие пламенной страстью, амбициями и целеустремлённостью. Беллатрикс отпрянула, движение это заставило ещё один мученический стон сорваться с её губ. Она смотрела на призрака. Она смотрела на саму себя. Ну, или то, кем она была раньше.  — Как я вижу, наша память нас всё ещё не подводит, — низкий тон звучал насмешливо, — Рада знать, что ты ещё не полностью утратила рассудок. В отличии от всего остального.  — Это всё не по-настояшему, — застонала избитая на полу ведьма, хрипя от жгучей боли в рёбрах, делающей попытки говорить труднее. Потому что, конечно, всё это не может быть настоящим. Она никоим образом не могла говорить, пусть и немного односторонне, с прошлым воплощением её «я», чем бы оно ни было. Возможно, она действительно сошла с ума, как все и утверждали, независимо от того, что только что произнесла сущность. Затем раздался низкий гортанный смех, совершенно не похожий на прежнее хихиканье.  — О, но это так. Несмотря на чистоту крови, которую ты с таким рвением проповедовала, ты всё же сомневаешься в древнейшей магии? Подумать только, — её молодая копия с раздражением надула губы, — Только не говори мне, что годы притупили наш интеллект. Мы можем быть безумными, да, но глупыми — никогда. Верно? Призрак, дух, полтергейст или что бы это ни было опустился перед ней на колени до уровня её глаз, и сквозь пелену боли Беллатрикс наконец смогла полностью узреть безупречный облик своего мучителя. Она будто взглянула в зеркало её прошлого. Кожа белая как снег и гладкая как атлас, безупречная и далёкая от старости; царственный лик, своей остротой и изяществом схожий на гранёный алмаз; глаза, чёрные издалека, но стоит подойти ближе, и можно заметить шоколадный ободок радужки, их миндалевидную форму и томно приопущенные веки; прямой нос, пухлые губы, отдающие розовым блеском даже без косметики, — ярко и чётко прослеживалось влияние наследствия семьи Блэк. Кудри, распущенные и бесконечно струящиеся по спине, блестели словно свежие чернила. Этого было почти достаточно, чтобы заставить её хотеть плакать. Но даже в настолько сломленном состоянии она не имела права проявить подобную слабость, не в её характере было делать что-то подобное, но ошеломляющий контраст между тем, кем она была и кем стала, оболочкой, хранящей лишь мелкие намёки на былую красоту, заставил её испытать тошнотворный прилив тоски и зависти, расплывавшийся где-то в центре её груди.  — Что ты, чёрт возьми, хочешь? — прорычала ведьма, сжатая челюсть демонстрировала силу, идующую из самых глубин её естества, угрожающую, пронизанную кислотой. Но это не возымело желаемого эффекта, что ранило её эго, болевшее больше, чем ссадины, нанесённые, как она теперь поняла, ею самой же.  — Ты хотела сказать, что мы хотим? — ребяческая манера говорить заставляла лишь съёживаться, — Ну и трудный же вопрос, не так ли? И я с радостью отвечу на него. Сразу после того, как ты ответишь на мой. Да, я думаю, это справедливо. Так опять же, что ты сделала с нами? Не стучало бы у неё так в голове, сливая все мысли в один беспорядочный поток, и не было бы этой проклятой колющей боли в рёбрах, превращающей даже малейшую попытку вздохнуть чуть свободнее в адскую, расползающуюся по всему телу боль, Беллатрикс бы кричала от отчаяния так сильно, что у неё потекла бы кровь из ушей. Как бы то ни было, сейчас она еле могла рычать, не то что кричать, так что она была в проигрышном положении. И она сказала единственную вещь, которую могла сказать. Правду.  — Я спасла нас.  — Ты уничтожила нас! — крик был наполнен всеобъемлющей яростью, выплескивая все то, что чувствовал дух и чем переполнялось его нутро, а затем, ощутив резкий рывок за волосы и откинув голову назад, ведьма снова вскрикнула от боли смешавшейся с черной злобой.  — Ты уничтожила нас, Белла, и ты позаботились об этом, когда создала меня!  — Что значит «когда создала тебя»? — сплюнула она язвительно. Полные губы изогнулись в презрительно усмешке, голос понизился до шипения:  — Разве ты не помнишь? Твоё первое убийство. Нет, не один из тех извращённых приказов, которые ты исполняла будучи пешкой в руках дьявола, которому ты себя посвятила. Первое убийство, совершённое тобой и только тобой. Как сильно тебе доставляло удовольствие смотреть, как его глаза покидает жизнь? — бледная рука схватила кулон на шее Беллатрикс. Кулон, который она никогда не снимала, пока пятнадцать лет назад её не заставили это сделать; кулон, стрытый ею под десятками защитных чар и заклинаний во время своего пребывания в Азкабане. Жёсткий рывок и серебряная цепочка рвётся. Это было словно ударом в самое сердце, и из её горла поднялся слабый гул.  — Помнишь, как ты приговорила меня к пустоте, а? Помнишь? Теперь ужас в его чистом виде захлестнул Беллатрикс, словно при виде вырвавшегося на волю дракона, сеющего хаос и разрушения одним лишь взмахом могучих крыльев. Образ перед ней был вовсе не призраком. Это была её душа. Кусочек её души, души, охотно разбитой в момент бесстыжия и запятнанного кровью очищения, который произошёл и вчера, и вечность назад одновременно. Это был её Крестраж.  — Уловила наконец? — Крестаж заговорил вновь, шипя от злобы, — все эти годы ты выполняла все эти отвратительные деяния, слепо веря в человека, который лишь привёл тебя к погибели. Ты жила мечтой о великом замысле, преследуя недосягаемую, немыслимую иллюзию, которой никогда на самом деле не существовало. Ты забыла себя, ты забыла меня. Ты забыла то, чего мы всегда хотели, к чему действительно стремились. Слова били её наотмашь, но Беллатрикс ни вздрогнула, ни защитилась от натиска. Воспоминания проносились в сознании словно молния, мчались раскатами грома до тех пор, пока она не почувствовала, что проваливается в сознание её прежнего «я». Девочка, отчаянно тосковавшая по родительской любви; старшая сестра, нарочно провоцируящая гнев собственного отца, укрывая от него младших сестёр; ученица, чья сообразительность и смекалка почти привели её в Когтевран, побившая всевозможные рекорды Хогвартса своими успехами в магических искусствах; молодая женщина, не нуждавшаяся ни в чём больше, чем быть верной своим стремлениям, проложить свою собственную дорогу, искавшая любви и счастья, тосковавшая по свободе, скрытой за связавшими её путами. Вероломное предательство одного из тех людей, которому она доверяла свою жизнь. И воин, шедший битвой против захвативший её сил, признал поражение; кольцо, усеянное драгоценными камнями, скользит по её пальцу арктическим холодом, нерушимой цепью сковывая новым обязательством. Утешение, которое она нашла в Тёмном Лорде, единственном человеке, который позволил ей чувствовать себя свободной, впервые ничем не связанной. Кровавый хаос. Ужасные пыткы, страх, мучения, беспощадность, отброшенные в прошлое принципы и желания, загребущие лапы новой судьбы. Вымораживающая до костей унылая пустошь Азкабана. Сумасшествие. Потеря последних лучиков надежды и благоразумия, положительных эмоций и ярких ощущений. Потеря самой себя.  — Но если бы я смогла вернуть тебе всё это? Нам? Тёмные глаза расширились, а после сузились. Боль, колотившая всё её тело, казалось, начала сходить на нет. Беллатрикс смотрела на Крестраж удивлённо, с сомнением и всё же с маленькой ноткой чего-то, напоминающего тоску.  — Как?  — Твоя ненависть, Белла, наша ненависть. Она поглотила нас, затуманила разум и обрекла на смерть. Единственное, что может избавить нас от ненависти, это любовь. Она бы рассмеялась, чёрт, она бы так смеялась, если бы могла, проклиная Крестраж до тех пор, пока они двое не испустят свой последний вздох.  — Любовь? Любовь — это слабость. — Беллатрикс-то точно это знала. Любовь притупляет чувства, застилает разум пеленой, огораживая от принятия очевидного. Она никчёмна и бесполезна. Тёмный лорд научил её этому, приколотил в сознании, топтавшись на последних осколках ненужных чувств, задержавшиеся глубоко в сердце, и подтопил ими печь её нарастающей ненависти. Теперь эти уроки её ничем не спасут, ничто не сможет.  — Ненависть — это слабость, и ты выяснила это на собственной шкуре, как бы ты этого не отрицала. Беллатрикс почувствовала, как её подняли на ноги, поставив теперь лицом к лицу с Крестражем, и она с отвращением осознавала, что изо всех сил старается не встречаться глазами с испытывающим и безжалостно холодным взглядом, который пронзал её насквозь.  — Один год, — окончательно завершая речь, заговорил Крестраж, — У тебя есть лишь один год, чтобы исправить всё и спасти свою душу. Если тебе удастся открыть своё чёрное* сердце кому-либо, позволить ему увидеть настоящую себя, настоящих нас, и возлюбить тебя за это, то ты сможешь обрести свой второй шанс. Если же нет? Тогда Смерть заберёт свой законный приз. Беллатрикс издала полное неверия фырканье, медленно покачивая головой:  — Само моё имя заставляет трепетать от ужаса и презрения весь Волшебный мир. Это просто невозможно. Я в любом случае мертва. — Никто и никогда не сможет её полюбить. Также как и она никогда не сможет никого полюбить. Она даже не хочет этого, и шанс на новую жизнь был недостаточным стимулом, чтобы заставить её захотеть. В конце концов, что за жизнь её бы ждала? Несмотря на страх, пронизывающий каждую её мысль, она лучше умрёт, чем позволит сковать себя цепями и заточить в холодную камеру, окружённую дементорами и торжествующими усмешками тех, кто живёт мыслями о её заключении, будучи живой. Но Крестраж опять рассмеялся, — звук эхом разнёсся по комнате — кладя руки на плечи Беллатрикс, медленно прижимаясь всё ближе и ближе и захватывая бескровные потрескавшиеся губы своими. Её собственный голос заполонил её голову, не тише крика, не громче шёпота. «Лишь тот, чьё сердце тебе предопределенно завоевать, увидит твоё истинное обличие. Никто иной. Спаси себя, Белла. Спаси нас.» Объятья неожиданно разорвал грубый толчок, ослепительная белезна погасла в чёрном, и Беллатрикс потеряла сознание.