Золотце

Началось все, конечно, с того, что она забыла свой телефон. Если бы не это … Одним, словом, с этого, конечно, все началось. «Она» — это Ленка Морозова, тетка моя родная. Я ее так за глаза зову, вообще-то, она — Елена Вячеславовна. Она уже старая, ей, типа, сорок почти, или сорок три даже, я точно не помню. Но я не про нее рассказать собираюсь, а про ее сына Ромку. Ему семнадцать, и он у нее балбес. Не, ну в семнадцать мы все балбесами были, но он — не из этих. Серьгу в носу не носит, и штаны у него по размеру. И еще он — президент школьного комитета и основатель инвестиционного клуба. Это где они у родителей деньги берут и инвестируют их в воздушные замки. Потому что мозгов нет. Так-то он классный мальчик, добрый, вежливый, место даме (это мне, в смысле) всегда уступит, и дверь придержит, и как здоровье спросит — это все у него, даже чересчур есть, но вот мозгами … в маму пошел ребенок, что поделаешь. Литературу он писать умеет, а по жизни … обнять и плакать. Так вот, сижу я, значит, дома, траву курю, и вдруг слышу — то ли глюки подогнало, а то ли музыка где-то. Ну, я, ясное дело, встрепенулась и прислушиваться начинаю — типа, что за незадача. И оказывается, что это не глюки, и не музыка, а просто Ленка телефон забыла. Он у нее «я люблю тебя до слез» играет. Это когда сын звонит. А вы говорите мозги есть, да? Ну вот, тут я, натурально думаю, что Ромка этот, который балбес, он сейчас находится в Филадельфии, со своей ботанической школой. Они там истоки нашей демократии изучают. Так значит, мало ли что у него там — это я думаю так. Может, он там тоскует по мамочке, дай, думает, наберу родной номер. А мамочка телефон посеяла. Ну думаю, нельзя так мальчика обламывать, его тонкая детская организация этого не вынесет. Короче, беру трубку и говорю, игриво так, по-русски: — Алее? А мне оттуда на чистом инглише, мужским басом: — Хеллоу! Могу ли я разговаривать с миссис Мароссофф? И такой это обходительный мужчина, что я прям растаяла и говорю на это: — Морозова — это я. А можешь ли ты разговаривать — это уже от тебя зависит, красавчик! — О, госпожа Мароссофф! — восклицает этот, на другом конце, — как замечательно, что я до вас дозвонился! — О, да! Я тоже несказанно этому рада! — подбадриваю я. — Видите ли, госпожа Мароссофф, — мнется он, — у нас здесь возникла небольшая проблема … — Проблема?! — восклицаю я и намереваюсь упасть в обморок. — О, не беспокойтесь, все живы и почти здоровы … — Почти? — мой голос чуток слабеет и вздрагивает, уже непритворно. Мало ли что там случиться могло с пацаном. — Ну … — мужик в телефоне мнется, мычит и блеет, как будто собирается меня пригласить на свидание. — Видите ли, миссис Мароссофф, тинейджеры … От них много сюрпризов, приходится постоянно быть готовым … — Да говорите вы, — перебиваю я с облегчением, потому что поняла, что ничего ужасного там не случилось, а просто это чудо чего-то натворило, и теперь мне любопытно, что такого мог натворить этот маменькин сынок, что ей на ночь глядя из Филадельфии звонят, — не тяните! — Ну, напились они, короче, — решается мужик. — Сильно. До рвоты. Одному пришлось даже скорую вызвать, но теперь уже все в порядке, — поспешно уточняет он, — все спят. Но, вы же понимаете, мы не можем оставить это без последствий. Я сам тоже отец и понимаю ваше состояние, но … — он снова начинает мяться, но потом решается: — Одним словом, другие мальчики, все, единогласно утверждают, что спиртное принес именно Роман. — Вот паршивец! — восклицаю я не слишком натурально, пытаясь одновременно понять почему у меня ни с того ни с сего начало колотиться сердце. То ли трава «втыкает», а то ли … То ли в моей белокурой обкуренной головке начинает зарождаться план. Ленка с мужем на Арубе до воскресенья, у них такой план и был — сбагрить чадо в Филадельфию, а самим, пока он там изучает нашу демократию, устроить себе романтический уикенд. А если этого артиста завтра из колыбели демократии выпрут … — Я за ним приеду, — заявляю я решительно. — Завтра же с утра. Спасибо за звонок. — Ну что вы, не стоит благодарности, — мужик на том конце — сама вежливость. Я его понимаю, он сейчас чувствует охренительное облегчение от того, что трудная часть разговора закончена, а я до сих пор не упала в обморок и не бьюсь в истерике. Ему приятно, как он здорово и дипломатично донес до меня неприятные новости, и теперь охота полюбоваться собой и поиграть в политес с дамой. — Я ведь все понимаю, поверьте. Мы все были в таком возрасте. Знаете, как это бывает, они просто, так сказать, испытывают границы дозволенного. Я уверен, что ваш сын — замечательный ребенок, он уже осознал свою ошибку, даже расплакался … «О, он еще не так расплачется», — думаю я кровожадно, а в слух говорю сухо: — Спокойной ночи, — и вешаю трубку. Потому что нефиг мне рассказывать, какой у меня «сын замечательный ребенок», после того, как своего ребенка научил на кого свалить добычу выпивки. Как только я распрощалась с обходительным джентльменом, телефон начинает снова трезвонить. На этот раз, звонит само чудо, собственной персоной. Я задумчиво гляжу на экран, раздумывая брать трубку или нет. С одной стороны, прикольно было бы сейчас послушать, как он жалобно лепечет о том, как он ужасно переживает и сожалеет, и все такое, но с другой … С другой, думаю, будет лучше подольше его помариновать. Пусть побесится пока и попереживает, что мамочка, после разговора с его шапероном, лежит в обмороке и пьет валерьянку и не может на телефон отвечать, или, может, вообще больше разговаривать не желает со своим чадом. «Ты мне больше не сын!» — восклицаю я патетически и вырубаю телефон. *** Наутро, я проснулась не слишком рано, даже еще повалялась в кровати, чтобы они там, и особенно оно — чадо, то есть, - чтобы, значит, не думали, что я с утра пораньше, как оглашенная сорвалась с места и, ни кофе не попив, ни телек не посмотрев, кинулась туда, выручать свое золотко. Пусть помаринуется еще. Выпив кофе и неспеша выкурив сигаретку, я включила ленкин телефон и с удовольствием прослушала все восемнадцать жалобных сообщений от чада. Первые шесть или восемь было трудно разбирать, видно, золотце было еще пьяное, и язык заплетался, но слезки в голосе все равно слышны были отчетливо. Зато из последних уже было совершенно ясно, что парень находится на грани истерики: — Ну мамуля, ну почему ты мне не отвечаешь?! Я не знаю, что мне делать, я очень тебя прошу, позвони мне, ну пожалуйста, мамочка! Здорово, правда? Я чуть сама не расплакалась от такого жалобного голосочка! Я прикинула, что ехать мне туда, в колыбель эту, часа полтора, если без пробок, и решила, что можно, пожалуй, уже выезжать, к обеду дома будем. Всю дорогу, телефон продолжал трезвонить. Я не стала выключать, чтобы иметь удовольствие прослушивать новенькие сообщения в реальном времени. Ромка, правда, по-видимому, вконец отчаялся, так что почти ничем, кроме всхлипов, меня не порадовал. К машине его вывел, похоже, вчерашний шаперон — плюгавенький мужичонка лет сорока, в лысине, коротковатых джинсах и больших очках с тостыми линзами. Он крепко держал пацана за локоть, как будто боялся, что наше золотце совсем с катушек съедет и ударится в бега. — Миссис Мароссофф? — поинтересовался он удивленно, заглядывая в окно машины. — Я ее племянница, — объяснила я честно, поскольку надеяться сойти за мамашу чада, слава богу, мне не приходится. — Елена, к сожалению, не смогла присутствовать … Марш в машину! — рявкнула я строго, метнув грозный взгляд на зареванную мордашку чада, которое выглядело так, будто вот-вот начнет задавать вопросы. И добавила на всякий случай: — И чтоб ни звука! Золотце удивленно всхлипнуло и полезло … почему-то, на заднее сиденье. Может быть, надеялось, что мамаша к нам по пути подсядет, оставило место для нее. Шаперон сделал слабую попытку завести разговор, но я пресекла ее на корню, мило улыбнувшись и подняв кверху руки, как будто собралась сдаваться в плен: — Я — только водитель, совершенно не в курсе. Миссис Морозова попросила меня заехать за сыном. Она вам сама позвонит позже. — О, конечно-конечно, — засуетился мужик. — Я ведь, собственно, тоже ни при чем, я — просто шаперон. Миссис Мароссофф придется обсудить этот инцидент с администрацией школы … и, видимо, с полицией. Вы же понимаете, я не мог не сообщить … — Я понимаю, — буркнула я, трогая машину с места, и закрыла окно. Черта с два он «не мог»! Наверняка ведь, звонил и просто упивался чуством собственной значительности и праведности. Ну и, заодно, тащился от того, что можно подгадить нашему золотцу, убавить на одного количество конкурентов в гонке за окончание школы с отличием. Ладно, уж, бог ему судья. То, что я собираюсь сделать — тоже к высокоморальным поступкам не отнесешь. Попало наше чудо из огня да в полымя, одним словом, ох, попало … *** Какое-то время в машине было тихо, если не считать ромкиных всхлипов, замаскированных под шмыганье носом. Видимо, пацан, набирался храбрости, попутно пытаясь поймать мой взгляд в зеркале, чтобы угадать по нему мое настроение. Меня это устраивало, пусть помучается подольше, это должно его подготовить к тому, что его ожидает дома. Так что, я тоже молчала, исподтишка разглядывая в зеркале его перепуганную морду. — Свет, а … мама … где? — наконец, выдавил он медленно, с паузами таким длинными, как будто все наделся, что я и так догадаюсь, что он хочет спросить, и ему не надо будет продолжать. Я догадалась, конечно, но на выручку кидаться не стала, так что, до вопросительного знака ему пришлось добираться своим ходом. — В больнице! — кратко буркнула я в ответ и снова замолчала. Пусть дальше думает. — Как в боль. — поперхнулся он, и я увидела в зеркале, как его, округлившиеся от страха глаза, быстро наполняются слезами. — Как в больнице? А … папа? Замечательный вопрос. Я хотела было ответить, что папа, мол, в срочной экспедиции за Полярный Круг, но, подумав, решила, что лучше просто промолчать, и надменно дернуть плечом, сигнализируя, что на глупости я реагировать не намерена. Золотце помолчало, сосредоточенно пыхтя, и решило, все-таки, поинтересоваться, снова с длиннющей паузой между словами: — А … что с ней? — Тахикардия, — бросила я односложно, рассудив, что ребенок имеет право знать до какого диагноза довел мать своим алкоголизмом. — Из-за меня? — выдал он следующий перл, громко хлюпнув. Мне бы, конечно, лучше было бы снова промолчать, но я не удержалась и фыркнула: — Нет, блин, из-за меня! На этом любопытство чада иссякло, и оно совсем скисло и замолчало, спрятав мордашку в ладони. Так, молча, мы и доехали до самого дома. Припарковав машину, я вылезла наружу и, открыв заднюю дверь, пригласила золотце выходить. Ромка выбрался из машины и жалобно посмотрел на меня: — Свет, а я куда теперь? — В детский дом, — процедила я с интересом разглядывая его несчастную мокрую морду, — куда же еще. — Не, ну правда, Свет, — проныл он умоляюще, — я серьезно. Мне туда нельзя, наверное, к ней? Чтобы хуже не стало? — Пошли, — я развернула его за плечо ко входу в дом, шлепнула ладошкой по заду, чтобы начинал движение, и, уже на ходу, бросила ему в спину свой козырь: — не парься, на Арубе предки твои. Они ничего не знают … Пока. — Как на Арубе?! — он остановился как вкопанный и снова повернулся ко мне, и на морде его я, как и ожидала, увидела не злость, а растерянность и надежду. — Не знают? — переспросил он неуверенно. — А … зачем … Зачем же ты?.. — Да так просто, - усмехнулась я. - Дурень ты, Ромка, потому что, вот все над тобой и издеваются, как могут. Ты иди, иди домой-то, не стой на улице, как памятник немецко-фашистким захватчикам. Я снова повернула его в правильном направлении и повела к дому, обняв за плечи.