Лучший друг

      За время службы Венселю не раз случалось слышать о холодной, но побывать там самому как-то не довелось. Оказалось — ничего интересного, просто тесные клетушки в полуподвале крепостицы. Стены толстые, окон нет, есть лишь дырка в полу для отправления естественной надобности да узенький продух под потолком. Сквозь него снаружи просачивалось немного света, и только по тому можно было разобрать, день на дворе или ночь. Постели не полагалось, но если не слишком вытягивать ноги, на деревянном полу вполне хватало места для сна. Близость реки, правда, делала своё дело, из-за неё в холодной было по-настоящему холодно, особенно по ночам. Будь у Венселя с собой куртка и плащ, это не составило бы большой неприятности, но прежде чем определить на содержание, его раздели до исподнего, оставив, впрочем, при нём колодку на руках. Кормили в холодной строго по режиму: один раз в день приходил страж и выдавал миску каши с кружкой тёплой воды. Управляться с едой следовало пошустрее, потому что посуду страж забирал с собой, и то, сколько времени отводилось на трапезу, зависело исключительно от настроения надзирателя. В остальное время судьбой заключённого никто не интересовался. И неудивительно, ведь выбраться из такого подземного короба было почти невозможно: кричи, не кричи — никто не услышит, и надёжные брёвна стен не сдвинуть с мест.       Так Венсель прожил два дня. На рассвете третьего у продуха что-то зашуршало и знакомый голос тихонько позвал: — Венс? Это был Чирок. Впервые в жизни Венсель обрадовался ему, как родному. — Да, я тут! — Подойди под продух, быстрее. Вверху зашуршало, в отверстие продуха просунулась маленькая узкая бутыль, привязанная за горлышко верёвкой. Венсель подставил руки, и посылка с воли плавно опустилась вниз. — Пей, это самобулька, — шепнул Чирок. — Бутылку не отвязывай, я её обратно вытащу. Голодный? — Очень. — Лови, — в продух проскользнули один за другим несколько ломтей хлеба и сыра. — Лопай сразу, не храни. Твердь тебе ночью ещё скинет. — Что слышно? — спросил Венсель, торопливо давясь едой. — Ничего доброго. Ракшасня какая-то у нас творится. В каждой крепостице стоит по десятку охранцев, зубатку им в подштанники. Про тебя по взводам всякую жуть болтают, будто ты кого-то там опутал чарами и убил. На твоей старой квартире в Печном проулке был обыск, всё перерыли, и на новой, у Бобров, тоже. Из Храма Земных Вод пришёл старший жрец, принёс Око Правды. Торвин и деда Мироша перед ним будут допрашивать при всём народе, потому как они с тобой часто дело имели и числятся не то свидетелями непотребства, не то вовсе пособниками. Кремень было возмутился, и тоже мигом попал в холодную. Ротный хотел уже лично ехать в Хребтецкую требовать с Гардемира объяснений, да только ему сей миг никак нельзя бросать посад. Намедни из Торма в Мостовую прилетели целой стаей Чёрные Вороны. Засрали всю привратную площадь: шумят, жгут костры, требуют княжьего суда, а чего им надо, говорить отказываются. Из-за них вчера ротный отправил в Городец вестового. Тот нынче вернулся, передал, что князя, как на грех, нету дома: отбыл на переговоры в Элорию и будет назад только в конце луны. Но из-за того, что Вороны бунтуют и в гарнизоне смута, ждать столько нельзя, и потому к нам выехал наследный княжич. Так что суд будет, надо думать, дня через два, раньше княжий поезд сюда не доберётся. — Ничего себе… А дед Мирош и Торвин, они тоже в холодной? — Нет, что ты. Их Бравлин под личное поручительство запер у себя на складе. Хоть будут сыты и не замёрзнут. — Хорошо. А почему ты мне всё это пересказываешь? Я ж теперь преступник и душегуб. — Ты, Барышня, совсем там с глузду съехал от холода? Кто с тобой хоть раз дело имел, наверное знает, что ты и мыши не обидишь. — Спасибо, Чирок, — вздохнул Венсель, сам не ведая, радоваться или обижаться на такое мнение сослуживцев о нём. — Вольху спасибо скажи. Это он выследил, где тебя держат. Ладно, я побежал, а то сюда кто-то из синих курток гребёт. Бывай. — Бывай, — шепнул Венсель, свернулся калачиком на полу и заплакал от бессилия. Ах, если бы на нём не было этой распроклятой колодки!       Самобулька подарила обманчивое ощущение тепла, и очень скоро Венсель, расслабившись, провалился в сон. Разбудило его осторожное прикосновение чьей-то руки ко лбу. Он открыл глаза — и встретился взглядом со склонившимся над ним пожилым благообразным магом в тёмно-синем кафтане. Позади, у входа в клеть, маячил страж с факелом. Мельком покосившись на продух, Венсель понял, что уже середина дня, и весьма этому удивился: за всё время пребывания взаперти ему ни разу не удавалось проспать так долго. А ещё он успел заметить, как дёрнулся стражник в ответ на его движение. Вооружённый воин почему-то боялся его, а вот старый безоружный маг — вовсе нет. — Ваше имя — Венсель Нортвуд, не так ли? — спросил он доброжелательно на западно-загридинском языке. Венсель кивнул. — Очень хорошо, значит, вы слышите и понимаете меня. Я — Мерридин дэль Ари, личный лекарь наследного княжича Милослава Городецкого. Мне поручено оценить ваше телесное состояние и зафиксировать след в силе. Это не займёт много времени. Расслабьтесь, постарайтесь не волноваться. Руки вот так, — лекарь осторожно заставил Венселя вытянуть руки, чтобы колодка оказалась как можно дальше от тела, потом вынул из поясной сумки кристалл и, ухватив его деревянными щипчиками, поднял перед собой, — Дышите ровнее… Теперь задержите дыхание… Всё в порядке, благодарю за содействие.       Упаковав кристалл в коробочку, старый маг собрался уходить. — Мастер Мерридин, — окликнул его Венсель. — В чём меня обвиняют? Долго мне ещё придётся здесь сидеть? Мериддин посмотрел сочувственно, затем проговорил мягко: — Извините, молодой человек, я не вправе отвечать на подобные вопросы. Как только будут собраны все необходимые сведения, состоится суд, и тогда вас, несомненно, посвятят в суть дела. Поняв, что таким образом узнать ничего не удастся, Венсель вздохнул и спросил упавшим голосом: — Тогда вы не могли бы распорядиться, чтобы мне дали плащ? Мерридин опустил глаза, беззвучно пожевал губами и вдруг ответил: — Возьмите мой. Не переживайте понапрасну: несмотря на молодость, княжич разумен и справедлив. С этими словами он снял плащ с тёплой подкладкой и протянул Венселю. — Храни вас Маэль, — поспешно откликнулся тот.       Лекарь ушёл, дверь в холодную наглухо закрылась. Оставшись в одиночестве, Венсель поспешил плотно обмотаться плащом, пока из подкладки не выветрилось живое тепло. Отогревшись слегка, он начал рассуждать спокойнее и пришёл к выводу, что дела его, возможно, не вовсе плохи. Во-первых, Мерридин — личный лекарь княжича. Его визит означает, что княжий поезд уже прибыл в Мостовой посад. Едва ли наследник захочет долго торчать в здешнем захолустье, а значит, так или иначе судьба его скоро решится. Во-вторых, Мерридину позволили оставить ему плащ. Это тоже хороший знак: похоже, никто особо не заинтересован в том, чтобы он простудился и помер. А обо всём остальном вполне можно расспросить ночью у Твердя. Заодно надо будет выяснить, что рискайцы делают в Мостовом посаде. Не его же кормить подрядились, в самом деле?       Однако до наступления ночи произошло ещё одно важное событие. Дверь клети внезапно распахнулась и на пороге возник ротный. В руке он держал фонарь. Позади неловко топтался страж в синей куртке. Бравлин быстро окинул взглядом Венселево обиталище, коротко кивнул своим собственным мыслям и скомандовал: — Перевести по месту назначения. — Но… — заикнулся было чужой страж. — Исполнять! — рявкнул Бравлин. — Приказом княжича задержанного велено разместить в казарме строгого содержания, а не запирать голым в подклеть и морить голодом. И передайте господину Гардемиру, что с охраной задержанного здесь справятся без его помощи. Будет лучше, если он потрудится вообще не приближаться к моим людям до суда.       Так уже к вечеру Венсель оказался в настоящей холодной, и надо сказать, что после Гардемирова гостеприимства она показалась ему вполне уютной. Это была маленькая неотапливаемая казарма в дальней галерейке с окнами, выходящими на поганый двор. Да, одиночные кельи в ней были тесноваты и запирались снаружи на засов, зато в них имелись нормальные койки. А уж когда Венселю выдали войлочное одеяло, кувшин с чистой водой и тусклый масляный фонарь, он и вовсе подумал, что недурно устроился: в иных местах за подобное помещение с постояльцев плату берут.       Сторожем и надзирателем этой обители гарнизонных разгильдяев был дядька Горыня, могучий пожилой стрелок с деревяшкой вместо правой ноги. Из-за полученного в бою увечья в патрули он давно не ходил, но исправно нёс службу внутри крепостицы и уж семь кругов значился бессменным мастером по оружию в Мостовом взводе. Венселю не раз случалось править Горыне больную поясницу, и он помнил старого стража всегда приветливым и добродушным. Однако в этот вечер Горыня был хмур, немногословен, и, поставив перед Венселем миску хлёбовом, буркнул только: — Жуй живее. — Дядька Горыня, у меня с колодкой живее не получается, — ответил Венсель. — Ты уж подожди немного, будь добр. Заодно расскажи: что хоть на воле делается? Суд скоро? — Послезавтра. — Слава Небесным Помощникам. У тебя в гостях, конечно, хорошо, но хочется уже поскорее под небо. — Куда спешишь-то? Если правда хоть половина того, что люди болтают, тогда тебе с княжьего суда одна только дорожка — на плаху. — Ну хоть ты мне скажи, что болтают? А то, похоже, во всём гарнизоне только один я не знаю, в чём виноват. Горыня покосился неодобрительно и сказал: — Мне ваши мажьи разборки без интересу, да и оборотни, в кого не плюнь, сами не без греха. Одного никогда не пойму: ты пошто дитя безвинное убил? Как рука поднялась? Венсель едва похлёбкой не подавился. — Я? И тут Горыню прорвало: — Тогда кто ж? В твоём логове, что в пекаревой клети, след Гардемировой дочки сыскался. И довёл прямиком к канаве, что на Рискайском поганом дворе. Канаву ту почистили, много всякого любопытного из неё выловили. По всему выходит, что Вороны не на пустом месте бузят: кто-то за последний круг хорошо посадских оборотней проредил. Вожан, Ярун Воронёнок, Белёна Чёрная Псица… — Причём тут Вожан? И никакого Воронёнка я знать не знаю, — ошарашенно выдал Венсель. — Говори мне. Пол Старокозлиного проулка видало, как вы с ним перед кабаком на кулачках махались. — И Белёна… Она же в лес ушла. Разве нет? — Не успела. Она, конечно, задрыга была знатная, не таким, как ты, головы морочила, да только вот нашёлся и на неё окорот. Кудеяр подтвердил, что ты ей с Муравкой подарки слал, а после она пропала. Теперь нашлась вот, в канаве. И малец вместе с ней, которого она ещё в Велирадовом доме от Вожана прижила. — Ой, — с трудом выдавил из себя Венсель и уронил ложку. — Это не я. Помолчав немного, Горыня вздохнул и сказал глухо: — Может, и впрямь, не ты. Бравлин вот не верит, говорит, жидковат ты для таких выкрутас. Только концы-то все ведут к тебе. Ежели княжич в твоей невиновности не убедится, ничто тебя не спасёт от казни, кроме, разве, суда Речной Хозяйки. Венсель встрепенулся с надеждой. — Что за суд Речной Хозяйки? Речная Хозяйка — кто она? — На самом деле, так говорят, когда остаётся только с моста да в реку головой, — сказал Горыня, а потом, понизив голос, добавил смущённо: — Речной Хозяйкой прозывают хранительницу Ночь-реки, элту Ночну. — Я думал, этлы только в сказках бывают. — Любой из лесных знает, что это не так. Жрецы, конечно, за подобные речи не похвалят, но я тебе расскажу. В прежние времена если вдруг меж людей заходил спор, и человека в чём скверном обвинили, а он обелить себя не может, то и обвинителя, и ответчика — обоих опускали в воды Ночь-реки. Потом доставали. Речная Хозяйка — она никакой неправды не терпит. Кого помиловала, о том и люди считали, что человек перед ними чист. Это было давно, до постройки Ограды, когда Ночь-реку ещё не перегородили под мостом решёткой. После Речная Хозяйка обиделась на людей и перестала являться им выше Мостовых ворот, но омут под ними до сих пор считается местом особым. Там, над рекой, всегда судят. Отопрут ворота, пусть даже и посреди хляби, и прямо под ними, так, чтоб всем и на площади, и с лесной стороны было видно, установят для князя стулец. Обязательно принесут три ветви: иву, сосну и тёрн. Жрецы, конечно, своё Око Правды тоже притащат, но в старые времена такого не водилось, только живые ветви укрепляли в поставец, чтобы хранители всё слышали и не дали солгать. Того, кого числят повинным, ставят у самого края моста, над омутом, и все, кто что против него имеет, выйдут на мост и скажут своё слово, а он им должен ответить. Князь же выслушает и решит, кто из них прав, а виновному присудит наказание. Да что я тебе тут… Сам скоро всё увидишь. Доедать-то будешь? Венсель в задумчивости отрицательно помотал головой. — Тогда давай миску. Пошёл я, а ты, чем попусту в носу ковырять, молись Небесным Помощникам, да думай, чем можешь перед людьми себя обелить.       День накануне суда с утра казался бесконечным. Венсель маялся, кружил без остановки по своей келье, хлебал воду, а на приносимую Горыней еду даже смотреть не мог. Надзиратель его расстроенно качал головой и ворчал себе под нос: «Чего теперь поститься-то? Хоть бы пожрал напоследок». Но Венсель, ничего не слыша, продолжал бродить кругами, словно волк в клетке, а время неумолимо утекало, как с небес вода. В крепостице пробили вечернюю склянку, затем полуночную… Измучившись, Венсель прилёг на койку, как ему казалось, всего на мгновение, потом открыл глаза — и увидел, что за окошком занимается рассвет.       В его келью, тяжело прихрамывая, вошёл Горыня, сосредоточенный, даже торжественный, с ведром горячей воды в руках. Венселю вдруг вспомнилось, как Вожановы тётки обмывали и обряжали своего мужа в последнюю дорогу: что-то смутно похожее чудилось ему в неторопливых движениях стража. Горыня же, ни слова не говоря, принялся готовить своего подопечного к выходу в мир: умыл, слегка причесал, сурово хмурясь, отряхнул с рубахи пыль. От Венселя почти никакого участия не требовалось, Горыня передвигал и поворачивал его, словно безжизненную куклу, а Венсель подчинялся, пребывая в бездумном оцепенении. Он уже устал ждать, надеяться, волноваться, переживать, прокручивая в голове события прошлого круга… Хотелось только одного: чтобы поскорее всё завершилось. Хоть чем-то. Наконец, Горыня повернул его за плечи и легонечко подтолкнул к выходу. За дверью ждал незнакомый страж.       Снаружи мелко моросил промозглый дождь. Рубаха Венселя почти сразу пропиталась водой, растёртые в кровь колодкой запястья неприятно защипало. На привратной площади всё оказалось именно так, как рассказывал Горыня: она была окружена цепью стражей и полна народу. В оцеплении Венсель увидел знакомые лица — на площади нынче стояли стрелки Рискайского взвода. Вход на мост тоже был перекрыт, и от ворот крепостицы до самого моста ещё две цепи стражей держали пустую тропу. Именно по ней Венселя повели к мосту. Вокруг толкались и галдели посадские, провожая его кто насмешками, кто сочувственными возгласами, кто охранными знаками. Только у самого подъёма на мост шум затих: перед цепью стражей плечом к плечу молчаливо замерли два десятка весьма сурового вида мужиков в чёрных одеждах. За их спинами теснились такие же насупленные и молчаливые тётки, пряча между собой подозрительно тихих детей. «Вороны», — сообразил Венсель.       На мосту гулял ветер. Ворота в Торм оказались распахнуты настежь. У входа в надвратную башню красовался высокий стулец, покрытый ковром. Сидевший на нём княжич откровенно скучал. Вокруг него стояли стражи его собственного охранного взвода в синих подкольчужниках, хмурый Гардемир бумагами в руках, старший жрец Храма Подземных Вод, ротный Бравлин, ещё какие-то незнакомые Венселю люди в дорогих одеждах… Рядом было приготовлено место для писаря, и тот уже во всю возился со своими пергаментами и перьями. Между местом судьи и ничем не огороженным краем моста, ясно видимая ото всюду, высилась подпора с Оком Правды — прозрачным сосудом, наполненным языками яркого бездымного пламени. Три древесные ветви, воткнутые рядом в кадку с землёй, выглядели на его фоне нелепо и сиротливо. Венселя провели к краю моста и оставили там у всех на виду. Колодку, впрочем, с рук не сняли. Теперь он стоял один-одинёшенек над грозно рокочущей водой Ночь-реки, а между ним и собравшимися судить его людьми ярко полыхало Око Правды. — Подсудимый, — строго произнёс жрец. — Глядя в Земное Око Пресветлого Маэля, клянись говорить только правду. — Клянусь, — эхом отозвался Венсель. А про себя подумал: «Попробовал бы кто на моём месте сказать что-нибудь другое». — Могу я приступать? — тихо спросил Гардемир у княжича. Тот в ответ кивнул безо всякого интереса. Гардемир откашлялся, выступил вперёд, развернул одну из своих бумаг и звучным, отчётливым, но совершенно бесцветным голосом начал читать обвинительную запись: — Человек, именующий себя Венселем Нортвудом, вторым сыном рыцаря Ронуальда Нортвуда, до недавнего времени исполнявший обязанности младшего гарнизонного целителя, ныне привлекается к княжьему суду по обвинению в подлоге документов, пособничестве ракшасам, а так же личном злонамеренном колдовстве, повлекшем за собой подавление свободной воли и прекращение жизни безвинных людей. За все эти деяния он и его возможные сообщники должны быть подвергнуты казни через повешение, а их тела выставлены на привратной площади в назидание прочим. Подсудимый, признаёте ли вы себя виновным в этих деяниях? — Нет, — сказал Венсель. — В таком случае вам придётся обелить себя перед богами и людьми, честно и полно ответив на все заданные вам вопросы. Понимаете ли вы меня? — Да. — Верно ли, что вы уроженец поместья Нортвуд, что находится в Западной Загриде? — Да, это так. — Состоите ли вы в родстве с владельцем поместья, рыцарем Ронуальдом Нортвудом? — Да, я его младший сын. Око Правды вдруг зачадило, словно в него подбросили мокрой соломы. Спокойно, будто ничего другого и не ожидал, Гардемир продолжил: — Я берусь утверждать, что человек, называющий себя Венселем Нортвудом, не является тем, за кого себя выдаёт. Господин дэль Ари, подойдите к Оку Правды. Мастер Мерридин, почтительно поклонившись княжичу, вышел вперёд и встал так, чтобы отблески дивного пламени падали на его лицо. — Что вы можете сказать о следе, оставляемом этим человеком в силе? — спросил его Гардемир. — Зафиксированный мною след в силе не имеет особенностей, характерных для загридинских Нортвудов и элорийской ветви их семейства. Однако хорошо просматривается сходство с представителями рода Ортнэ. — И что в этом особенного? — равнодушно поинтересовался Бравлин. — Его матушка — дочь барона Ортнэ. — Но его отцом является вовсе не Ронуальд Нортвуд, — сказал Гардемир таким тоном, будто Венсель подстроил данный факт злонамеренно и собственными руками. Бравлин фыркнул и пожал плечами: — Да какая разница? Ну, гульнула госпожа Нортвуд с кем-то из мужниных друзей. Парень вполне мог ничего об этом не знать. — Напрасно смеётесь, господин Старый Сокол. Этот факт был преднамеренно скрыт. Скоро вы поймёте, почему я уделяю ему столь пристальное внимание. Мирош Серый Гусь! — Здесь, — коротко откликнулся дед Мирош и вышагнул из-за спин стражей на свет Ока Правды. — Расскажите всё, что вам известно о появлении в гарнизоне последнего ученика целителя Итана. Мирош вздохнул, помялся немного и неуверенно произнёс: — После гибели Стаяна Соболя Итану в любом случае требовался новый подручный. Он, видать, имел кого в Загриде на примете, вот и привёз. А может, так, случайно встретил… Око Правды снова подёрнулось чёрным дымом. — Ой, да ладно, — воскликнул дед Мирош с досадой. — Не хотел сказывать, а видно, придётся. Итан мне не велел на этот счёт распространяться, но знал я, конечно, что у него где-то в Загриде сынок от полюбовницы растёт. И потом, всяк, у кого глаза не на заднице, догадаться бы мог, что эти двое по одной мерке скроены. Так к чему об этом на площади орать, женщину в срам вводить? Гардемир кивком велел Мирошу вернуться на место и продолжил: — Скрыв правду о происхождении ученика, целитель Итан не только оберегал доброе имя своей любовницы, но заодно стремился обезопасить и себя, и своего сына. Им был нарушено предписание князя Яромысла, запрещающее представителям рода Ортнэ браки с носителями дара силы. — Так он ведь на ней и не женился, — брякнул кто-то из толпы. Вокруг послышались сдавленные смешки и покашливание. — Соблюдайте порядок, — строго оборвал шутников Гардемир. — Думаю, большинству понятно, чем был обусловлен запрет. Для остальных поясняю: в документе, содержащем предписание князя Яромысла по этому вопросу, имеется особый пункт. Он гласит, что в случае нарушения предписания рождённого от запретной связи младенца следует передать в Храм Потаённого Огня для упокоения, дабы избежать появления мага, силой и склонностями подобного преступному Амарэлю Ортнэ. То, что совершили Амидэ Нортвуд и Итан Стенгрейв, является не обычной интрижкой, а преступлением. Они произвели на свет, вырастили и обучили чудовище. — То, что молодой человек является потомком государственного преступника, не делает преступником его самого, — устало произнёс княжич. — Безусловно. Но сокрытие этого факта насторожило меня и заставило во время служебной проверки внимательнее отнестись к неточностям в прочих документах, к которым имел доступ подсудимый, и подозрительным происшествиям, имевшим место за время его службы. В руках у меня протокол приёма и осмотра тела младшего целителя Вожана Чёрного Пса, заверенный подписью целителя Итана. Сравним указанные в нём данные с рапортом о боевых потерях, составленным командиром Рискайского взвода Велирадом Вепрем. В рапорте указано, что смерть целителя Вожана наступила в результате ножевого ранения в область сердца. Однако в протоколе осмотра тела целитель Итан указывает, что ранение не было смертельным, а скончался целитель Вожан в результате отравления неизвестным ядом, нанесённым на шип колючки. След от шипа, расположенный на щеке погибшего, отмечен в протоколе, но не упомянут в рапорте, ведь подобные травмы при падении в кусты ежевики являются самым обычным делом и едва ли могут повлечь за собой опасность для жизни. Образец яда, выделенный из крови погибшего, вместе с описанием его свойств был помещён целителем Итаном в секретное хранилище Хребтецкой крепостицы. При проверке лазаретной зельеварни мною был обнаружен вот этот флакон, никак не промаркированный и не внесённый в опись лекарственных средств, — Гардемир достал из кошеля и поднял над головой маленький флакончик из чёрного стекла, так хорошо знакомый Венселю и Торвин. — Торвин Валькйоутсен! — Здесь, — отозвалась Торвин, вышедшая к Оку Правды. — Знаком ли вам этот флакон? — Да. — Кому он принадлежит и что за вещество содержит? — Этот флакон принадлежит Венселю Нортвуду и содержит средство, умеряющее боль при ранениях. Огонь Ока Правды остался ярок и чист. — Очень хорошо, — кивнул Гардемир. — Однако, проведя исследование содержимого флакона, я обнаружил, что содержащееся в нём вещество по составу и свойствам полностью совпадает с образцом, помещённым целителем Итаном в хранилище. «Так вот что это была за вонь! И вот почему в зельеварне после тебя остался такой бардак», — запоздало сообразил Венсель. А Торвин, сурово сдвинув брови, громко заявила: — Во флаконе обычное обезболивающее средство. Им целитель Венсель пользовался, когда извлекал мне из ноги наконечник стрелы, да и сам принимал его, когда сломал рёбра, свалившись с лошади. Повернувшись к Венселю, Гардемир сказал: — Тогда потрудитесь объяснить, откуда у вас это средство и почему сведения о нём отсутствуют в описи лекарств. Венсель покраснел, как варёный рак и честно признался: — Это мой собственный флакон, не лазаретный. Купил у одной ракшицы. — То есть вы не отрицаете, что незаконно приобрели у ракшицы яд, которым позже был отравлен ваш сослуживец. Отлично. А теперь вопрос, ради которого я был прислан в гарнизон с проверкой: где протокол осмотра тела целителя Итана и рапорт о происшествии? Венсель только и смог, что нервно сглотнуть: за всеми переживаниями он совершенно позабыл о том, что они с Приглядом были обязаны осмотреть тело умершего и составить соответствующую бумагу. Тем более ему не пришло в голову требовать рапорт с Кремня. Не дождавшись ответа, Гардемир продолжил: — Если я верно понял, эти документы отсутствуют. Тело целителя Итана подвергнуто сожжению, пепел сброшен в воды Ночь-реки согласно завещанию покойного и исследованию не подлежит. Замечательно. Командир Хребтецкого взвода Кремень Пригорец! К Оку Правды вытолкнули безоружного Кремня со связанными за спиной руками. — Опишите подробно события, предшествующие смерти целителя Итана, свидетелем которой вы стали. Зло зыркнув на Гардемира, Кремень демонстративно повернулся к княжичу и начал рассказывать: — Обычное утро было, ничего особенного. Построение, развод. Я отправил патрульных на службу, сам остался в крепостице. У меня конь захромал, так что я собирался показать его целителю во время проверки. Итан пришёл к посту дежурного вскоре после полуденной склянки. Расписался в журнале проверок, пошёл со мной на конюшню… — Не показалось ли вам его поведение необычным? — спросил Мерридин. — Не жаловался ли целитель Итан на плохое самочувствие? — Да обычный он был, как всегда. Зелёный, правда, малость после ночной смены. Хотя… Шли мы по галерее, вроде, неспешно, а он вдруг запыхался. А потом схватился за грудь и упал. Я кинулся его поднимать, смотрю — он, вроде, в обмороке. Я тогда позвал Мироша, мы с ним вместе перенесли Итана в трапезную, на лавки, и позвали из лазарета Пригляда. Пока он там над Итаном руками размахивал, я вызвал Венселя. Тот примчался, но только всё зазря: Итан уже дышать перестал. — Похоже на самый обычный сердечный приступ, — подвёл итог Мерридин. — Зачем тогда было спешить с похоронами? — спросил Гардемир, обращаясь к Венселю. — Жара стояла, как в печке, — подал голос дед Мирош. — Чего ждать-то да мух собирать? — Предположим, — неожиданно согласился Гардемир. — Но тогда где протокол осмотра тела? — Его нет, — еле слышно отозвался Венсель. — Замечательно. Значит, вы согласны, что никаких документов, подтверждающих смерть вашего наставника от естественных причин, составлено не было, и вы дали разрешение на сожжение тела в тот же день. Не слишком ли подозрительное стечение обстоятельств? — Никаких доказательств, что целитель Итан был убит, тоже не имеется, — недовольным голосом проговорил княжич. — Дальше, Гардемир. — Пытаясь получить эти самые доказательства или убедиться в том, что вина целителя Венселя заключается только лишь в скверном ведении служебной документации, я побывал у пекаря Хвата, в доме которого подсудимый снимал клеть. Помещение выглядело нежилым, из принадлежащих подсудимому вещей в нём обнаружились войлочная подстилка, ведро и жестяная миска. Довольно занятный комплект, не так ли? А ещё я там нашёл вот это, — Гардемир осторожно развернул бумажный фунтик и продемонстрировал сперва княжичу, а потом Венселю клок собачьей шерсти. — Это принадлежало моей дочери, безвестно пропавшей вскоре после бала в Городце. Из разговора с хозяином дома я также узнал, что его жилец обладал весьма странными привычками: бегал по крышам, отправлялся в ночные прогулки на поганый двор… Как раз незадолго до смерти целителя Итана подсудимый брал с хозяйского двора лестницу и вернул её перемазанной нечистотами. — Неправда, я её потом вымыл! — возмутился Венсель. — То есть вы подтверждаете, что посещали ночью поганый двор и спускались в канаву с нечистотами. Тогда вас, конечно, не удивят находки, сделанные моими людьми на её дне. При очистке из сточной канавы Рискайского посада были извлечены останки мужчины, опознанного, как Ярун Воронёнок, конюх княжича Благослава, и женщины с ребёнком, опознанной, как Белёна Чёрная Псица. Так же на дне канавы обнаружили женское платье. То самое, в котором была на балу в честь Дожинок моя дочь. Гардемир помолчал немного, собираясь с мыслями, а потом подошёл к Оку Правды и, подняв на Венселя полный лютой ненависти взгляд, сказал: — Где тело моей девочки, мерзавец? — Я в глаза её не видел, ни на балу, ни после, — испуганно отозвался Венсель. Из сосуда с Оком тут же повалили чёрные клубы. — Да? Как интересно… А для кого же тогда это? — в руках у Гардемира появились злосчастные обручья, с горяча отправленные Венселем в посадский фонтан. — Для одной девушки. Это уже неважно. — А я своими глазами видел, как он швырял обручья в фонтан, — вдруг громко заявил здоровенный мужик, стоявший на площади у самого оцепления. — Отказала ему, видать, девка-то, а он её и тогось, — ляпнул кто-то из-за его спины. — А может, она как раз с этим Воронёнком крутила…       Княжич молчал, толпа возбуждённо гудела, всё новые и новые голоса выкрикивали самые невероятные подробности и предположения, а Око Правды продолжало исходить зловещим чёрным дымом. И тогда Венсель не выдержал. Прижав к груди руки в колодках, он крикнул: — Ничего вы не слышите и знать не хотите! Да, я купил по глупости ракшасью росу, но ни разу не использовал её во вред людям! И никого я не убивал, но только никто мне не хочет верить! Что толку от людского суда? Я прошу суда Речной Хозяйки! — и, увидев, что в его сторону кинулись стражи, он отвернулся от Ока Правды и рыбкой кинулся вниз с моста.