Лучший друг

      Нырять Венсель не умел, и потому даже не предполагал, что о воду можно так больно удариться. Ещё хуже было то, что из груди разом вылетел весь воздух, вдохнув же заново, Венсель втянул в себя холодную речную воду. Он отчаянно забился, пытаясь выплыть на поверхность, однако скованные руки не могли толком грести, а течение неумолимо утаскивало его в омут, на глубину, туда, где речные струи, бурля, пробивались сквозь решётку.       Ожидая встречи с железными прутьями, Венсель сжался в комок, однако мгновения утекали, и ничего не происходило. Несущее его течение выровнялось, обрело неторопливый ход. Плыть, не противясь ему, было теперь, скорее, приятно и Венсель, успокоившись, с некоторым удивлением отметил, что колодка с его рук исчезла, и ему уже не надо пробиваться к поверхности в надежде ухватить хоть глоток воздуха. Почему-то он точно знал, что при желании может дышать под водой. А может и вовсе не дышать. А потом чьи-то сильные руки ухватили его за волосы и выволокли на сушу.       Венсель открыл глаза, оглянулся — и не обнаружил ничего, хоть отдалённо напоминающего Мостовой посад. Вокруг, сколько хватало глаз, шелестел под дождём высокий камыш, склонялись к воде старые плакучие ивы. Река текла неторопливо и привольно, а лес исходил ароматами просыпающейся молодой листвы. Нигде не было видно ни следа человеческого жилья, но вытащил Венселя из воды именно человек. Женщина. Высокая, статная, с удивительно правильными чертами лица, она стояла перед ним, уперев руки в бока, и смотрела весьма грозно. — Маэль в помощь, — ляпнул Венсель невпопад. — Ты совсем глупый, да? — резко спросила его спасительница. — Зачем прыгаешь в омут, не умея плавать?       Венсель внимательно оглядел её, надеясь сообразить, как к ней обратиться, но так ничего и не понял: на одежде лесной красавицы не было ни знаков рода, ни оберегов, ни даже украшений. И голову её не покрывала ни кика замужней тётки, ни девичья повязка. Платка тоже не было. Густые, чёрные волосы незнакомки свободной волной спадали по плечам до самых пят. «Может, она — лесная ведьма?» — подумал Венсель. А вслух сказал: — Любезная госпожа, я бросился в воды Ночь-реки ради суда Речной Хозяйки. Не подскажешь ли, где мне можно её найти? — Положим, нашёл, — ответила женщина всё так же нелюбезно. — Тебе чего от меня надо? — Суда, — промямлил Венсель. Речная Хозяйка насмешливо приподняла одну бровь. — А второй тогда где? Кое-как собравшись с духом, Венсель сказал уже вполне осмысленно: — Видите ли, госпожа Речная Хозяйка, я не знал, что таковы правила и прыгнул в воду один, просто надеясь на то, что вы не откажете мне в справедливости. Меня обвиняют в ужасных вещах, которых я не совершал, но мне нечем доказать свою невиновность, так что… — Ясно, — оборвала его Речная Хозяйка. — Теперь помолчи немного.       Прикрыв глаза, она вытянула в его сторону руки и обратила их к Венселю раскрытыми ладонями. На мгновение его словно обдало одновременно и свежестью родникового ключа, и полуденным жаром. Внезапно Венселль вспомнил, что колодки, сдерживающей его, больше нет, и посмотрел на стоявшую перед ним женщину глазами силы. Та, кого он по неопытности принял за человека, не имела с людьми ничего общего. Её тело было подобно руслу реки, по которому сила текла в мир щедро и безостановочно, а он сам купался в этот миг в дивном потоке, льющемся с её ладоней.       Чудо закончилось внезапно. Резким тычком в грудь Речная Хозяйка одновременно вернула его в человеческое состояние и усадила на мокрую траву. — Ты, действительно, ни в чём не виноват перед людьми Пустоземья. Ступай назад, беды не будет, — промолвила она. — У тебя есть ещё вопросы? Пожелания? Говори быстрее и уходи, у меня нынче много дел. Отбросив бесполезное смущение, Венсель посмотрел на хранительницу прямо и твёрдо. — Скажите, сумею ли я отыскать своё счастье? — Это зависит только от тебя самого. — Понимаете, я делаю для этого всё, что могу. Но вокруг все люди, как люди, а у меня вечно всё не так, как надо… Речная Хозяйка улыбнулась едва заметно: — Золото превращается в черепки? Венсель кивнул. Она задумчиво посмотрела куда-то сквозь него, потом сказала: — Твоя беда заключается в том, что ты пытаешься идти стразу по двум стёжкам, залезть на две ёлки одновременно. Существа силы — инструменты Творца, с помощью которых он и по сей день творит и меняет мир, словно ткач — полотно. Остальные же — нити, что составляют ткань мира: и свободные волей, и движимые предназначением. А сила — бесценное волокно, из которого созданы все эти нити. Ты не можешь быть сразу и нитью, и челноком. Выбери что-то одно — и будь счастлив.       Как видно, не желая больше разговаривать с непонятливым человеком, Речная Хозяйка бесцеремонно столкнула Венселя обратно в реку. Вода подхватила его и понесла, увлекая на глубину…       На мосту, в месте, с которого Венсель кинулся в омут, стояли несколько стражей из отряда княжича и Гардемир с Бравлином. Все они напряжённо вглядывались в воду, рассматривая неподвижное тело Венселя, прибитое течением к решётке возле самого дна. — Ну что, довольны? — хмуро поинтересовался ротный у Гардемира. — Следом не желаете? По обычаю на суд к Речной Хозяйке принято обоих отправлять. Гардемир в ответ одарил ротного неприязненным взглядом, однако на всякий случай отодвинулся так, чтобы между ним и Бравлином оказался страж. — Распорядитесь достать тело, — спокойно приказал княжич со своего места. — Тут багор бы, — неуверенно сказал один из стражей. Бравлин пренебрежительно хмыкнул и махнул рукой ближайшим из своих стрелков. К нему подбежали Твердислав с Вольхом. Уяснив задачу, Вольх мигом притащил из караулки длинную верёвочную вожжу, скинул с себя всё, кроме нижней рубахи да подштанников, оставив, впрочем, пояс, за который закрепил верёвку, и полез под мост. Твердислав остался наверху: свободный конец вожжи он надёжно удерживал в руках. Вольх, добравшись до воды, нырнул, ухватил за рубаху лежащего на дне Венселя и резко дёрнул свою обвязку. По этому знаку Твердислав принялся выбирать вожжу, подтягивая Вольха с его добычей на поверхность. Очень скоро при помощи ловкости Вольха, могучей силы Твердислава, крепкой верёвки и многочисленных упоминаний ракшасьей матери бездыханного Венселя удалось втащить обратно на мост. — Похоже, мёртв, — сказал Гардемир, снимая с тела колодку. — Не вполне, — возразил ему незаметно подошедший Мерридин. — Сердце бьётся, хотя и редко.       Не раздумывая больше ни мига, Торвин взялась за дело. Ей, рождённой и выросшей у моря, не надо было объяснять, как помочь наглотавшемуся воды. Опустившись на одно колено, она перекинула Венселя через бедро, словно полотенце через вешала, и сильно надавила рукой ему на спину, а потом пару раз крепко хлопнула ладонью между лопаток. Изо рта и носа у Венселя хлынула сперва вода, после грязная пена, и наконец, он вздохнул и зашёлся кашлем. — Жив, однако. Речная Хозяйка справедлива, — сказал дед Мирош. А Торвин, быстро оборвав с Венселя мокрое барахло, завернула его сперва в свой, затем в Твердиславов плащ, уложила на бок и принялась старательно растирать ему руки и ноги, возвращая телу живое тепло.       Между тем на мосту с лесной стороны от ворот послышались голоса. — А ну стой! — сказал один из стоявших там стражей. — Куда такая наглая? — Мне к княжичу, на суд! — пискнул девичий голосок. — Не велено. Стой, кому говорят! Раздался топот, короткая возня, и в воротах появился Одар с девкой, которую он держал в охапке, прижав к груди, словно вязанку хвороста. Его пленница отчаянно вырывалась, рыча от бессилия, но не могла разжать крепких мужских рук. Платок с неё давно слетел, богатая вороная коса растрепалась, яркие ленты рассыпались по мосту. — Это ещё что? — спросил княжич с улыбкой. — Да вот, нарушительницу задержал. Говорит, пришла на княжий суд. — Пусти её. Едва Одар поставил девчонку на землю, она тут же метко лягнула его пяткой в голень и опрометью бросилась к Оку Правды. Только остановившись между волшебным сосудом и кадкой с ветвями деревьев хранителей, беглянка обернула к княжичу горящее жарким румянцем лицо. Она была ещё очень молода, кругов шестнадцати от роду, и удивительно хороша той красотой, какой не повстречаешь в лесу. Даже свободная тормальская рубаха не могла скрыть хрупкую стройность её фигурки. Руки у неё были нежные, не измозоленные работой, кожа сахарно бела, черты тонки, а большие, окружённые длинными ресницами глаза поражали небесной синевой. — Краса, — выдохнул Гардемир. Он кинулся было к ней, но девица, нахмурившись, выставила перед собой ручку и закричала: — Нет, папа, стой! Не трогай меня! Я здесь для княжьего суда! Княжич сделал Гардемиру знак вернуться на место и ласково, чуть насмешливо спросил: — Кто посмел обидеть вас, госпожа Краса? В ответ девица заявила, чуть убавив тон, однако по-прежнему громко и решительно: — Княжич Милослав, так это вы тут нынче судите? Какая удача! Не велите мучить Венселя, он ни в чём не виноват! — Вы уверены? Мне всегда казалось, что для юной госпожи привычнее разбираться в рукоделии и танцах, чем разбирать вины преступников. Или дело в том, что целитель Венсель мил вашему сердцу? Краса аж ножкой топнула. — Ну что вы такое говорите! Просто Венсель добрый, и к тому же спас меня от смерти! — Подозреваю, что вы бы и не подверглись смертельной опасности, если бы не покинули тайком дом своего отца. — Отец сам вынудил меня бежать. Он хотел сосватать меня за вашего братца. Вот только княжич Благослав — зануда и грубиян, я за него не хочу, да он и сам предпочитает общество толстухи Мюриэль Заррен. Гардемир отошёл в сторонку, сел на камушек и прикрыл глаза ладонью. А княжич, с трудом сдерживая улыбку, сказал ему: — Заметьте, Гардемир: Око чисто, ни слова лжи. Затем, снова повернувшись к девушке, он спросил доброжелательно: — Так значит, милая, вы покинули княжий сад вовсе не в обществе Венселя Нортвуда? — Конечно, нет. Я уехала одна. У нас с Яруном был уговор встретиться в нашем тайном месте… — Вы имеете виду Яруна Воронёнка? — удивлённо приподнял брови княжич. Краса тут же насупилась. — Ах, вот только не надо теперь выговаривать мне насчёт того, что конюх — не пара для благородной девицы. Мой отец тоже из рода Воронов, и никого это не смущает. — Так значит, вы должны были встретиться со своим возлюбленным. Где именно? Теперь, я полагаю, сохранение тайны уже не будет иметь значения. Краса, вдруг посерьёзнев, ответила: — Безусловно. Нашим тайным местом был берег канавы у задней стены Рискайской крепостицы. Нечего смеяться. Там тихо и никогда никого не бывает. — И вы встретились? — Нет, — выпалила Краса. — На нашем месте на меня напали и попытались убить. Только благодаря целителю Венселю эта попытка не возымела успеха. — Вы можете опознать напавшего на вас? — Да. Вот он! Резко развернувшись на пятках, Краса вскинула руку и указала пальцем на Велирада, стоявшего в оцеплении вместе со стражами своего взвода. «Сука», — шепнул он беззвучно, глядя ей в глаза, и выхватил из ножен саблю.       Вечер застал Торвин, Венселя и деда Мироша в лазарете. В палате было жарко натоплено. Уложив Венселя ничком на койку, Торвин втирала ему в спину скипидарную мазь, а дед Мирош неторопливо рассказывал сидящему рядом Пригляду: — …так что с Велирадом сцепились четверо из охраны княжича, и троих он враз покромсал, как дядька Злотан — брюкву. А рискайцы… Ну ты сам понимаешь: Велирад ведь хоть и натворил дел, а всё же сколько кругов исправно водил свой взвод… Короче, хорошо, что никому из них не пришлось с собственным командиром рубиться. — Да, это точно, — охотно кивнул Пригляд. — Так как же с ним всё-таки сладили? — Из арбалета. А потом Гардемир его допрашивал. — Мёртвого? — глаза Пригляда стали круглыми, как плошки. — Ну да. Гардемир — он, знаешь… Из тёмных. Такие всякие вещи умеет, что лучше б век не видать, да и не к ночи о том рассказывать. Короче, выяснилось, что в смерти Вожана всё же ничьей вины нет, его ракшица ядовитой веткой хлестнула. Но потом, как Вожана проводили в Маэлевы чертоги, Велирад хотел уговорить Белёну вернуться к нему, а та отказалась наотрез. Он тогда её сгоряча убил, и сынка её тоже. А тела припрятал в сточной канаве. Ярун Воронёнок в тот вечер ошивался там, ожидая свиданки, и всё видел, да ещё посмел за молчание монет потребовать. Так Велирад вместо платы его самого выследил и тоже в канаву на покой определил. Заодно на всякий случай и эту дуру Красу пристукнуть хотел, потому как опасался, что Воронёнок ей успел всё разболтать. Красе, надо сказать, крупно повезло, что в ту ночь нашему Венселю не спалось. Каким-то ветром его занесло на поганый двор, и он её в собачьем обличье из канавы выудил. Домой принёс, лечил, ухаживал. А она, как поправилась, ушла в Торм, к Воронам, искать своего Воронёнка. Вот тут и выяснилось, что тот запропал. Ну а Вороны — народ дружный, собрались и пошли за своего человека с князя спрашивать. Только Вороны-то через Ограду легко перелетели, а псице осталось лишь дожидаться, пока ворота для суда откроют. Так что зря Гардемир на нашего Венселя напраслину возвёл. Уж и подойти повиниться хотел, да только Бравлин на него так цыкнул… — А что же теперь будет с Венселем? — спросил Пригляд. — Он поправится? — А куда он с драккара денется, — буркнула Торвин, продолжая втирать в спину Венселя жгучую мазь. — Мастер Мерридин говорит, что поправится, — кивнул дед Мирош грустно. — Дай-то Маэль, — согласился Пригляд и торопливо осенил себя охранным знаком.       Время утекло незаметно, как вода в реке: отшумел Щедрец, схлынула хлябь, снова лес наполнился запахами трав и цветов… Дед Мирош вышел среди дня на двор крепостицы, чтобы немного посидеть в тени. В тот же миг к нему подскочил взъерошенный Пригляд. — Дед Мирош, — воскликнул он жалобно, — Ну пойди хоть ты его урезонь, он же меня вообще не слышит! — А я чего? — вяло отбрехнулся Мирош. — Торвин проси, только она одна с Венселем договориться и может. — Скажешь тоже! Торвин в патруле. А этот… Уже третий день из зельеварни не вылезает. Угадил там всё — не войти, и убрать не даёт. Мирош вздохнул тяжко, посмотрел на небо… — Эх… Ну ладно. Щаз еды принесу, выманю твоего змея из логова. Ты сам-то обедать станешь? Пригляд торопливо мотнул головой: — Нет, я домой. Муравка заругается. — Ну, если Муравка… Езжай уж, подкаблучник. Будет тебе чистая зельеварня. И Пригляд уехал, а дед Мирош, повздыхав и поворчав ещё немного для порядка, поднялся с лавки и отправился на поварню, за едой. — Эй! Есть кто? — окликнул кашевар, заходя в лазарет. В ответ — тишина, только в недрах зельеварни булькало какое-то варево да позвякивала посуда. — Слышь, Венсель, — позвал Мирош уже построже. — Вылезай-ка, хватит вонь разводить. Так как ответа не последовало, дед Мирош поставил горшок с хлёбовом на стол и двинулся в зельеварню сам.       В маленькой комнатке царил устрашающий беспорядок: грязные плошки и склянки высились горой в посудомойной кадке, загромождали столешницу, стояли на заляпанном неизвестными жидкостями полу. С потолка свисали липкие брызги, в тигельке над горелкой исходила вонючим дымом какая-то бурда, а сотворитель всего этого безобразия одной рукой спокойно помешивал содержимое тигелька при помощи длинной ложки, в другой же держал перед собой раскрытую толстую книгу. Мирош снова вздохнул и неодобрительно покачал головой. Венсель напоминал не то приведение, не то пугало, вынутое из кладовки: исхудавший, бледный, с ввалившимися щеками и нехорошим, лихорадочным блеском в глазах. Волосы его превратились в тусклые лохмы, неопрятно свисающие на лицо, а рубаха покрылась какими-то гадкими пятнами. Вдобавок от него исходил крепкий запах голода и застоялого пота. — Давно ел-то? — спросил его Мирош. Венсель не отозвался и даже ничем не показал, что услышал его слова. Маг был полностью погружён в мир силы, происходящее в предметном мире для него не существовало. Потянув носом и невольно поморщившись, Мирош ответил сам себе: — Видать, тогда же, когда и мылся. Ну всё, давай, сворачивай свою гадюшню. Обед пришёл.       Венсель опять промолчал, но Мирош и не ждал ничего иного. Осторожно протиснувшись в зельеварню, он встал за спиной мага, ухватил его за бока и потолкал впереди себя на выход. Венсель безропотно подчинился, на ходу продолжая читать и водить в воздухе грязной ложкой. Дед Мирош быстрым движением выхватил ложку у него из руки и метнул в посудомойную кадку.       Пристроив свою ношу на лавку у стола, дед Мирош захлопнул дверь в зельеварню, потом намочил в ведре с водой чистую тряпицу. Тем временем Венсель, продолжая читать, свободной рукой нащупал на столе краюху хлеба, отщипнул от неё кусок, потащил в рот… Бдительный кашевар отобрал у него хлеб, протёр от грязи руку, вернул кусок обратно. Венсель, похоже, даже не заметил произошедшего. — Вот и ладушки, — сказал дед Мирош, зачерпывая хлёбово и поднося полную ложку к Венселеву носу. — Ну-ка, ам! Венсель покладисто принял ложку в рот, но ни на миг не отвёл глаз от своей книги. — Вот и молодец, — похвалил его кашевар.       Когда хлёбово было полностью скормлено, Мирош снова бережно отёр своему подопечному руки и лицо, отодвинул подальше пустую посуду. После этого Венсель вдруг захлопнул книгу, уронил её на пол, а сам завалился на лавку и закрыл глаза. — Правильно, полежи чуток, — одобрил Мирош. — А я пока у тебя там приберусь. Однако едва он скрылся за дверцей зельеварни, в приёмной раздался грохот. Мирош поспешно выглянул обратно, и увидел, что лавка опрокинута, а Венсель кружит по комнате быстрым шагом. Глаза мага были открыты, но смотрели явно не в этот мир. Мирош понаблюдал немного за его перемещениями, убедился, что в своих блужданиях Венсель не наткнётся на лавку или край стола, и вернулся в зельеварню, тщательно прикрыв за собой дверь. «Эхе-хе, — подумал он, снимая с горелки тигелёк. — Не нравится это мне, совсем не нравится. Скажу Бравлину, пусть пришлют лекаря, чтоб поглядел».       Спустя четыре дня Хребтецкая крепостица принимала у себя гостя из самого Городца. Ротный Бравлин, Пригляд, дед Мирош и Торвин собрались на дворе перед лазаретом, чтобы встретить господина дэль Ари. Почтенный лекарь прибыл в оговоренный срок, задавать лишних вопросов не стал и, учтиво поздоровавшись со всеми, поспешил в лазарет. Там он провёл всего пол склянки и вышел обратно столь же спокойным и невозмутимым, как прежде. — Что скажете, Мерридин? — тут же налетел на него ротный. — Как он на ваш взгляд? Остальные обступили лекаря со всех сторон, напряжённо ожидая новостей. Старый маг улыбнулся им, словно неразумным внукам. — Господа, я не вполне понимаю, каких результатов вы ожидаете от моего осмотра. Ваш юный маг здоров телом, сохранен разумом, дар его со времени последней нашей встречи развился превосходным образом, что при довольно незначительной потере человеческих контуров выглядит особенно ценным. В нынешнем состоянии господин Венсель, безусловно, не годен к строевой службе, но едва ли вы, даже обыскав все девять княжеств, найдёте лучшего целителя в гарнизон. — А ничего, что он вот эдак чудит? — спросил дед Мирош. — Не свихнётся вовсе, как Амарэль? — Мне довелось служить вместе с господином Амарэлем Ортнэ во время войны с полянами, — терпеливо и мягко отозвался старый маг. — Вопреки расхожему мнению, он вовсе не был сумасшедшим. Все неприятные проявления его дара проистекали лишь из того, что, далеко продвинувшись в освоении силы, он постепенно утратил большую часть человеческих контуров. С сильными магами это случается сплошь и рядом, особенно под старость, когда те, кто помнил мага человеком, оставляют этот мир. Господину Венселю, как я вижу, пока не грозит подобная беда. Хоть вам кажется, что он вас даже не слышит, разговаривайте с ним, дарите ему тепло своих чувств. Напоминайте ему почаще о его принадлежности к миру людей, тогда деградация человеческих контуров замедлится, хоть и не остановится совершенно. — Он когда-нибудь станет опять нормальным человеком, как был? — спросила Торвин, сурово сдвинув брови. — Такое возможно, но мало вероятно. Дело в том, любезная госпожа, что господин Венсель должен очень сильно захотеть этого сам. Нынче у него нет причин для возникновения подобных желаний: он теперь вполне счастлив.       Попрощавшись, мастер Мерридин легко вскочил на своего маленького тивердинского конька и ускакал вместе с ротным в Мостовую. Пригляд заторопился домой, дед Мирош ушёл на поварню готовить ужин. Пора было и Торвин отправляться в свой взвод. Но, поднявшись в седло, она долго ещё стояла посреди двора, вглядываясь в окна лазарета. Там, в полутёмной приёмной, глядя в какие-то одному ему ведомые дали, безостановочно бродил кругами целитель, похожий на жалкую тень самого себя. «Милый, славный мой друг, — думала она. — Не беда, что твоя душа нынче странствует далеко от меня. Главное — тебе хорошо там, где ты есть. Но я сделаю всё, что только смогу, чтобы ты вспомнил дорогу в мир людей. Знай, пока я жива, тебя здесь любят и ждут».