Погодки

Верь, да проверь — мой герой Не придёт по воде из-за дырявых ступней. Герой моих лучших дней не пишет мне. Не пишет мне...(с)

Слава вовсю ебашил палкой по ржавому железному боку; Славе было пять лет, а снаряду — шестьдесят пять, такие цифры на открытке со звёздами и салютом, а Дима Хинтер и Мирон Федоров мало того, что приезжали только летом, но и оба оказались обидно старше — несильно, конечно. Но все равно обидно. Поэтому, когда Мирон крикнул ему: — Ты что делаешь? — с высоты своих настоящих шести лет крикнул, дурак, Слава не ответил. Ещё — потому что вслед за Мироном на полянку выкатился Дима, а он был ещё старше (ещё хуже), ещё — потому что палка так здорово пружинила в руке от каждого удара, почти отскакивала от снарядного и ржавого бока, и Слава почти видел этот очень большой и красивый «быдыщ», который у него получится. Обязательно получился бы, если б Мирон (а ещё шесть лет, в школу пошёл, а у Славы будет школа за семь километров на раздолбанной желтой газельке, из соседней деревни будут приезжать за важной птицей Славой Карелиным, ну) не оказался таким непонятливым. Как «что» Слава делал — Слава вызывал де-то-на-ци-ю или… — Это бомба! — громко — для глупых всяких Миронов (не для Дим) — закричал Слава в ответ, не прекращая важного труда палкой. — Это бомба, которая с войны, и я нашёл! А ты говорил, что их нет! А я нашёл! Слава смотрел только на рыжее и железное, выглядывающее из земли добродушным китовым брюхом, а на посрамленного в своём неверии Мирона он не смотрел (и на Диму тоже), поэтому не сразу услышал… — Слава, Слава, Слав, — Мирон затараторил быстро-быстро, и Слава повернул к нему голову — чтобы увидеть странное у Мирона (кроме торопливого «Слава-Слав») на лице, странное выражение, непонятное, и чтобы увидеть, как Дима, который старше и который Хинтер, дёргает его за руку — назад. Мирона за руку и назад, за деревья — от Славы, как будто ему мало (Диме, который Хинтер), мало всегда с Мироном на велосипедах или без, просто, и Слава думал, что он привык (к тому, что вообще Мирона мало, только летом, а у Димы Мирона много), но палка уже два раза промахнулась и попала не по снаряду, а по траве. Дима дёргал Мирона за руку и что-то говорил ему на ухо — шепотом, Слава не слышал. Мирон не дергался, не поддавался и после «Слава-Слава-Слав» вдруг заговорил нормально. Громко и не Диме, не для Димы. — Слава, послушай, что я тебе расскажу… …Мама рассказывала про неё такую сказку, как будто это не сказка, а на самом деле. Было — совсем недавно, или прямо сейчас есть. И прямо сейчас где-то в лесу, который начинался сразу за окраиной деревни, девочка с самыми красными губами и самой белой кожей спит в прозрачном гробу. Вообще, жизнь у девочки была насыщенной и поинтереснее, чем у Славы. До прозрачного гроба на цепях, конечно, но вот до этого… До Мирона. Сначала Слава был маленький и не понимал, что это не очень хорошая сказка — если все страницы в ней про темно-рыжие кудряшки и чужие велосипеды, а потом он вырос и внутри что-то очень сильно толкалось взять палку (или без палки, обыкновенно — кулаком, коленом, кроссовком) и начать долбиться в железную дверь. Входную и насмешливо-молчаливую: долби, Слав, не долби — результат примерно один; подумаешь, что в подъезде десять вечера и темно-август-холодно — мало ли, какие планы у студента филологического, блядь, факультета на вечер (на жизнь)? Это оказался не снаряд, кстати, а проржавевшая почти насквозь старая бочка, за каким-то хреном закопанная в лесу. А Слава все равно получил пиздюлей от родителей, но на Мирона он не обиделся, почему-то, хотя именно Мирон сдал все явки-пароли-адреса и месторасположение шестидесятипятилетнего снаряда, на Мирона не обиделся, а на Диму Хинтера — да. Хотя Дима вообще с ним не разговаривал, а потом у него умер прадед, который был дед Миша, и Слава сказал от непонятной едкой то ли жалости, то ли зависти (у Славы деда не было, никакого, совсем): «Вот и помер дед Максим». Котов Слава не любил. И кошек, и он прожил в деревне достаточно (достаточно, хватит), чтобы с правом голоса, обосновательно, не любить вообще всех животных — сельскохозяйственных и не очень, но Слава и кот занимали в квартире чужой бабушки больше места, чем один Слава, и это был не вопрос «места», а выживания — в смысле метафизическом почти, в смысле — зацепиться и не отпускать, а Дима Хинтер стал толкать наркоту — лучше уж котики и в жопу ебаться. Жопы Славе было не жалко: — Я тебя люблю, — зачем-то сказал Слава в оконное стекло — за окном был май, и у подъезда Мирон ругался с соседями, которые увидели, как стенка славных советских времён перекочевывала на помойку: стенка занимала чересчур много помоечной площади, что ли, через стекло не было слышно, и Слава знатно обосрался, когда на это его уебанское и вслух Филя громко заурчал где-то сзади. Потом глупое животное (и кот) на кухне просто смотрели в окно. Один раз Мирон сказал ему: «Похуй» — совсем как Дима говорил много раз (не ему) «похуй», и Слава на следующее утро обнаружил себя с хуем во рту: — И тебе доброе утро, — у Мирона не было в голосе удивления, ещё бы ему удивляться, такому красивому, уебану, носатому, мелкому, карлице, придурку, графоману, самовлюбленному дебилу, червю и пидору, Слава научился пропускать член глубже того места, за которым начиналась тошнота и угрызения совести. Слава научился растягиваться губами вокруг чужого рта — и хуем затыкать дыры в плотине, блядь, в смысле что видеть, когда Мирон не вывозит очередной суматошной гоночки от одного бритого виска к другому. Слава нашёл работу и ещё одну работу, и не бросил универ — чтобы чаще уходить из дома и чаще возвращаться, Мирон сам подогнал ему ключи, а Слава только нашел для них брелок — на улице, под ногами, Мирон не выкупил глубокого иронического смысла, но Слава же понимал его ебанутые недостатки на всех уровнях (если бы это ещё помогало). — Дима написал, — сказал Мирон на кухне (Слава принёс с одной из работ «не просроченные, а снятые с реализации, Карелин!» куриные котлеты, а с другой — смутное, детское желание уткнуться лицом в чужой белый-белый живот с темно-рыжими родинками и волосками и остановиться в этой слабости ненадолго), — насчёт той хуйни с микрофоном, надо самому подъехать. Мирон локтем отпихнул Филину мохнатую голову с торчащими усами, которыми Филя инспектировал состояние куриных котлет и верности-смертности на одной отдельно взятой кухне, и повернулся к Славе спиной — лопатки у него немного не сходились по верхним острым углам, правая была чуть-чуть выше левой, Слава ни разу, никогда, не хотел бы этого знать. Про лопатки его, конечно. Про то, что Мирон умеет (любит) дрочить себе быстро, дохуя сильно и почти насухую («оторвёшь, карлица»), про черновик с пафосным и уебанским названием («вечный жид») в дурацком и неудобном вордовском документе, про дружбу. — Без тебя и солнышко-то хуй когда встанет, че уж про технику всякую базарить, — Слава забрал у Мирона сковородку и долил на неё масла, а Филе он сказал: — Господин, сука, кот, а не охуели вы часом, у кого миска с утра полная стоит? Филя понял, что «кот за сожителя не отвечает», поэтому не обиделся. Дохуя умный вырос, нахватался от двух отцов, Дима написал — Слава ответил, че. Все по-честному, а ещё Славе двадцать и чуть-чуть больше лет — и ему кажется достаточно простым вот это все: доверять, хули. Не спрашивать «во сколько?» и «с кем?» («с этим?»), целовать не брезгливо или, наоборот, жадно (жалко), а нормально — потому что затылок колючий-удобный и хочется. Потому что Мирон вот он — он никуда, ни с кем, вот он жуёт куриную котлету и залипает в телефон, а Филя трется мохнатой головой ему об голые ступни, наверняка холодные, выпрашивает котлетный остаточек, а то, что Дима Хинтер живет где-то в городе, Славу совсем не ебет, правда? И то, что Мирон уверовал и хочет делать рэп на русском с Димой Бамбергом (почему, блядь, «Бамбергом»?) — это тоже мимо? Котлеты он жрет с тобой на пару, чай пьёт и не один чай, ебется, живет, кота в ветеринарку возит на прививку от клеща… Нежности у Славы столько, что хватило бы на тонну шоколадок с фиолетовой коровой, и ещё столько бы осталось. Нежность у Славы перетекает по капле-капельке в усталость, медленно-медленно превращается, но пока ему двадцать лет и даже если чуть-чуть больше лет — Слава не замечает, не знает этого пока, нежности столько, что Слава весь одна большая фиолетовая корова — и пузырьки, а Мирон… А что Мирон?