Помешательство

На молодом и горячем теле Неро любая рана заживает в считанные дни, иной раз не оставляя после себя даже тонкого, белесого шрама, приятно выступающего на упругой коже. Чего уж там — Данте прекрасно помнит, как его племянник, умудрившийся крайне неудачно сломать руку в самый разгар жарких летних каникул, уже через неделю скакал по квартире, пытаясь втихую содрать неудобный гипс и отмахиваясь от недовольно ворчащего отца. Только было это очень много лет назад. До того, как этот неугомонный мальчишка позволил своему любимому — такому же неугомонному — дяде фиксировать ему руки и в менее удобной позиции. До того, как позволил Данте насквозь прошивать его тело — чувствительные, налитые кровью соски — острыми иглами. Но, наверное, уже после ужасающего осознания, на ком конкретно всегда основывались его предпочтения. В сексе, в отношениях, в простом дружеском общении. Неро всегда искал Данте, и это было страшно. — Туго? — Данте, плотно обвязывающий его ребра сложенной вдвое веревкой, не сразу, но вытряхнул из беспокойной головы племянника все тревоги. Когда ответил на его чувства. И тысячу раз после. — Немного, — Неро делает глубокий вдох, и четыре ряда веревок ощутимо сдавливают грудную клетку чуть ниже ключиц. И чуть выше проколотых сосков. Достаточно заживших за месяцы вымученного покоя. Данте невольно засматривается. Этот норовистый мальчишка выглядит просто потрясающе, когда стоит на коленях и послушно заводит руки за спину, хватаясь пальцами за собственные локти и позволяя связывать их толстой бечевой, притирающейся к влажной коже до явно прощупывающихся борозд. Исчезающих на следующее утро, но радующих Данте — хаотично гладящего разморенного оргазмом племянника — хотя бы одну ночь. Неро весь выглядит потрясающе. В любом раскладе и любой позиции. И это страшно. Данте улыбается своим мыслям и делает вид, будто натягивает веревку еще сильнее, укладывая ладонь между сведенных лопаток мальчишки и внимательно наблюдая за его реакцией. Неро, как всегда, отзывается до невозможного быстро и предсказуемо — опускает голову и жарко хрипит, теряя оставшийся в легких воздух. Предоставляя больше пространства для маневра. — Шучу, — Данте даже дразнить его не хочется. Только без продыху награждать за слепую покорность. Медленно. Размеренно. Ласково. Неро всхлипывает, когда следующий ряд перевязи сдавливает его уже под грудными мышцами, оставляя всего пару сантиметров снизу и сверху от стальных штанг. Данте ведет ладонью по горячей коже, прокладывая себе путь и выбирая лучшее место для нового узла, а Неро беззвучно молится, чтобы он дернулся вверх. Задел раскаленный металл, когда-то собственноручно вставленный в чувствительное тело, беззвучно усмехнулся и легко притянул его к себе, проходясь шероховатыми пальцами по самым навершиям. Он почти наяву ощущает, как под кожу забираются острые электрические разряды. Пока что лишь щекочущие нервные окончания. Пока что. Неро знает — хватит одной просьбы, после которой захочется спрятать полыхающие скулы в подушке. И Данте не откажет ему. Растерзает до того состояния, в котором даже движения собственных зафиксированных локтей будут рассыпаться по грудине прошибающей до костей дрожью. У Данте ведь так катастрофически быстро срывало тормоза эти два месяца, когда его Неро, доведенный до исступления быстрыми короткими толчками, тянулся не к сочащемуся смазкой члену, а к топорщащимся из-под задранной футболки соскам. И слетал от пары касаний. Краснея до кончиков ушей. И наслаждаясь сатанеющим любовником, выбивающим из него остатки мыслей. Мальчишка оказывается в подобном положении — со связанными руками, с пережатой грудной клеткой, разведенными ногами и порядком взмокшими боксерами, которые вредный Данте просто не желает стягивать со своего племянника, — только из-за того, что просто феноменально играет на чужих нервах. Безошибочно определяя, что именно понравится Данте больше всего. В этом они друг другу не уступают. Спину обдает волной нестерпимого жара, когда Данте наконец-то заканчивает долгую прелюдию и цепляет пальцем натянутую струной веревку, играючи склоняя мальчишку ближе к себе. Неро нервничает, поэтому рефлекторно дергает руками, будто пытается схватиться за колени, обхватывающие его бедра, чтобы не потерять равновесие. И проваливается. Данте тихо смеется, когда племянник, словно утопающий, хватает губами воздух и приземляется на копчик. Аккурат в капкан между его разведенных ног. — Не смешно, — Неро всего лишь смущенно отворачивается и прячет взгляд, становясь таким покладистым от ощущения каменного члена, притирающегося к гибко изогнутой пояснице. — Нет, — шепчет Данте, скользя пальцами по сладко поджимающемуся животу. — Вовсе нет. Мне вовсе не смешно, Неро. Неро тушуется еще сильнее, потому что ему внезапно хочется — до трепета в переносице, — чтобы Данте успокаивающе поцеловал его. Прямо сейчас. С той же нежной усмешкой. Но в голове такая просьба звучит даже более смущающе, чем то, чем они уже занимаются. А без просьбы Данте не обращает внимания на поджимающиеся губы племянника и следует своему сценарию — мягко оглаживает натянутую ткань трусов, очерчивая контуры его возбуждения, дожидается жалобного всхлипа, а потом накрывает ладонью, выбивая первый несдержанный стон. Что, в принципе, тоже помогает ему отвлечься. Перетянутые бечевой мышцы почти точно так же очерчиваются — проминаются от частого дыхания и выступают вперед. А Данте спускается губами с острых скул на неестественно вывернутое плечо, потому что хочет лучше видеть, как именно Неро толкается в его руку, жмурясь от нетерпения и медленно накаляющегося томления, пробирающегося от живота к гортани. И едва справляется с перехватившим дыханием, внезапно понимая — он все сделал правильно. Проложил веревку ровно так, чтобы мальчишка чувствовал вес каждого судорожного вздоха и одновременно выглядел… так красиво. Неро ведь красивый. Правильно сложенный, натренированный, позаботившийся, чтобы терзающему его любимому дяде было, за что зацепиться взглядом. Даже без подчеркивающих упругие мышцы веревок. Даже без блестящих штанг, выделяющихся на фоне покрасневших ореолов. Выделяющих покрасневшие ореолы. Хотя, бесспорно, с ними выходит гораздо лучше. Данте не сдерживается и все-таки соскальзывает к пробитым металлом нервам. Неро внезапно сводит колени, ловя в капкан ласкающую его руку, и прогибается в пояснице. Подается вперед, из последних сил прикусывая нижнюю губу, и шумно выдыхает, проглатывая постыдный скулеж. Хотя хочется кричать. И, на очередном движении, когда Данте стирает с головки выступающую смазку, совершенно паскудно проезжаясь по раскрытой уретре, Неро действительно кричит — надрывно воет, подгибая колени к груди. Будто пытается обвиться вокруг этого потрясающего чувства, теперь слишком слабого, лишь дразнящего — рассредоточенного по двум точкам распаленного тела. Данте раньше его не трогал. Из вредности или из-за надуманного беспокойства, но он целых два месяца не прикасался к результатам своих трудов в постели. Теперь все это — стальные шарики под подушечками пальцев, томительное предвкушение после долгого воздержания и, конечно же, его гиперчувствительный, нетерпеливый Неро, сходящий с ума от каждого прикосновения — точно кажется Данте действительно хорошей идеей. Мальчишка падает на спину от одного нарочито небрежного толчка. Вскрикивает от резкой боли в предплечье и уже хочет перекатиться набок, когда тяжелая ладонь опускается на грудину, не позволяя принять более удобное положение. Так знакомо, что очень легко поверить, будто эта грубость — ему во благо. Боль в растянутых мышцах отступает очень медленно, но Данте терпеливо — молча — ждет, когда Неро сможет расслабить плечи и доверчиво откинуть голову, больше не напрягая шею. Опираясь только на перевязанные, зафиксированные под лопатками запястья. Прогибаясь в груди, выставляя вперед готовые к ласкам соски. Вот так — очень красиво. Очень правильно. Как и задумано. Данте даже слов не находит чтобы описать, как потрясающе может выглядеть его Неро, покорно лежащий под ним и ожидающий расправы. Снова. Еще раз. Каждый раз. Ладонь наконец-то перестает давить на ребра и играючи скользит по влажной коже, пересчитывая ровные ряды веревок. Пальцы ныряют во впадину ключиц, чувствительно давят на выпирающие косточки, а потом — Неро едва успевает глотнуть воздуха — смыкаются на шее под самым кадыком. Не пережимая трахею, но и не позволяя даже думать о том, чтобы вырваться. Не то чтобы у Неро получается думать, когда Данте обеими руками перехватывает его под ребрами, склоняется к вздымающейся груди, щекотно задевая растрепанными волосами ключицы, и тихо усмехается, позволяя себе последнюю заминку перед новым лакомством. Достаточно истомившимся за эти месяцы. Неро так сладко ахает и дергается вверх, выворачивая плечи, когда до невозможного горячие губы обхватывают его сосок, сминая набухшую плоть. Аккуратно. Данте все делает аккуратно. Размеренно взвешивая прикладываемые усилия, чтобы услышать еще больше этих восхитительных звуков. Он вбирает штангу в рот, почти всасывает, дожидаясь вымученного вздоха, и ощупывает языком маленький шарик. С одной стороны. И такой же — с другой. Контраст твердого — металлического, не прогибающегося ни под какими усилиями — и упругого бьет по собственным нервам не хуже ощущения причастности. Не хуже жалобных хрипов Неро, уже сомкнувшего напряженные голени за спиной своего мучителя и упрямо притягивающего его еще ближе. Данте и не собирается отстраняться. Он легко прикусывает сосок зубами, проверяя реакцию, и безжалостно терзает кончиком языка. А потом раздумывает — и проходится шероховатой серединой, наслаждаясь благодарной дрожью напряженного тела. Он чувствует железный штырь под горячей плотью и с маниакальным упорством пытается пробиться до него, подлезть под кожу, приласкать дребезжащие нервы. Добиться того, чтобы Неро… Неро задыхается. Беспомощно распахивает влажные губы, закатывает глаза и не может сделать ни единого вздоха, не оборванного протяжными всхлипами. Его легкие лихорадочно сокращаются от электрических разрядов, прошибающих насквозь то место, по которому безжалостно проходится горячий язык, неловко цепляющийся за торчащее украшение. Данте не упускает ни единого звука, срывающегося с искусанных губ. И на каждый отвечает довольным рокотанием, почти не скрывая собственную жадность. Он отпускает Неро только ради того, чтобы медленно провести подрагивающими ладонями по выступающим ребрам, спуститься на соблазнительно выгнутую поясницу, прижаться губами к трогательной ямочке чуть ниже грудины, собрать с кожи соленую испарину… И стянуть явно мешающиеся боксеры. Неро шепчет что-то бессвязное — не надо, подожди, не сейчас, прошу — и так же бессознательно раздвигает бедра, как только Данте откидывает его белье в сторону. И делает это с той самой слепой покорностью, от которой у его любовника прогорают последние предохранители. Данте думает, что даже от черной повязки на глазах Неро слепнет не так успешно, как от долгожданного наслаждения. И мысль, что подобное наслаждение он получает только в его руках, слепит уже самого мучителя… Данте давит большими пальцами на тазовые косточки, рассматривая тусклые метки на обездвиженном теле, и делает вид, будто опускается к его влажному члену. Но останавливается в самый последний момент. Замирает в считанных сантиметрах, усмехается в ответ на попытку мальчишки ткнуться головкой ему в губы, а потом выпрямляется. Выпрямляется, черт побери. Неро возмущенно стонет, жмурясь и старательно пряча постыдное разочарование. — Тише, тише, — его любимый мучитель мурлычет чересчур довольно для человека, осоловело оглаживающего впивающиеся в покрасневшую кожу веревки. — Я хочу кое-что попробовать. Тебе понравится. Обещаю. От каждого непродуманного касания по телу разбегаются волны дрожи, так что Неро без сопротивления — обжигающее возбуждение еще туже сворачивается внизу живота от одной мысли, что сопротивление его вовсе не спасет — прогибается в пояснице и захлебывается следующим вздохом, потому что Данте возвращает свои юркие пальцы на тонкую полосу белой кожи между веревками. В опасно желанной близости от набухших сосков. И останавливается. Снова останавливается. Даже прикусывает губу, чтобы прогнать яркие вспышки, заслоняющие от него его мальчишку. Руки у Данте дрожат даже сильнее, чем в тот день, когда он повелся на уговоры Неро и… На самом деле, в его жизни не было ни дня, когда бы он не велся на его уговоры. И ни разу не пожалел, черт побери. Ни разу. Неро не стонет, когда он мягко и настойчиво массирует его соски, только потому, что задыхается от внезапной истомы, будто действительно подлезающей под окаменевшие мышцы и резко прокатывающейся по ним от гортани к поджимающемуся животу. Данте не знает, кого благодарить, что этот несносный мальчишка вообще существует. В смысле — в его постели. Таким раскрасневшимся, беспомощным, жадным, подставляющим шею под острые, кусачие поцелуи… Поэтому благодарит самого Неро. Так долго, так старательно. Так упрямо. На грани горячки и помешательства. Пока надрывный скулеж мальчишки не перерастает в горячие слезы. Пока он не притирается к своему мучителю ягодицами. Упрашивая, умоляя закончить эту пытку, приласкать сочащийся смазкой член. Данте почти поддается — отрывает правую ладонь от грудной клетки только для того, чтобы утратить последние осколки осмысленности от жалобного, недовольного стона и вернуть ее на прежнее место. Неро кончает, отчаянно стискивая сведенную челюсть, отчаянно жмурясь. Его слезы стекают по вискам непрерывной лентой, истлевающей во взлохмаченных, таких же влажных волосах. Данте касается губами пульсирующей венки у сведенных бровей, не отводя взгляда от подрагивающих ресниц. И теряет голову по второму кругу. Спускается поцелуями по разморенному телу к разведенным бедрам, подхватывает Неро под коленями, нежно усмехается в ответ на вялые, бессвязные мольбы, и мнет губами скользкую головку. Упиваясь тем, как отзывчиво — против собственной воли — Неро отдается его рукам. *** Данте катастрофически медленно выпутывает его из веревок, и Неро в какой-то момент начинает казаться, что те целую вечность будут сворачиваться мертвой змеей где-то на полу у кровати. Рядом со сползшим одеялом и разбросанной одеждой. Возмущаться не хочется. Руки Данте ласкают перетертую кожу и с успехом компенсируют вообще все, кроме… — Мы ведь, — Неро заливается краской, но не может даже повернуть голову набок, чтобы спрятать глаза от внимательно наблюдающего за его состоянием любовника, — еще не закончили? — А ты очень резво рвешься в бой. Ну, для человека, не способного пошевелить конечностями, — Данте, не кончивший, даже не стянувший свои чертовы штаны, не хуже веревок обжигающие кожу его племянника, только посмеивается над его трепыханиями. Он вовсе не выглядит неудовлетворенным. Только крайне измотанным. Не хуже самого Неро, обездвиженного и без плотной перевязи на запястьях. С потрясающими следами от этой перевязи. — Я подумал, что… — конец веревки наконец-то соскальзывает с матраса, и у Неро не остается вещей, отвлекающих его от тонких морщинок в уголках хитро прищуренных глаз. — Я подумал, что мы сейчас продолжим, потому что ты не… — Потому что мне всегда мало? — Данте над ним смеется. Тепло и совсем не злобно. Так, что становится просто невозможно не улыбаться в ответ. — Нет, — подумав, фыркает Неро, — потому что мне никогда не бывает достаточно. Замечательное совпадение, ты не думаешь? — Думаю. Но я самоуверенно понадеялся, что в этот раз окончательно тебя вымотал, — Данте помогает ему завести непослушные руки себе за шею и проводит носом по щеке, будто извиняясь. — Я имею в виду… — Что ты был бы рад знать, что можешь? — Неро ловит его губы в поцелуй, а потом расслабленно откидывает голову на подушки, утягивая Данте за собой. В висках шумит, а перед глазами танцуют яркие блики от каждого резкого движения. — Еще один раз, и, так и быть, буду умолять тебя остановиться. Исключительно ради твоего же блага, старик. — Ох. И что бы я делал без твоей заботы? — Довел бы меня до обморока? — Заманчиво. Попробуем? — Давай.