Desire

***

У Кэт мелко дрожат руки. Из них же на пол летит стакан с бурбоном, и тот разбивается. Звон ещё долго стоит в ушах, а осколок норовит распасться с треском под каблуком черных туфель с тонким неустойчивым каблуком в крошево. Знаете, когда у человека резко возникает тремор с дулом пистолета у лба, он не может удержать на себе ни лица, ни рук. Оно бледнеет и сереет одновременно, на него падает тень безысходности, меняя здоровые цвета почти до трупно-синих. Ладони начинают жить своей жизнью, пытаясь спасти хозяина от опрометчивого поступка, который точно отнимет его или чужую жизнь, если рядом ещё кто-то находится. Тот, на кого оружие может быть в случае бесконтрольного припадка переведено. Нами управляет инстинкт самосохранения. И именно он в Кэйтлин Реддер и пробудился…когда Майк ей позвонил спустя чёртовых 27 лет. Кэйтлин сглатывает шумно. Майк наверняка слышит это в трубке схоже со звуком летящего по трубам инородного предмета. Она трёт усиленно глаза. Тушь вместе с тенями крошится, осыпается и превращается в испорченное подобие кругов панды. Кэт не спит уже третий день подряд из-за наплыва бумажной работы, скопившейся из-за поступления шестерых новых пациентов в стационар, а теперь ещё и это. Блеск. Не хватало ей психов на работе, как вдруг в её жизнь вернулся ещё один, самый главный из них всех, частично побудивший когда-то её уйти от изучения небесных тел к психиатрии, в которой Кэт увязла уже почти что десять лет как. Кэйтлин к психам была привыкшая. Хотя её муж говорил, что привыкнуть к подобного рода работе с людьми было невозможно. Кэт же придержилась противоположного мнения. По крайней мере, пыталась вовсю. Теперь же она совершенно в этом не была уверена, потому что на полу её кабинета расплывается пятно из бурбона, в котором отражается, как в зеркале, напряжённое и очень уставшее лицо. И то успело таковым стать ещё задолго до звонка Майки. Кэйтлин буквально падает в кресло и поджимает ноги под себя, скрещивая их под сидением. Прямо как в подростковые годы. Привычки и вправду имеют свойство умирать долго. Она обеспокоенно сжимает подлокотник свободной от мобильного телефона ладонью. Её это хотя бы немного, но заземляет. — Ты приедешь? — Майк слышится настороженным; ему эта ситуация нравится не больше неё самой, поэтому, наверно, Кэйтлин жалеет его даже чуть больше, чем саму себя. Она ставит крест на своих планах с мужем выбраться в ресторан и отменяет приёмы на медицинскую детоксикацию и дальнейшую стабилизацию на несколько дней вперёд, сообщив об этом заранее Джоан, практикующей медсестре, и отдав план последующих занятий с пациентами ей и стоящим под ней рабочим единицам. Один только Дьявол теперь знает, сколько она проведет времени в Дерри. Это такая дыра, в которую, приезжая, грозишься лишний раз не вернуться обратно. Стоило перестраховаться, а то её шизики не дай Бог без неё заскучают… — Увидимся завтра, Майки. — Кэт старается придать своему голосу былую уверенность. Выходит хреново. Она хрипит, словно целый день орала в рупор. — Надеюсь, тебе хватит смелости переступить через свою детскую робость и купить для меня наконец-то хот-догг. Майк, возможно, улыбнулся, — Кэт слышит смешок с другой стороны, — а её саму скрутило и согнуло пополам. Внутри будто «бабочки» все разом оживились. Желудок свело. Ей нужно было прекращать сидеть столько без еды за работой. За двадцать семь лет много чего поменялось. Кэйтлин ушла от своих старых интересов в области астрономии и прибилась к порту новых, сменив вектор учебы и углубившись в изучение психиатрии. Небесные тела её теперь прельщали лишь в фильмах вроде «Людей в черном», но не более того. В отделе же интенсивной терапии изучать прям совсем «отбитышей» ей приходилось только по статьям в интернете, из книг с жанровой пометкой «тру-крайм» да из убойных заголовков газет. За много лет работы Кэт встречалась, в основном, разве что с людьми, у которых изымали большую часть вещей при поступлении, с которыми нужно было смотреть обучающие видео, проводить собрания «12 шагов», давать им выполнять письменные задания по самоанализу, в которых пациенты оценивали влияние зависимости на свою жизнь, а потом уже переходили к попыткам выстраивать планы к пути постепенного избавления от неё; необходимо было также каждодневно осматривать их, определять диагноз, если тот вообще имелся, и, исходя из него, назначать соответствующее лечение. Отец, к слову, не очень жаловал её выбор профессии. Наверно, мечтал, что она пойдёт всё-таки по его стопам. Он с детства пичкал её историями про зеленых человечков, говорил, что Америка — великая страна, потому что высадилась первая на Луну! И надеялся, что она пополнит со временем высеченные имена космонавтов в истории. Либо же хотя бы, на худой конец, откроет новое небесное тело. В детстве, может, она верила и первому, и второму, но со времен Томаса Джефферсона лучше Америка, пожалуй, не стала, зеленых человечков видеть ей так и не довелось, а что до полетов в космос… Выходя из лечебницы, Кэйтлин подняла голову и посмотрела на небо. Оно было чернильного цвета, всё в крапинках белых точек звёзд. И воздух пах особенно влажно и полно, дразня нос холодом. Красивая картина складывалась. По крайней мере, куда лучше, чем в её кабинете. Кэт вытащила из сумки пачку сигарет и заказала такси до дома. Муж её всё равно сегодня не заберёт. Вот в чем она отца точно не подвела, так это в выборе супруга. Дэниел был полностью похож на него — вечно был где-то близко, но никогда рядом. Прямо как Патрик всё её детство. А вот мама всегда уделяла ей много времени. Даже спустя столько лет Кэт вспоминала, глядя на небо, как они сидели по вечерам, вытаскивали на балкон телескоп и играли в открывателей новых планет. Хорошая была игра, Кэйтлин она в детстве очень нравилась. Мама её планеты потом зарисовывала, составляя из рисунков альбомы. «Первооткрыватель Кэйтлин Реддер!» — они все пестрили этой подписью, выведенной бережно красным спиртовым маркером на лицевых обложках. Кэт бросила сигарету под ноги и выпустила дым в воздух. Было очень странно и непривычно вспоминать столько и сразу. Майк вскрыл в её голове настоящий черный ящик, к которому в обычное время Кэт просто бы предпочла не прикасаться. Когда она приехала домой, квартира встретила её непривычной тишиной, от которой, если честно, выть иногда хотелось. Всё равно никто бы не услышал, кроме гадкой соседки миссис Питц и её армии котов. Кэт знала, Дэниела опять нет дома. Он не стоит за плитой с ароматным ужином, приготовленным в лучших греческих традициях, как в начале их отношений, три года назад, не ждёт её с бокалом вина и не целует с порога, подхватывая на руки. Дэниел второй месяц в разъездах по конференциям и на Кэйтлин у него времени не находится иногда даже позвонить. Ну, он же кардиохирург. Жизни спасает. Ему простительно. Только почему-то, в отличие от пациентских, её сердце он так не ценил и не щадил, да и не особо-то искал, чем его лечить. В последний год их отношений точно. В носу неприятно защипало, и Кэт утерла нос рукавом белого пальто, скидывая туфли в прихожей. Очень хотелось напиться до беспамятства и лечь спать, забыв про всё то, что Майк заставил вновь всколыхнуться в её памяти. Но для начала нужно было поесть. Обязательно поесть. Кажется, у неё оставались ещё со вчерашнего дня заказанные суши и остатки мисосупа. — Ну что ж, чудо страны Восходящего Солнца, согрей мой желудок любовью, пожалуйста. — Кэт устало усмехнулась сама себе и открыла холодильник. Взгляд невольно пал на стоявшую сбоку в прозрачном висячем поддоне бутылку вина, от которой так и тянуло кисло-сладким букетом запахов. Откупорила и сама же забыла, а продукт портится! Эх, придётся ужин отложить, что поделать. Да и суши уже выглядели не так аппетитно. Икра так вон вообще зеленым блестела… И, кажется, это не был соус. Кэйтлин скривила нос и высунула язык от отвращения. Аппетит сразу же сбежал вместе со здоровьем её печени. — Дольше трое суток не продержались, детки. Как жаль. Она завалилась на диван, покрутила бутылку со всех сторон, откупорила её и приложилась губами к горлышку. Всегда вкуснее всё-таки пить из бутылки. Маленькая форма бунтарства против постоянного использования бокалов, навязанного правилами хорошего тона, приносила радости даже больше, чем выпитое содержимое. Значит, не всё потеряно! Есть ещё порох в пороховницах. Кэт опустила бутылку на пол и так и оставила её. Утром нужно будет обязательно выбросить, а пока надо заказать билеты. Желательно, на относительно ещё свежую голову. А потом спать, спать, спать… Сон всегда приносил необходимое голове временное забытье. Пристанище для нескромных мыслей, мучающих нас каждый день. Кэйтлин читала, что перед сном, в оставшиеся отведенные семь минут, лучше всего было проводить технику стирания плохих воспоминаний. Представить, что всё мучающее тебя становится серым, блеклым и маленьким. И продолжать уменьшать его, пока мозг не решит окончательно выкинуть «точку» из блока памяти. Она, как доктор, прекрасно знала, что это работает. Мозг, в большинстве своих случаев, цепляется за всё более яркое, цветастое, контрастное. В том виде, в котором мы его постарались запомнить.