Лучший друг

Сменившись с дежурства по конюшне, Торвин наскоро позавтракала и забежала в казарму, чтобы переодеться. В берлоге* было тихо и чисто: пустые нары, закрытые сундучки, свежевымытый пол. И никого. Один только Вольх, недавно вернувшийся из ночного патруля, дрых в своём углу. Счастливчик. Днём выспится на славу, а вечером умчит развлекаться в посад, если только его не поставят снова в ночную смену. Странный парень вечно клевал носом среди дня, но зато по ночам сон обегал его десятой тропой, и командиры, заметив эту особенность, часто ставили Вольха на службу в ночь, зная: он точно не задремлет на посту. Отдежурив своё, Торвин была теперь свободна до завтрашнего утра, но она, в отличие от Вольха, не могла позволить себе безмятежно завалиться спать. Следовало сперва наведаться в лазарет. Кастелян ещё вчера говорил, что старший целитель вернулся из отпуска. Кто знает, может, её ждут добрые вести? И всё же, боясь вспугнуть удачу, Торвин старательно прятала надежду на чудо, так же, как прежде запрещала себе отчаиваться. Однако ехать в лазарет с пустыми руками не годилось: в это утро на смену должен был заступить Вожан, а он, как известно, вечно голоден. Поэтому, заглянув на поварню, Торвин выпросила у дядьки Злотана флягу горячего перевара** и несколько ломтей хлеба с мясом. Пришлось, правда, пообещать помочь ему после обеда с уборкой в трапезной, но такой размен Торвин находила вполне справедливым. Дневалил на конюшне нынче Твердислав. Закончив раздавать сено, он уже убирал в стойлах у лошадей. Торвин окликнула его, приветливо помахав рукой: — Эй! Я у Взлёта и Катсо*** сама приберусь! Твердь охотно кивнул и добавил просительно: — Будь добра, махни заодно лопатой и в целителевом стойле? — А сам он что, конские какахи убирать не обучен? — недовольно поинтересовалась Торвин. — Да ну к ящеру, ещё покалечится, — засмеялся Твердь. — Эдакому лопату в руки давать нельзя. Он и так тут учудил — к лицедеям ходить не надо. Жаль, тебя не было. — Рассказывай давай, не томи. — Ну, слушай. Барышня, значит, вытащил свою лошадь на развязку, почистил, стал седлать. А лошадка-то лёгенькая, тивердинской породы, в жизни, поди, строевого седла близко не видала. Добро б ещё нормально его положил, так нет ведь, шлёпнул на спину и стремена не подтянул. Кобылу стременем по брюху шмякнуло, она перепугалась и давай ногами дрыгать во все стороны… Чомбур, конечно, был завязан кое-как, кобыла с развязки сдристнула и забилась в стойло к Громобою. А этот дурень — за ней! Я еле успел его за шиворот поймать и оттащить. Ну, дальше сама понимаешь: шум, визг, дым коромыслом, Барышня в панике, Громобой ревёт, кобыла долбит задом, я их всех лопатой по хребтам… И тут по закону мирового свинства на конюшню вносит взводного, — в этом месте Твердь сделал многозначительную паузу, позволяя Торвин как можно красочнее представить себе момент. — И? — Что «и»? Сама знаешь: наш Велирад Глуздыч рявкнет — не то что кони, ракшасы рядами построятся. Короче, отныне Барышня будет ездить на Устое. А тивердинку велено продать, как негодную к строевой службе. — Значит, обошлось без жертв? — усмехнулась Торвин. — Да как тебе сказать… Почти. Нам с Барышней влепили по выговору. Завтра будем на пару казарменный нужник драить. — Интересно на это посмотреть. — Ага. И не тебе одной. — А ты плату бери за погляд. Озолотишься… Беседуя так с Твердем, Торвин потихоньку закончила убирать в стойлах, вывела на развязку игреневого**** Катсо и принялась его чистить. Только когда она принесла из амуничника седло и узду, Твердь удивлённо спросил: — Куда собралась-то? — В лазарет. — А… Векшу привет передавай, — сказал Твердь, разом погрустнев. И тихонько добавил: — Если он ещё жив. Тем временем Венсель неторопливой рысью катился по Конной тропе в сторону Хребтецкого посада. Не то чтобы он никуда не спешил, поторапливаться как раз очень даже следовало. Но его новая служебная лошадь, эта огромная, невозмутимая гнедо-чалая скотина с говорящим именем Устой, уверенно держала свой собственный темп и никак не реагировала на попытки Венселя её поторопить. И это, пожалуй, была не самая крупная неприятность нынешнего утра. Началось всё ещё на построении. Во-первых, Венсель всё-таки опоздал, за что его отнюдь не похвалили. Во-вторых, попытка постричься самостоятельно с треском провалилась. Едва увидев его, народ в строю как-то подозрительно зафыркал и заулыбался, а командир печально вздохнул и велел сразу после развода сбрить к ящеру весь этот кошмар. После, убедившись, что все на месте, и оживление, вызванное появлением Венселя в новом образе, сошло на нет, взводный распределил службу между патрульными, отпустил домой ночную смену, а новобранцам стал рассказывать о распорядке предстоящего дня. Как выяснилось, с утра новички обычно поступали в распоряжение дежурного по крепостице и отправлялись заниматься всевозможными работами по хозяйству, но Венселя это не касалось. Ему было приказано как можно скорее явиться к своему непосредственному начальнику, в лазарет. К первой дневной склянке планировался обед, ко второй — начало учебных занятий. Кавподготовка, обучение владению копьём и саблей, безоружный бой, стрельбище, изучение устава строевой службы — всё это ждало новобранцев в самое ближайшее время. И так каждый Маэлев день, до конца хляби. Дальше последует смотр, на котором умения учеников будут оценены, и тех, кто продемонстрирует достаточную выучку, переведут в строй. Отдельно командир отметил, что целитель во всех этих радостях жизни тоже обязан участвовать, и пропускать занятия он может только во время дежурств в лазарете. В общем, картина вырисовывалась довольно унылая, и Венсель очередной раз с тоской вздохнул по привольной жизни дома. Однако то, что о нём вспомнили в лазарете, вселяло надежду. На конюшне Венселя поджидали новые огорчения. Его Озорница, милая и безобидная лошадка, вдруг ни с того ни с сего закатила скандал, сорвалась с привязи и подралась с одним из служебных коней. И всё это — почти что на глазах у взводного. В результате досталось на орехи и Венселю, и ни в чём не повинному дневальному, и самой Озорнице: её объявили слишком нервной и малорослой для строевой службы. Но Венселю совершенно не хотелось её продавать, кобылка верой и правдой служила ему вот уже четыре круга, да к тому же была единственным живым напоминанием о доме. Так, в раздумьях о том, как бы переубедить взводного и оставить Озорницу при себе, Венсель подъехал к Хребтецкой крепостице. Внутрь его пропустили без лишних вопросов. Никто из стоявших у ворот стражей не знал в лицо Венселя, зато Устой был им всем хорошо знаком. Привязав коня у коновязи, Венсель зашёл в приёмную лазарета. Там, к своему удивлению, он встретил вовсе не мастера Итана, а совершенно незнакомого парня, по виду явно из местных. Тот старательно выводил что-то пером в пухлой книге. Как все чистокровные тормалы, незнакомец был невысок ростом, коренаст, смугл и черногрив, с яркими тёмно-карими глазами, крупными чертами лица и ослепительной улыбкой. Одарив ею вошедшего, он сразу спросил: — Ты Венсель, да? Венсель ошарашенно кивнул, а красавец тормал, сунув за ухо перо, тут же протянул ему свою широкую ладонь. — Я Вожан. Проходи, не стой в дверях. Есть будешь? Протянутую руку Венсель осторожно пожал, но ответить на вопрос не успел. Да этого, видно, и не требовалось. Вожан почти силком усадил его за стол, сдвинул в сторону кипу бумаг, а на освободившееся место поставил блюдо с ватрушками. — Жуй давай. Не завтракал ведь, да? У нас тут голодным ходить нельзя, живо ноги протянешь. — Благодарю, — сказал Венсель, принимаясь за еду. Он, действительно, был зверски голоден, потому что вчера от волнения и не вспомнил об ужине, а сегодня с утра не успел поесть. — Где мастер Итан? — В палате, на второй койке, — беспечно махнул рукой его новый знакомец. Венсель встревожился: — Он нездоров? — Нет, что ты, просто упал немного поспать. Но велел разбудить, как только ты появишься. Услышав такое, Венсель вскочил и едва не подавился ватрушкой, но Вожан, смеясь, замахал на него руками: — Сиди, ешь! Дай командиру отдохнуть, у него, бедняги, выдалась беспокойная ночь. А я тебе пока расскажу, что у нас тут за житуха. Венсель кивнул, и Вожан охотно пустился в объяснения: — Ты не думай, у нас не всегда такой пожар, как сейчас. Обычно всякая мелочь, ссадины-царапины, лёгкие раны лечатся прямо на месте, во взводе, в лазарет забираем только заразных и тех, кто без пригляда может помереть. Я живу в Нерском посаде, поэтому моими считаются Нерская и Мокрая крепостицы. Мастер Итан следит за Маринской, Хребтецкой и Старой, а Стаян, который служил вторым младшим до тебя, окучивал Мостовую и Рискайскую. Теперь за них отвечаешь ты. Это значит, что после развода тебе нужно каждый день съездить к посадским фонтанам, подновить очищающее заклинание, а потом пройтись по взводным конюшням, и если есть больные лошади, полечить. В журнале у дневального после оставляешь запись: что с кем делал, есть ли замечания по чистоте на конюшне и состоянию лошадей. После конюшни топаешь в казарму, смотришь, чтоб в берлогах чисто было, нужники чтоб не воняли. Запись о проверке оставляешь в журнале у дежурного по крепостице. Дальше, если твой черёд дежурить в лазарете, едешь сюда, а если нет, то валишь в родной взвод. Тебе там, вроде, после обеда учёба полагается. — А тебе? — ревниво поинтересовался Венсель. — Не волнуйся, мне тоже. Нас, строевых, в хлябь всегда на учения гоняют, чтоб не теряли сноровки. Но это всё мелочи, ты на учёбе особо сильно не надрывайся. Главное, разберись, с какого конца копьё хватают, и будет с тебя. А то всем после вечернего построения положен отдых, а целителям — добро пожаловать на конюшни, осматривать вернувшихся из патруля лошадей. Осмотрел — снова делаешь запись в журнале дневального. Если все живы-здоровы, так и пишешь: без замечаний. После уже можешь идти спать. Тебя где поселили, в перевязочной? — Угу. — Ну и отлично. Вообще, так делать не полагается, но советую на ночь запираться. И до утренней склянки дверь открывать только дневальному и дежурному по крепостице. А то, знаешь, во взводах народ ушлый, живо на голову сядут: тому ножом в кабаке шкуру попортили, этот от гулящей девки чего подцепил, с похмельной хворью тоже через одного притащиться норовят… И все просятся, чтоб без записи в журнал. Ты этих обормотов задурно не лечи, только если самобульки тебе притащут или ещё чего полезного. Понял? И на всякие предложения посиделок на твоей площади тоже не ведись, повадятся ходить — потом пинками не вытуришь. Венсель кивнул и вздохнул украдкой: эта сторона гарнизонной жизни его несколько пугала. Было и ещё кое-что, вызывающее его живое беспокойство. — Слушай, — спросил он осторожно, — а ничего, если я там, в перевязочной, всё от сквозняков заговорю? А то из окна уж больно дует. — Ну и заговорил бы сразу. Чего мёрзнуть-то? Ты как маленький, право слово. — Значит, можно? — Можно? — удивился Вожан. — Нужно! Кому будет хорошо, если ты простудишься и сляжешь? Венсель вздохнул с облегчением. — Это здорово. Дома мне отец запрещал делать подобные вещи, говорил, что мужчина должен уметь стойко переносить неудобства… Вожан покосился на него с интересом. — Суровый у тебя батя. Мой наоборот всегда утверждал, что лучше стухнуть, чем замёрзнуть. — Я бы не советовал тратить силу на подобные бытовые мелочи, — раздался у Венселя за спиной спокойный голос Итана. — Проще сходить к кастеляну за второй рамой и паклей. Старший целитель выглянул из дверей палаты и приветливо кивнул своим подчинённым. Увидев его, Вожан вздрогнул, как ужаленный, сгрёб к себе бумаги и торопливо вытащил из-за уха перо, а Венсель снова едва не подавился остатками ватрушки. — Если ты доел, скидывай куртку, мой руки и иди сюда, — сказал ему Итан, словно не заметив, какой переполох вызвало его появление. Лазаретная палата оказалась невелика, всего шесть коек. Заняты были только три, и Итан подвёл Венселя к одной из них. Лежащий на ней парень выглядел довольно бодро, Венсель сначала даже не понял, зачем его держат в лазарете. Но стоило размотать повязку на руке… Рана была длинная, через всё предплечье, глубокая и очень нехорошая. — Разве нельзя такое сразу зарастить? — робко спросил Венсель, стараясь не глядеть на то, как его наставник промывает и снова закрывает повязкой страшный разрез. — Срастить сосуды и закрыть рану снаружи кожей не сложно. Но нам нужно, чтобы рука заработала, как прежде, а значит, должны срастись сухожилия, восстановиться нерв. Ткани растут с разной скоростью. Сперва надо восстановить те, что делают это медленнее. — Но почему бы не заставить медленные ткани расти чуточку быстрее всех остальных? — Для тебя в этом нет ничего особенного, а Вожан в одиночку делать подобные вещи не способен. Значит, теперь Ждан будет твоим подопечным. Постарайся как можно скорее вернуть его в строй. Покраснев до кончиков ушей и мысленно проклиная свой длинный язык, Венсель промямлил: — Но я же не знаю, как там всё устроено, и что насколько подгонять… — Придётся узнать, — Итан вытащил из полки в углу толстую подшивку тетрадей и протянул Венселю. — Это журналы одного из работавших здесь прежде целителей. Он был не очень сильный маг, и потому многое лечил обычными средствами. И, к счастью, не ленился вести подробные записи. Сегодня изучишь всё, что необходимо, составишь план действий. Завтра будем пробовать лечить. Венсель кивнул. Отходя от койки, он заметил, что Ждан провожает его взглядом, полным нетерпеливой надежды, и внутренне поёжился. Похоже, парень всерьёз поверил, что новый целитель уже завтра сумеет вылечить ему руку! Сам Венсель в этом жестоко сомневался, но деваться было некуда. Как говаривала нянька, назвался груздем — полезай в кузов. Прочие обитатели лазаретной палаты оказались в куда худшем состоянии. Один из них, совсем молодой парень по имени Векш, отхватил мечом по внутренней стороне бедра. Просто чудо, что его успели дотащить до целителя раньше, чем он истёк кровью. Вожан спас его, поделившись своей, но до полного выздоровления было ещё очень далеко. Третью койку от прочих отгораживала ширма. Заглянув за неё, Венсель без особого труда догадался, зачем: здесь пахло близкой смертью. Лежавший на койке крепкий и нестарый ещё мужчина был жив, но удерживал его в этом мире только золотой поток силы, без остановки щедро текущий от мастера Итана к раненому. Поймав вопросительный взгляд ученика, Итан кивнул: — Да, это, действительно, небольшое чудо. Обычно с такими ранами не живут, сколько силы не лей. Но, как видно, у Ларса ещё есть здесь дела. И есть люди, любящие его и усердно молящие за него Небесных Помощников. Кстати, один из них почти у нас на пороге. В тот же миг дверь приёмной приоткрылась и в образовавшуюся щель заглянула Торвин. — Маэль в помощь. Доброго утра, мастер Итан. — И тебе тоже, — с улыбкой отозвался целитель. — Заходи скорее, не выпускай тепло. Торвин поспешила воспользоваться приглашением. Затворив за собой дверь, она по-свойски кивнула Вожану, а потом, повесив у входа плащ, подошла к Итану и спросила: — Как он сегодня? Итан ответил со вздохом: — Жив. Извини, больше мне нечего сказать. Не хочу напрасно тебя обнадёживать. — Но ведь хуже не становится? — Верно. Но и особых изменений к лучшему пока тоже нет. Нам остаётся только набраться терпения и ждать. — Я понимаю, — тихо сказала Торвин. — Спасибо вам, мастер Итан. Кивнув ей, целитель обернулся к Венселю с Вожаном. — Ладно, молодёжь. Делом я вас загрузил, занимайтесь, а мне пора домой. Но если что — я на связи, — и он провёл ладонью по широкому кожаному браслету на запястье. — Не извольте волноваться, господин Золотой Змей, — поднявшись с места, преувеличенно серьёзно отозвался Вожан и похлопал по точно такому же браслету на своей руке. Едва за Итаном закрылась дверь, обстановка в приёмной заметно переменилась. Вожан, заткнув перо за ухо, отпихнул от себя писанину, улыбаясь, хлопнул по лавке рядом с собой. Торвин села на указанное им место и принялась разгружать сумку. Увидев флягу, Вожан тут же радостно потёр друг о друга ладони: — О, переварчик! Венсель, тащи кружки! Хотя нет, сиди, я сам. Ты ж не знаешь, где они. — Как поживает Векш? — спросила между тем Торвин, выгружая на стол ломти хлеба с мясом. — Твердь за него беспокоится. — Нормально с ним всё. Твердолбу своему передай, седмицы через две выгоним его дружка обратно, во взвод. Моя кровушка хоть кого на ноги поднимет. Вот только после ужас как жрать хочется. — Тебе всегда хочется, — заметила Торвин. — Смотри, растолстеешь ещё больше — девки любить перестанут. — Не перестанут. Хорошего человека должно быть много, чтоб на всех хватило. Тем более такого, как я. — А как узнать, чью кровь человеку можно, а чью — нет? — спросил вдруг Венсель. В выданной Итаном подшивке он как раз наткнулся на упоминание о том, что не все попытки перелить кровь от одного человека другому заканчивались удачно. — Мою можно всем, — расцвёл улыбкой Вожан, придвигаясь поближе к Торвин и косясь на неё игривым взглядом. — Вот такой я особенный и весь целебный. Хочешь, поцелую? Никогда зубы болеть не будут. — Да иди ты, — добродушно отмахнулась от него Торвин. — Лучше скажи: вам помочь чем-нибудь надо? Пол помыть, прибраться? — Сами разберёмся, — уверенно заявил Вожан. — У меня теперь Венсель имеется, враз снаряжу его горшки мыть… Да ладно тебе, Венсель, не пугайся. Шучу. — А… Ну тогда я загляну к отцу, и поеду, — сказала Торвин, сразу посерьёзнев. — Загляни. Только не тормоши его, ладно? Итан велел его вообще не трогать. — Понимаю, не маленькая. И Торвин тихонечко скользнула в палату, а Вожан, проводив её тоскливым взглядом, едва слышно шепнул: — Эх… Хорошая девушка. Жаль только, что поморийка. Во взвод Венсель возвращался вместе с Торвин. Обратная дорога оказалась куда приятнее: ветер теперь дул в спину, а дождь ненадолго прекратился, к тому же в паре с другой лошадью неторопливый Устой шёл ходко и без лишних понуканий. Возможно, его подгоняли мысли о полуденной пайке сена. Ехать стремя в стремя и не обращать друг на друга ни малейшего внимания на взгляд Венселя было странно и как-то неучтиво, однако Торвин, едва поднявшись в седло, словно превратилась в каменную статую. Желая хоть немного отвлечь её от мрачных дум, Венсель спросил: — Этот Ларс, он твой отец? — Да. — Странно… Вы совсем не похожи. Торвин тут же обернулась к нему с довольно недружелюбным выражением на лице. — Мы одного племени, остальное — не твоего ума дело. Невольно вздрогнув, Венсель сказал как можно мягче: — Я не хотел тебя обидеть. Просто… как бы объяснить… У вас след в силе совсем разный. При кровном родстве так не бывает. — Тебе какая разница? Венсель пожал плечами. — Просто интересно. Обычно дети похожи на родителей в силе. — Мы не родня по крови, — хмуро отозвалась Торвин. — Когда вся моя семья погибла, Ларс выкупил меня, заботился, кормил и учил, хоть и не был обязан это делать. А потом при всех назвал дочерью. Так что Ларсен Валькйоутсен не отец моему телу, но это ничего не меняет. Понял? — Понял. Некоторое время они снова ехали в молчании, размышляя каждый о своём. Торвин мрачно смотрела перед собой, а Венсель украдкой изучал её лицо. Повёрнутая к нему сторона, не попорченная шрамом, вдруг показалась ему удивительно похожей на профили морских дев, украшавших носы кораблей на картинках в книжках. Поспешно отведя взгляд, Венсель осторожно спросил: — Ты завтра поедешь снова в лазарет? — Нет. У меня дежурство по конюшне. — Хочешь, вечером загляну к тебе, расскажу, как дела у твоего отца? Торвин посмотрела на него внимательно, но уже без гнева и раздражения, потом кивнула и надвинула поглубже капюшон плаща. С неба вновь припустил холодный косой дождь. Только въехав на внутренний двор Рискайской крепостицы и спешившись, Торвин вдруг окликнула своего спутника: — Эй, Венсель! Он обернулся и часто, словно напуганный пони, заморгал длинными ресницами. — Возьми в амуничнике попону для Устоя. И когда заводишь лошадь в конюшню, подтягивай стремена. Уже на конюшне, растирая промокшего под дождём Катсо соломенным жгутом, Торвин всё думала о Венселе. Смешной и неуклюжий младший целитель никак не шёл у неё из головы. На деле он всё-таки был не таким противным, каким показался ей вчера. Скорее, напуганным и неприкаянным, словно щенок, заблудившийся в кустах. А ещё её очень позабавило то, как этот чудак в лазарете поедал влюблённым взглядом мастера Итана, ловя каждое его слово. Нет, оно, конечно, понятно: командир, к тому же целитель, каких мало… Да только не в том дело. Вожан ей как-то рассказывал, что представляет собой связь между магом-учителем и его учеником. Она значит порой больше, чем родство крови. Вот казалось бы, кто таков этот Вожан? Наглец, балабол и хитрая тормальская задница. Однако чуть речь зайдёт о мастере Итане, становится торжественным и серьёзным, словно служитель в храме. Так что не зря она рассказала Венселю про них с Ларсом. Венсель, надо думать, не поймёт её превратно. Правда, этим коротким разговором он всколыхнул в душе Торвин множество воспоминаний: и счастливых, и мрачных, и таких, какие вообще не следовало бы ворошить без нужды. Например, о том, как четыре круга назад Торвин случилось родиться во второй раз. О первом, настоящем её рождении и вспоминать-то особо было нечего. Что можно вспомнить о спокойной, мирной жизни? Было — и сплыло, как с небес вода. Тринадцать счастливых, ничем особо не отмеченных травоставов провела Торвин в доме отца, на маленьком островке под названием Локкиен-саари*****. Помогала матери пасти овец, чесать шерсть и варить похлёбку, бегала на косогор по ягоды, ходила с младшими братьями к берегу собирать чаячьи яйца. В должное время ей заплели девичьи косы и поставили в доме сундук, чтоб копилось приданое. Мать с отцом знали, что их дочь не станет первой красавицей островов, но знали они и то, что едва ли ей придётся долго ждать жениха. Для того, кто не глуп, крепкое здоровье и ловкие в работе руки дороже красы. Жить бы да поживать… Но не сбылось. Мирная жизнь в миг рассыпалась на кусочки, как упавший на пол горшок. Торвин не испугалась, увидев входящий в бухту чужой крутобокий кнорр, только удивилась слегка. Не испугалась она и тогда, когда следом вынырнул из-за мыса снеккар со змеиной головой на носу. А вот когда мать вдруг схватила её за руку и потащила в дом, а отец со старшим братом молча кинулись запирать ворота — тогда стало страшно. Мать закрыла её в клетушке вместе с младшей сестрёнкой и ещё двумя девочками, дочками рабынь. Это их не спасло, лишь избавило от зрелища смерти родных. Когда дверь вылетела под крепким ударом, и девчонок выволокли наружу, всё было уже кончено. Налётчики деловито перетаскивали на кнорр то, чем прежде был богат разорённый дом. И девчонок, связав, как овец, тоже сволокли на корабль. Так, вместо того, чтобы войти в чью-то семью женой и хозяйкой, Торвин очутилась на рабском торгу. Но прежде хлебнула всего, что только может достаться бесправной рабыне, от одичавших в походе и изголодавшихся по женскому телу мужчин. Поначалу она пыталась сопротивляться, потом, получив с десяток полновесных оплеух, стала просто молча терпеть, выжидая удачный миг для побега. Однажды ей даже почти повезло. Вот только не знала глупая девчонка, что мало сбежать, надо ещё суметь спрятаться так, чтоб не нашли. Но долго ли попрячешься на островке, где всего один источник пресной воды? Беглянку поймали, а метания в потёмках по колючим кустам едва не стоили ей глаза. После, поглядев на оставленную острым сучком рану у неё на лице, хозяин кнорра только недовольно покачал головой и сказал: «Надо зашить. А то не купят.» Зашить-то зашили, но это происшествие сильно поубавило ей цену. На торгу покупатели косились и проходили мимо. Это значило: кончится день, и ей снова коротать ночь с постылыми разбойниками. А купят — так будет ли лучше на новом месте? Теперь Торвин понимала, что означали испуганные взгляды, которые порой украдкой кидали рабыни на её отца. И всё-таки её купили. Торвин встретила эту новость с полным равнодушием, как без радости, так и без печали. Тогда она ещё не знала, что Благие Боги улыбнулись ей, приведя в тот день на торг Ларсена Валькйоутсена, наёмника, беззаботного бродягу и рифмоплёта. Для Торвин её новый хозяин был прежде всего мужчиной: этого казалось довольно, чтобы бояться его и ненавидеть. И Торвин боялась, хотя ненавидеть как-то быстро перестало получаться. Ларсен таскал её везде за собой, кормил, поил, приодел в какие-то обноски, а взамен ничего не требовал, кроме стирки да чистки его сапог. Так они бродяжили вдвоём по мызам и постоялым дворам Изендольна, а потом деньги у её хозяина подобрались, и он, не долго думая, нанялся охранником в торговый обоз, идущий через земли полян аж к границам Тивердинского княжества. Эта новость изрядно напугала Торвин и заставила её впервые за две седмицы заговорить с хозяином по собственному почину. Узнав, что девчонка боится пускаться в дорогу в компании отряда вооружённых мужчин, Ларс посмеялся, а потом сказал, что если Торвин будет его слушаться, он сделает так, что её никто не заметит. Торвин поверила, хоть испугалась ещё больше. Однако магия, к которой собрался прибегнуть Ларс, оказалась совсем несложной. Он коротко остриг ей волосы, а потом переодел в мужские порты и рубаху. И Торвин тут же словно сделалась невидимкой! Если на девку, пусть даже с изуродованным лицом, вечно таращились со всех сторон, то до бедно одетого парня-подростка никому не было дела. Не всё ли равно, что за малец чистит воину сапоги и обихаживает коня? А если кто и задавал вопросы, Ларсен отвечал: «Это мой сын. К делу приучаю помаленьку.» И действительно, взялся приучать. Сказал, что раз уж Торвин прикидывается парнем, то ей следует научиться защищать себя. Сперва лишь гонял её, заставляя тело привыкнуть к работе, потом понемногу стал показывать, как управляться с копьём, кинжалом и саблей… Торвин думала, что теперь ей придётся сменить и имя, но Ларс сказал, что это не обязательно. Хозяин обоза, как и большая часть его охранников, был родом из Загриды, имя Торвин звучало для них, как мужское. Были у Торвин и ещё кое-какие причины для беспокойства, но о них, видно, позаботились Небесные Помощники: за все десять лун, что обоз провёл в пути, её тело ни разу не вспомнило о своём женском естестве. Зато сама она за это время неожиданно вытянулась и окрепла. Старший обозной стражи поглядывал на неё одобрительно и всё чаще говорил Ларсу: «Ишь, вымахал твой малец! Ничего такой растёт: ловкий, услужливый, язык за зубами держать умеет… В другой круг как пойдём к тивердинцам, приходите к нам наниматься вдвоём. Можно будет уже и его к копью приставить, пускай работает, а не только проедается.» Так они с Ларсом и поступили. Вторая поездка прошла куда веселее. В дороге Торвин успела запомнить десятка с два полянинских ругательств и примерно столько же обычных слов, а речь загридинцев и вовсе наловчилась разбирать без труда, так что больше она не чувствовала себя чужой у общего костра. А охранники обоза, помнившие Торвин по прошлой ходке, считали её «годным парнем» и охотно учили своему ремеслу. Ларс был удачлив. Оба раза обоз расторговался с прибытком, возвращались они из похода невредимы, и даже, получив оговоренную плату, оказывались при деньгах. Однако беречь их беспечный помориец не желал. Едва добравшись до торга, он всегда торопился приодеться сам и приодеть Торвин, подновить амуницию, накупить подарков друзьям… Остатки монет быстро поистрачивались по кабакам. Беда заключалась даже не в том, что Ларс любил выпить и закусить. Садясь за стол, он всегда без счёта угощал друзей и случайных знакомых, не задумываясь о завтрашнем дне. А ещё он был падок до женщин. Впрочем, женщины сами так и липли к щедрому и весёлому голубоглазому красавцу, так что редкую ночь он проводил в одиночестве. Торвин ворчала, сердилась, плевалась, но поделать с этим ничего не могла и, махнув на него рукой, уходила ночевать на конюшню, к Катсо. А с утра обнаруживала, что ночная посетительница, как всегда, ушла не без подарков, проев очередную дыру в их кошеле. Наконец, настал день, когда монет осталось от силы на седмицу, а следующий обоз в Тивердынь ожидался только через три луны. — Ну его к Ящеру, — тут же легкомысленно заявил Ларс. — В землях полян жара, пыль и мало красивых тёток. Поехали лучше в Приоградье. Ихнему князю, говорят, ловкие с оружием ребята всегда ко двору. — Приоградцы вашу масть не жалуют, — рассудительно заметила барышня, сидевшая в это время на ларсовых коленях. — Да и не больно надо, — засмеялся он. — А пару седмиц не помоемся — сойдём за своих. Как обычно, слова у него не разошлись с делом, и уже на следующий день Ларс с Торвин отправились в путь: вдоль берега Изени к Долгому волоку, и дальше, берегом Ночь-реки, в княжий град Городец. Внутрь они не попали, не хватило монет на въездную пошлину. Зато в кабаке ближайшего сельца Ларс познакомился с Улле — таким же бездомным поморийским бродягой, ищущим заработка на чужой стороне. Тот слонялся по Приоградью уже не первый день, и успел кое-что разузнать. Он-то и объяснил землякам по-дружески, что для того, чтоб попасть на княжью службу, надо найти ходящего по сёлам специального человека, называющегося смешным словом «вербовщик». И искать его следует как раз по кабакам. Сообразив, чем в их случае обернётся подобный поиск, Торвин бросила мужчин прохлаждаться в заведении, а сама бегом помчалась к ближайшему колодцу. Там, потолкавшись среди тёток, девок и мальчишек и вдосталь наслушавшись местных сплетен, она узнала, что вербовщик проходил в этих краях всего несколько дней назад. Теперь он ушёл в сторону соседнего сельца, ко всеобщей радости прихватив с собой троих здешних бездельников и лоботрясов. Если Ларсена с Улле приняли на службу без лишних разговоров, то с самой Торвин всё получилось не сразу и не спроста. Тут ей по-любому не вышло бы притвориться парнем, ведь новобранцев, прежде чем распределить их по взводам, осмотрел целитель. Сперва мастер Итан был против того, чтобы девка несла службу наравне с парнями. Он наотрез отказывался признать её годной, а вербовщику за невнимательность учинил изрядный разнос. После, узнав от Ларсена, что деваться бедняге совершенно некуда и последние два круга она скитается по свету с копьём в руках, целитель всё же сжалился и дал согласие, хоть и пригрозил, что при малейшем разладе в здоровье Торвин немедленно спишет её на поварню.       Но целитель — это ещё пол беды. Как возмущался взводный, обнаружив, что к нему в казарму подсунули девку! Рычал, что выставит Торвин вон при малейшем нарушении порядка, что не позволит баламутить парней, что будет следить за тем, как она обучается и выгонит в портомойню, едва заметит слабину… Торвин от страха была готова сквозь землю провалиться, а Ларс, как ни в чём не бывало, выслушал всю эту бурю, покивал, а потом заверил взводного, что полностью с ним согласен и лично за всем проследит. И действительно, следил.       В первый же вечер после отбоя он сообщил всей берлоге, что любому, кто вздумает хоть взглядом задеть его дочь, оторвёт башку. Сказано это было так, что желающих проверять не нашлось. За тем, как Торвин училась, он тоже следил почище взводного, и потому тот не находил ни малейшего повода придраться, как ни старался. Иной раз Торвин даже возмущалась тем, что с прочих новобранцев требуют куда меньше. Но Ларс на её жалобы неизменно отвечал: «В портомойню захотела? Мигом пристрою. Там не будет тебе никаких уроков, знай себе стой кверху задом над корытом.» Но вот уж такого Торвин точно для себя не желала: девок из портомойни в крепостице и за людей-то не держали, зато цепляться к ним с поцелуями и дурацкими шуточками каждый был горазд. Торвин же не трогали: сперва остерегались Ларса, а после привыкли. Впрочем, в казарме она обреталась недолго. Вскоре Ларс отыскал в посаде каморку совсем недалеко от крепостицы и по сходной цене. Чуя, что спрос с неё будет построже, чем с любого из парней, училась Торвин прилежно, и в должный срок была переведена в строй. Взводный давно уже не ворчал, наоборот, говорил, шутя: «Понабрать бы одних девок во взвод: не курят, не пьют, и в казарме был бы порядок… Одна беда, замуж разбегутся — и поминай, как звали.» Торвин в ответ улыбалась привычно, но про себя огорчалась, что ей так мало веры. Ведь став стражем, она несла свою службу со всей серьёзностью, с парнями не заигрывала, о замужестве и не думала, а их с Ларсом патрульная пара считалась одной из лучших.       Теперь Торвин ничуть не жалела о днях, проведённых в суровом учении, наоборот, ей хотелось быть подходящим напарником для своего наставника и спасителя, хотелось, чтоб он гордился ею, считал её если не равной себе, то хотя бы достойной. И уж совсем её не манила доля замужней тётки, вечной безропотной работницы и прислуги. Много было во взводе хороших парней, но представить кого-то из них своим мужем? Нет, только один человек в мире имел право на преданность Торвин и её любовь. Но о том, чтобы назваться его женой, она даже не вздумала бы мечтать. Два круга они с Ларсом ходили на службу вместе, но видно, удача у них была одна на двоих. Единственный раз Ларс поехал в патруль с другим напарником, не в лес даже, а всего-то к Кравотынскому тракту — и нарвался на разбойничью засаду. Торвин никак не могла простить себе того, что в тот день оказалась так далеко от него. Уж она бы не позволила случиться беде, углядела бы опасность вовремя, остерегла. А нет — так прикрыла бы собой… Но что толку в пустых сожалениях? Вместо этого Торвин в тот день гребла навоз на конюшне, и до вечера даже не знала, что Ларса принесли в лазарет едва живым. А теперь мастер Итан говорит, что сделать ничего нельзя, остаётся только надеяться и ждать. Как трудно ждать, когда от тебя совсем ничего не зависит, и ничем не можешь помочь! Тяжко вздохнув, Торвин завела Катсо в стойло, погладила его напоследок, и отправилась к дядьке Злотану на поварню, отрабатывать утренний уговор.