Love's Odyssey in Death's Design

Май всегда выделялся своими чувственными бутонами и пышными кронами будучи венцом весны; по улицам гуляет тёплый, нежный ветерок, земля цветёт, одновременно готовясь к летней жаре. Этот особенный май тоже пестрел цветами, цветами, украшавшими могилы и крышки гробов погибнувших в последней великой битве Второй Магической Войны. Месяц принёс с собой бесконечную череду похорон, их было больше, чем Гермиона когда-либо хотела посетить. Но ни одна из служб не омрачилась дождём, не затуманилась тучами. Ярко сияло солнце, казалось будто лазурная синева неба окутывала души ушедших, убаюкивая их, как мать родное дитя. Тем не менее, Гермиона и все присутствующие всё ещё лили горькие слёзы их смертям, и её душераздирающие рыдания смогли даже посоперничать с плачем Молли Уизли, которой пришлось пережить двойные похороны, посвящённые двоим её милым сыновьям. Смерть Фреда обрушилась на всю семью тяжестью тысячи кирпичей, но смерть Рона отзывалась в её сердце кровожадно пылающим Круциатусом. Мысль о том, что свет одного из мальчиков Золотого Трио, спасителя Волшебного мира, больше никогда не достигнет их, приносила боль. Больше, чем можно было выразить словами. Боль безжалостно-бесконечно простиралась внутри, свирепо вгрызаясь в её. Но ещё сильнее её глодала вина, сцепившаяся в неё с того рокового момента, когда Рон, жертвуя собой, принял своим телом опустошавшее Выручай-комнату Адское Пламя, чтобы спасти её. Этот образ она никогда не сможет выкинуть из головы. Она до сих пор могла чувствовать горячие языки пламени, удушающую хватку дыма у её горла, пока сгорали и тлели артефакты в комнате. Жестоким поворотом судьбы было то, как мгновения назад они разделяли их первый поцелуй после уничтожения одного из крестражей Воландеморта; нежный поцелуй, обещавший наполненное любовью будущее, детский смех и счастливую старость на двоих. Первый поцелуй, списанный со страниц волшебной сказки. Их первый поцелуй. Их единственный поцелуй. Никто и не подозревал о том, как внутри бушуют все эти нахлынувшие на неё чувства. Каждый взгляд и каждое слово, обращённое ей, было пропитано жалостью, которой незнакомец сочувствует другому незнакомцу, потерявшему друга. Ведь именно о Гарри все так яро заботились, с Гарри все нянчились, его лелеяли. Именно Гарри, как они думали, должен быть самым опустошённым смертями Рона и других своих друзей человеком, он же избранный. Гарри стал Мальчиком-Который-Выжил-Дважды. И смириться с этим было труднее всего, так как эта мысль неприязненно отзывалась о её выжившем лучшем друге, подпитывая вечно растущее чувство вины. Но этого было недостаточно, чтобы смирить её гнев. Всё время, которое они были друзьями, всё было о нём. Она тоже пожертвовала многим. Её родители прямо сейчас находятся где-то в Австралии, не подозревая о существовании собственной дочери из-за её страха найти их убитыми Воландемортом и его последователями. Она отказалась от целого года обучения в погоне за крестражами, используя собственные способности и талант, чтобы защитить их троих в долгих и опасных поисках. С другой стороны, Гарри всегда был избранным и, конечно, именно он нанёс решающий, смертельный удар тому, кого называли темнейшим магом всех времён, но ни он, ни кто-либо из них не смог бы справится с этим без неё. И пусть ему и приходится разбираться со всеми обязательствами, навязанными титулом самого известного волшебника в мире, у Гарри всё ещё было его убежище от бури, плечо, на которое можно опереться, в виде Джинни Уизли. У Гермионы не было никого. Следующие за Битвой дни пролетели ураганом боли и печали, и когда последний гроб был закопан, осталась только ведьма и вопрос, как продолжать жить дальше. С чего начинать. И что делать. Всё ещё нужно было отыскать её родителей. В отчаянной попытке возместить весь нанесённый Хогвартсу ущерб к следующему семестру набирались волонтёры. Профессор Макгонагалл предоставила ей возможность продолжить обучение. Совы прилетали каждый день, принося больше новых писем от Министерства Магии с предложениями о работе. Всё вокруг казалось ошеломляющим и печальным, и она нигде не могла найти спасения. Девушка чувствовала, будто её заперли в клетку, загнали в угол, и она ничего не могла сделать с этим, потому что все ожидали, что она будет и тосковать по погибшим, и радоваться победе, как все остальные. Но она не могла. Никто не понимал. Даже она до конца не понимала.  — Ещё один, пожалуйста. Бармен лишь неопределённо хмыкнул, взяв свою палочку, чтобы достать бутылку бесцветной жидкости. Умелым взмахом палочки бармен наклонил бутылку, выливая её содержимое в стакан, и после уже наполненный стакан медленно скользнул в сторону ведьмы. Шокирующе было видеть героиню Волшебного мира сидящей за барной стойкой в Дырявом котле, закидывающейся рюмками водки, словно это была обычная вода, а она умирала от жажды, и так бы всё и было, если бы этот случай был бы случайностью. Ночь, в которую были похоронены Рон и Фред, стала началом её почти ежедневных визитов в паб. Теперь же она успешно игнорировала поражённые взгляды, преследующие её, пока её глаза опущены в стопки, стоящие перед ней до тех пор, пока она не потеряет им счёта. Алкоголь не избавил её от всей боли, как она думала сначала. Не притупил, но помог сконцентрироваться на чём-то другом, что не было затёртыми до дыр воспоминаниями, улыбающимися лицами её друзей из их счастливого прошлого, чем-то далёким от войны и пыток, проклятий и криков, разрушений и безжизненных взглядов. Вместо этого она могла погрузиться в чувство опьянения, расплывающееся в её животе и дарующее восхитительное ощущение невесомости. Оно распространялось везде: снаружи и внутри.  — Последний на сегодня, мисс Грейнджер, — сурово сказал Том, но сквозь тон в глазах прослеживалась отеческая забота, — Уже поздно, и я бы с радостью снова освободил тебе комнату на ночь, если бы не был уверен, что Молли Уизли надерёт мне зад. Она хочет, чтобы ты вернулась домой.  — Ладно, — последовал ответ, несмотря на полное несогласие. Она, конечно, понимала, что Уизли хотят лишь убедиться, что с ней всё хорошо, тем более после того, как их многочисленные предложения жить с ними были оставлены без ответа либо отвергнуты. Но она просто не могла остаться в Норе, куда, как она знала, заявлялся Том при упоминании дома. Она не могла находится в окружении семьи, за семь лет успевшей стать ей как родной. Она не могла вынести встречи с пустотой, которую оставили за собой Рон и Фред, это бы служило только постоянным напоминаем о том, что было и чего, никогда не будет. Гермионе было невыносимо смотреть, как искрились необычные для обоих, новые отношения Гарри и Джинни, превращаясь в бушующее пламя, которое точно будет гореть годами счастливого семейного уюта, ничего подобного которому никогда не произойдёт в её жизни, поскольку он был жестоко вырван из её рук без шанса отбить его. Поступать так было эгоистично и совершенно неправильно с её стороны. Но таков был мир, и она усвоила этот урок быстро, как если бы это было очередным занятием в Хогвартсе. Осушив стакан чуть ли не одним глотком, Гермиона со звоном поставила его на стойку и встала с табурета. Она так стремительно, как только могла, покинула бар, несмотря на появившуюся в руках и ногах тяжесть. Она явно злоупотребляла гостеприимством и точно не была настроена на перешёптывания завсегдатаев паба напополам с тянущимися за ней взглядами. Весенний ночной воздух окутывал её волной, омывая её разгорячённое лицо, но не облегчая груза, покоившегося на её душе. Ей некуда было идти, а аппарировать в её состоянии было не лучшим решением. Рёв и пейзажи маггловского Лондона не давали нужного ощущения комфорта, лишь казались яркими и шумными. Забавным было то, как она росла, будучи обычным маггловским ребёнком ранние годы своей жизни, пока не настал день, когда профессор Макгонагалл постучалась в её дверь, держа в руках письмо из Хогвартса. С тех пор ничто и никогда не могло стать прежним. Кто бы мог подумать, что к своему восемнадцатилетию стеснительная заучка Гермиона Грейнджер станет одной из самых влиятельных людей Волшебного мира. Кто бы мог подумать, что невинность её будет разорвана постоянными сражениями и ужасами войны, начавшейся до её рождения, войны, о существовании которой она даже не подозревала бы, если бы просто была магглом? Этого факта было достаточно, чтобы заставить её и смеяться, и рыдать одновременно, но она знала, что если начнёт, то, возможно, никогда не закончит. Решив больше не стоять, размышляя о вещах, которые она никогда не сможет изменить, Гермиона подошла к краю тротуара, подняв правую руку в простом и понятном жесте, ничем не отличающимся от маггловского способа поймать такси. Моментом позже над шумом города поднялся визг резиновых колёс об асфальт и вой клаксона, и прямо перед ней трёхэтажным пурпурным вихрем остановился «Ночной Рыцарь». Стэн Шанпайк, несмотря то, что ему было за двадцать, всё ещё выглядел как мальчишка из-за своих больших ушей и прыщавого лица, и Гермиона была рада видеть, что теперь, когда война закончилась, и его имя было очищено, он снова стал кондуктором автобуса. С надетой набекрень кондукторской фуражкой и в бордовой униформе, он пригласил Гермиону внутрь, отказавшись от доставаемых ею из кошелька серебряных монет. Пожав плечами, — её голова немного кружилась от выпитой водки, — ведьма неуклюже забралась в автобус, присаживаясь на ближайшую кровать.  — Куда держим путь?  — Понятия не имею, — пробормотала она, — Всё ещё пытаюсь узнать. Стэн коротко кивнул, несмотря на мимолётно промелькнувшее выражение растерянности на его лице. И вот, они тронулись. Каждый толчок, поворот и наклон автобуса отзывался в животе Гермионы дурнотой, в голове у неё стучало, и она тысячу раз успела проклясть себя за то, что решила поехать именно на этом транспорте. Теперь идея о попытке аппарировать казалась не такой плохой, и даже если бы её заметили в настолько пьяном состоянии, это было бы и вполовину не так ужасно, как крепко обвившаяся вокруг её желудка тошнота.  — Хей, ты бледная как смерть. Всё в порядке? Не чувствуя в себе сил сказать хоть слово без позыва блевать, она быстро кивнула, но движение это только усилило головокружение. Возможно, ей и правда стоило отправится в Нору. Надежда на тёплую постель, компресс для её раскалывающейся головы, обезболивающее зелье и последующий за этим домашний завтрак практически убедили её сойти с транспорта. Внезапно автобус с визгом остановился, тело Гермионы метнулось вперёд, и единственным, что удерживало её от падения с кровати, была её дрожащая рука, схватившаяся за ближайший металлический поручень. Сквозь алкогольную дымку до Гермионы доносились приглушённые голоса Стэна и пассажира, «попавшего в трудное положение». Затем шарканье шагов, вновь завёлся мотор, и с резким рывком машина продолжила путь. Только она попробовала разглядеть черты человека, забравшегося в автобус, её веки вместе с головой тут же отяжелели. Фигура принадлежала женщине, что было понятно, несмотря на покрывавший её длинный плотный плащ и капюшон на голове. Но тут что-то зацепило её помутнённый взгляд, хоть у неё и двоилось в глазах. Из-за под капюшона виднелись чёрные волосы, эти кудри еле помещались там из-за своей пышности и непослушности. Гермиона знала лишь одну ведьму, у которой были такие волосы, и понимание прорвалось сквозь пьяное оцепенение, воспоминанием плескаясь по её венам. Собственные пронзительные крики ужаса переполняли её голову, и раскалённая боль копьём пронзила её левую руку. Мерлин, она же знала мягкость этих волос, их запах. Должно быть, она издала какой-то звук, раз Стэн и человек в плаще оглянулись в её сторону. Из-под него виднелось бледное, измождённое лицо с чёрными бездушными глазами. Это стало ещё одним подтверждением её кошмарной догадки, молотом сокрушившейся ей на голову. Громкий испуганный крик Стэна Шанпайка был последним, что услышала Гермиона перед тем, как её сознание окутала тьма, как она окутывает комнату, когда погасает свеча; в беспамятстве её тело рухнуло на пол.