Золотце

- Светка, ты чего, спятила? — спрашивает золотце хрипло и так растерянно, как будто на полном серьезе думает, что у меня крыша отъехала. — Сам ты спятил, — обижаюсь я. И добавляю сварливо: — А че ты думал, интересно, что тебя по головке погладят за твои художества? Я тебе чисто по-родственному выход предлагаю, а ты еще кочевряжешься, как будто это мне надо. Он стоит возле окна, прижавшись спиной к стене так плотно, как будто пытается проникнуть сквозь нее на улицу. Вид у него — самое то, что надо. В смысле, несчастнее некуда. Морда ярко-розового цвета, с вертикальными темными полосками от слез. Широко раскрытые глаза смотрят на меня со смесью ужаса, стыда и мольбы. Подбородок ходит ходуном и дрожит, а губы, стиснутые из последних сил, кривятся и растягиваются. Он все еще пытается сдержаться, но я знаю, что это не надолго. Одна рука заведена за спину, как будто пытается там прикрыть то место, которое у него уже, прямо скажем, обречено. Вторая нервно теребит пуговку на джинсах. Большая блестящая слеза лениво переваливается через нижнее веко и медленно ползет вниз по щеке, оставив на реснице сверкающую бриллиантами капельку. В глазах, кроме слез, видна отчаянная работа мысли. Золотце изо всех пытается врубиться в ситуацию. В кои-то веки. Обычно-то, его такие мелочи не занимают, вместо того, чтобы пытаться владеть ситуацией, как поступаем мы, менее золотые, он предпочитает просто ее ингнорировать. Но меня особо не поигнорируешь. Я — посреди комнаты, лицом к этому чуду. В руке у меня тонкий кожаный ремешок, который я нашла в ленкином шкафу. Я сложила его вдвое и тихонько постукиваю петелькой по второй руке. Несколько раз я пробую ударить чуть сильнее — надо же испытать орудие — выходит очень даже чувствительно. Хотя, глядя в его круглые мокрые глаза, черные от расширенных на всю радужку зрачков, я понимаю, что то, что будет больно, наверное, беспокоит его сейчас меньше всего. Меня бы на его месте это совсем бы не беспокоило. Интересно, как бы я себя вела на его месте? — Ну что? — спрашиваю я нетерпеливо. — Долго еще ждать? Он глубоко вздыхает с хриплым, прерывистым звуком, расстегивает, наконец, злополучную пуговицу, едва не оторвав, и стягивает свои, по-тинейджерски, чересчур широкие штаны вниз, открывая вид на большие желто-оранжевые «семейные» трусы в трогательных цветочках. Под ними, что-то оттопырено, не менее трогательно, и очень отчетливо, не смотря на размер трусов. Похоже, он натянул их слишком высоко, когда от меня шарахался. Теперь вот жалеет. Это видно по морде, на глазах из светло-розовой превращающейся в темно-бордовую, когда он проследил за моим взглядом. — А дальше? — подсказываю я, поняв, что он, похоже решил, что приказ «раздеться» уже выполнил, и делаю движение пальчиком, как будто хочу подцепить им за резинку трусы и стянуть их вниз. — Может, так? — ноет он жалобно и шмыгает носом. — Ну, Свет, давай так, а? Ну че ты, зачем? — Нет, — отрезаю я сурово. — Не «может». Что тебе, пять лет, что ли, чтобы через трусики тебя лупить? Давай, не тяни резину! Будь мужиком. Сумел напортить, сумей и ответить. «Быть мужиком» — это, я знаю, им очень важно, особенно таким вот ласковым балбесам с низкой самооценкой. Ему надо постоянное подтверждение своей мужественности. И надрался он, конечно, тоже из-за этого, а не потому, что ему блевать нравится. — Свет, ну стыдно же! — он уже почти кричит, и голосок срывается на дискант, как у ребенка. Да уж, «мужик» … — Не ори, — предупреждаю я. — А то соседи придут — вот тогда будет стыдно. Это — конечно, полная чушь. До соседей отсюда и рев бизона не долетел бы, а не то, что этот детский лепет. Но, как ни странно, угроза помогает. — Све-е-ет, ну пожауйста! — скулит он почти шепотом. — Ну Све-е-ет, ну, я что хочешь сделаю! Буду как раб у тебя, ну пожалуйста! О как! В рабство ко мне он продаться согласен, а достоинство свое засветить — это слишком стыдно ему. Странные люди. Хотя, если вдуматься, ничего странного, конечно. Обычная неуверенность. Ему ж никто никогда не говорил, что у него там все в порядке. А они, золотцы эти, настолько затюканы по жизни, что, пока из авторитетного источника подтверждение не получат, ни за что на свете своему собственному мнению не поверят. Поэтому страшно. А вдруг я плохо оценю его достояние? Прикольно было бы, если бы он сейчас упал на колени и так поумолял бы, ползая у меня под ногами. А потом еще порыдал бы немного, обняв руками мои ноги и уткнувшись носом в бедра. Заставить что ли? Эх, времени маловато. Ладно, может, позже … — Может, тебе помочь? — предлагаю я любезно и делаю шаг вперед, протягивая руку. Он шарахается от меня, как от прокаженной, трахается затылком об стенку и, вцепившись обеими руками в резинку трусов, тянет их кверху, одаривая меня одновременно взглядом затравленного зайчонка. Похоже, это чудо вообще никогда не пороли до меня. — Ну, как хочешь, — я пожимаю плечами и демонстративно отворачиваюсь, доставая из кармана телефон. — Пойду Ленке звонить тогда, пусть она сама … Договорить не успеваю из-за отчаянного вопля, почти визга, за спиной: — Света, ну не надо! Оборачиваюсь и вижу, наконец, наше золотце голеньким, с трусами, спутанными вокруг щиколоток. Он ревет навзрыд, вздрагивая всем туловищем, и причиндалы, которые он, почему-то, даже не пытается прикрыть рукой, болтаются и раскачиваются в такт его реву. Красная мордашка залита слезами и искажена несчастной, жалобной гримаской. Я беззастенчиво пялюсь на его достоинства, слегка покачивая головой вслед за их колебаниями, и отмечаю про себя, что все там у него в порядке, и нечего было такую уж тайну из этого делать. Нормальные вполне достоинства, хотя, на мой вкус, и мелковаты, но ничего аномального. — К стене повернись, бестолочь, — подсказываю я, и он стремительно разворачивается на сто восемьдесят градусов, так, что моему взгляду открывается вид на симпатичную кругленькую попку. Я не могу, да и не особенно стараюсь, честно говоря, отказать себе в удовольствии и, подойдя поближе, кладу ладошку на мягкую розовую булочку, которая от моего прикосновения сжимается и становится твердой, как камень и, под новый взрыв жалобного рева, медленно провожу рукой по гладкой прохладной коже. Потом медленно отвожу руку в сторону и звонко хлопаю по тому месту, которое только что погладила, заставляя бледный шарик мгновенно вспыхнуть красным румянцем, таким же, каким уже горят ушки нашего золотца. — Ну чего ревешь, как девочка? — спрашиваю я брезгливо. — Страшно? Пацан отчаянно мотает головой, давясь рыданиями, которые изо всех сил пытается подавить. Ну конечно. «Мужчина не должен плакать от страха и от боли», или еще какая-то банальность в таком духе. Все еще боится, что я посчитаю его плохим мужиком. — Нагнись немного, — велю я ему, когда рыдания затихают, — и упрись руками в стену. Начнем, пожалуй. Ромка подчиняется немедленно и беспрекословно. Я понимаю, что дело сделано: я сломала его и заставила подчиняться. Теперь он — мой. — Повернись ко мне лицом и попрыгай! — приказываю я, не столько, чтобы убедиться, сколько для забавы. По классике, он сейчас должен спросить «как высоко, мэм?», но меня удовлетворяет и более скромное достижение. Золотце безропотно поворачивается, засовывает ладошки между бедер, зажимая ими всю свою красоту и несколько раз невысоко подскакивает, не сводя с меня своих несчастных мокрых глаз. — Хорошо, — киваю я, — а теперь еще раз, только руки за головой. Пацан медлит всего секунду. Всхлипывает, кладет руки на затылок, растопырив локти, и снова несколько раз подпрыгивает, потряхивая беззащитными причиндалами. — Ну вот! — я очень довольна. — Видишь, ничего страшного. Ты не бойся, кстати, у тебя там, — я кивком указываю ему между ног, — все в порядке, можешь не стесняться. Конечно, эта успокоительная фраза производит прямо противоположный эффект: уши и щеки золотца, которые начали были бледнеть, снова ярко вспыхивают красным, сравниваясь оттенком с цветом кончика носа, покрасневшим от продолжительного рева. Я удовлетворенно киваю: — Давай, обратно к стене лицом, нагибайся, как я велела. Ромка покорно поворачивается и замирает, согнувшись и уперев ладошки в стенку. Только изредка, всхлипнув, вздрагивает всем телом, от узких плечей до круглой аккуратной попки. Несколько секунд я молча любуюсь этим зрелищем, раздумывая, чем заняться дальше. Пауза затягивается, и мальчишка, нагнув голову выглядывает из-под руки и недоуменно смотрит на меня. — Я разрешала поворачиваться? — грозно спрашиваю я и взмахиваю зажатым в руке ремешком, со свистом рассекая воздух. Парень испуганно отворачивается и возвращается в прежнюю позицию. — Вот так, другое дело, — хвалю я и объясняю: — раз уж попал в такое положение, не усугубляй, понял? — кажется, я окончательно вошла в роль учительницы жизни и старшей наставницы. А че, это, пожалуй, прикольно. Может быть, если научить его уму-разуму, и он не будет таким законченным балбесом, то очень даже ничего парнишка получится. Вон какая попа у него симпатичная, и вообще все при нем, можно сказать. Нормальный парень, короче, на вид. Пока не шевелится и рот не раскрывает. Ну ладно, чего тянуть-то, надо переходить к делу, не отходя от кассы. В смысле, пока еще горячо, а то вон, у него уже слезки все высохли почти, непорядок. Я делаю шаг назад, чтобы удобнее было размахиваться, поднимаю руку повыше и сильно, сплеча, опускаю ремешок сверху на удобно выставленное полушарие, на котором мгновенно вспыхивает красным ровненький узкий след. Мальчишка подскакивает на месте и издает слабый писк, изо всех сил стараясь не заорать. Ну еще бы, мужик же не должен от боли … Ничего, про других мужиков не знаю, а этот у меня будет орать еще, никуда не денется. Не давая передышки, я снова замахиваюсь и бью так же сильно по второй половинке. Люблю симметрию. Ромка снова удерживается от крика и, ограничившись громким шипением, отрывает руку от стены и прижимает ее к попке, пытаясь унять боль. — Руку на место! — командую я строго. — В следующий раз, по руке получишь, имей в виду. Золотце подчиняется не сразу, целую секунду, или даже три, продолжает тереть и мять место удара. Я начинаю терять терпение и заношу ремень, чтобы хлестнуть по непослушной руке, но он одумывается в последний момент, возвращает руку на стенку, и ремень снова впечатывается в оставшуюся без прикрытия ягодицу. Снова писк, на этот раз уже больше похожий на вскрик. Я бью сильно и без остановок. Вошла в ритм и стала равномерно разукрашивать вернюю часть его задницы. Вверх-вниз-шлеп, вверх-вниз-хлесть. Правая-левая-правая-левая. Он бы уже орал благим матом, но удары сыпятся слишком быстро, не давая ему возможности набрать воздуха для полноценного вопля, поэтому, пока что слышны только какие-то обрывочные всхлипы и попискивания. Ромка подскакивает и пританцовывает ногами после каждого удара, виляя задом, как будто хочет его спрятать, но ладони мужественно прижимает к стене, как приклееные. Это правильно, он знает, что я слов на ветер не бросаю. Сделав в таком темпе ударов пятнадцать или двадцать, я останавливаюсь, потому что, во-первых, запыхалась, а во-вторых, надо бы сменить ракурс. Опустив руку, оглядываю плоды своих трудов. Ромкина попка равномерно разукрашена ярко-красными полосочками сверху, сливающимися друг с дружкой и кончающимися где-то посередке ягодиц, в самой выпуклой части. Дальше, книзу и с боков, краснота постепенно сходит на нет. Сейчас мы это исправим. Пацан часто и шумно дышит, всхлипывая и дергая плечами при каждом выдохе, но держится молодцом пока — истерик не закатывает, и даже рук со стены так и не убрал. — Хватит, Свет? — не то спрашивает, не то предлагает он, снова повернув ко мне мокрое лицо и шмыгая носом совсем по-детски. — Нет пока, — отвечаю я, помахивая ремешком. — А что, больше терпеть не можешь? — Могу! — сразу насупившись, отвечает он и даже делает попытку гордо вскинуть голову. Не слишком хорошая идея, когда стоишь без штанов с оттопыренной попкой. — Ну раз можешь, значит продолжим, — заключаю я. — Когда не сможешь больше — скажи, там поглядим. — Свет, ну … — начинает он, но закончить не может из-за слез в горле. Громко всхлипнув, снимает руку со стены, ладонью кое-как утирает лицо, залитое слезами, и быстро возвращает ее на место. — Ну ты хоть скажи сколько еще! — умоляет он, видимо осознав в какое положение попал: либо признаваться, что не можешь терпеть (не мужик!), либо получать целый день, пока мне не надоест. — Много, — заявляю я безжалостно и снова заношу ремень, я уже отдохнула. — Давай, поворачивайся. И ноги пошире раздвинь, а то мне неудобно, — добавляю капризно. Шумный вздох-всхлип — и пацан покорно выполняет распоряжение. С расставленными так широко ногами трудно стоять ровно, и он теперь согнут сильнее, так что голова болтается между упертых в стену рук. А с другой стороны, между раздвинутыми ногами, теперь хорошо видно его достояние, вяло раскачивающееся из стороны в сторону, как маятник. Сейчас я придам ему скорости. Я размахиваюсь и снова начинаю методично хлестать симпатичную попку, в том же темпе, что и раньше. Теперь я взялась за боковые поверхности, так что рука ходит не вверх-вниз, а вправо-влево, симметрично накладывая параллельные горизонтальные стежки с обеих сторон, каждый следующий чуть ниже предыдущего. Мальчишка снова пищит, скулит, пыхтит и дергает попой из стороны в сторону, от чего маятник между ног мечется туда-сюда в бешеном темпе, а я не каждый раз попадаю куда задумала, приходится возвращаться и повторять. Сам виноват. Иногда из-за его дерганности, ремень впечатывается не в розовую нетронутую целину, а в красную, уже раскрашенную и воспаленную кожу выше. В таких случаях, писк становится совсем уж жалобным, а иногда, рука даже отрывается от стены, но к попке благоразумно не тянется — мальчишка только быстро проводит ей по лицу, утирая слезы, и снова упирается в стену. Приятная краснота покрыла уже три четверти попы, только самый низ остался необработанным. Я решаю закончить этот этап одним махом и без остановки продолжаю размахивать рукой в новом направлении, снизу-вверх, впечатывая ремешок теперь в нижнюю половинку, над самой складочкой. Мальчишка, видимо ожидавший передышки, от такого разочарования забыл, что надо быть настоящим мужчиной и теперь жалобно взвизгивает от каждого удара, подскакивая на цыпочки, чтобы отнести попку подальше от ремня. Это он зря делает — я размахиваюсь сильнее, чтобы компенсировать это его движение, так что, в результате ему прилетает больше, чем могло бы. Закончив раскраску — теперь его попка равномерно красная, как хорошее спелое яблочко — я опускаю руку, и он тут же оборачивается и смотрит на меня с мольбой и надеждой в блестящих от слез глазах: — Хватит, Свет? «Хватит? Как бы не так! Сейчас только начинается самое интересное!» — Вставай на коленки, — командую я, и он с готовностью бросается на пол и складыввает руки домиком, как будто собрался на меня молиться: — Светочка! У-ууу … Я … хлюп … все понял, … а-ааа … хватит уже, … у-ууу … ну пожалуйста! — тараторит он быстрым жалобным дискантом, перемежая слова всхипами и тихими подвываниями. — Да не так! — фыркаю я, отступая назад, пока он не набросился целовать мои ноги. — Задом ко мне повернись, дурень, локти и лоб на пол. Он замирает на секунду, и я наблюдаю, как слезы быстро наполняют его расширенные глаза и переливаются через нижние веки двумя сплошными ручейками, а он в это время начинает меленько дрожать, сдерживаясь, и, вместе с первым отчаянным рыданием, прорвавшим слабую оборону, неуклюже разворачивается на коленках и нагибается, выставив кверху свою красную попку. Я снова отмечаю, какая она у него симпатичная. Вообще, фигура у него — так себе, совсем еще мальчишеская, неуклюжая, руки и ноги слишком длинные и тонкие, плечики узковаты, грудь слишком плоская … А вот попка — тут есть на что посмотреть, как ни странно, особенно сейчас, в таком выигрышном ракурсе, когда она оттопырена, так, что ее удобно разглядывать с разных сторон. Круглая, почти идеальный шар, если глядеть сзади и сверху, как я, немного выступающий со всех сторон за контуры остальной скрюченной фигурки аппетитными правильными выпуклостями. Он, похоже, и правда, надеялся на то, что экзекуция закончится так скоро, и, когда я его сурово обломала, испытал настоящее горе. Говорят, что самое худшее, для человека — это безысходность. Нифига подобного. К безысходности привыкаешь так же, как и ко всему остальному. Сначала плохо, а потом — рутина. Хуже всего — это отнятая надежда. Облом, другими словами. Не тогда, когда просто мечтаешь, ждешь чего-то изо всех сил, а тебя обломали, это еще не так страшно, самое хреновое — это когда ты уже думаешь, что мечта сбылась, и то, чего ты так ждал, ты уже считаешь своим, и уже раскрываешь свои загребущие руки, чтобы схватить и облизываешься сладко, и разеваешь рот, чтобы откусить кусочек … и вот тут оказывается, что все это — просто мираж, а на самом деле ни хрена у тебя нет, и даже не светит. Вот где впору сдохнуть от расстройства. Вот такое примерно горе, похоже, только что испытало наше золотце, и теперь, стоя раком на полу с поднятым кверху красным кругленьким задом и уперевшись лбом в паркет, ревет и рыдает горько-прегорько, с подвываниями и вскриками на полувздохе. Я стою над ним с ремешком в руке, как Афина Паллада с мечом возмездия и слушаю этот концерт. Интересно, не переборщила ли я? Отогнав сомнения, я снова поднимаю руку, замахиваюсь и начинаю хлестать по симпатичным полушариям, теперь уже без всякой системы и ритма, просто, куда попало, все равно, все уже одинаково красное, не важно. Новые следы от ремешка теперь уже не так заметны на фоне их предшественников. В момент удара, на красном на секунду проступает тонкая белая полоска, которая тут же, на глазах, быстро краснеет и сливается с фоном. Я думала, выпоротая попа должна быть похожа на зебру, но, то ли я постаралась слишком хорошо, то ли враки это все, но моя попка — то есть, не моя, а золотца, конечно, хотя, я бы тоже не прочь такую иметь — похожа скорее на красное спелое яблочко, чем на зебру. Хотя, если внимательно приглядываться, то можно, все-таки, заметить полосочки от новых следов, они чуть-чуть темнее по цвету и немножко выпуклые. Жалко, что я стала так лупить, без системы. Теперь, вместо зебры, получается какая-то тростниковая роща после тропического шторма. Чудо наше совсем плохо переносит последнюю часть экзекуции. Растеряв остатки предрассудков про свою мужиковатость, оно отчаянно взвизгивает после каждого удара, завывает, и умоляет меня остановиться, не радуя, правда, разнообразием выражений, которое, в основном ограничивается чем-то типа «Ну, Светочка-а-а-а» или «Ну пожалуйста-а-а», и еще что-то в таком духе, начинающееся на жалобное «Ну» и заканчивающееся отчаянным «а-а-а», как раз, когда прилетает следующий удар. Я машу ремнем быстро, как могу, чтобы не давать ему слишком много передышки. Это вынуждает его оставаться более-менее на месте, а не пытаться вскочить или прикрыться, хотя, совсем уж неподвижно он, конечно не может — после каждого удара попка сперва поднимается кверху, потом опускается, потом начинает отчаянно вихляться вправо-влево … тут ее настигает новый удар, и все начинается сначала. Коленки от всего этого выбивают чечетку по паркету — наверное, они у него завтра тоже болеть будут, — и мы медленно перемещаемся по комнате в хаотическом направлении, как капельки воды на мембране динамика. Начиналась вся эта история у стены, возле окна, а сейчас мы оказались в центре комнаты, рядом с большим кожаным диваном. Я снова немножко устала, так что, диван оказывается кстати. Я, не глядя, опускаюсь на него, чуть-чуть коснувшись коленкой ромкиной дрожащей попки. Почувствовав прикосновение, он задирает голову поглядеть, что там изменилось и, увидев, что я уселась, снова переполняется надеждой и, не поднимаясь с колен, поворачивается и ползком кидается ко мне, обнимает руками мои ноги, и, пристроив подбородок у меня на коленях, пялится на меня преданными собачьими глазами. Мордашка у него вся залита слезами и время от времени вздрагивает и перекашивается, когда он всхлипывает или шмыгает носом. Кончик носа красный, почти как попа, и под ним тоже мокро, от соплей. Да уж, мужик … Я дотягиваюсь до столика сбоку от дивана, достаю бумажный носовой платок из пачки и бесцеремонно вытираю им ромкину мордочку, как будто он малое дите. Сначала стираю слезки с глаз и щек, а под конец захватываю сопли на губах и под носом, аккуратненько так делаю, чтобы не размазывать их по остальной морде. Золотце вконец офигевает от моей заботливости и нежности, это — как раз то, чего ему сейчас до зарезу надо, чтобы пожалели и приласкали. А кто жалеть будет, хоть бы даже и та самая злыдина, которая только что выдрала до поросячьего визга — это дело десятое. Главное, чтобы погладил кто-то, сказал ему, что он хороший, или, хотя бы не совсем плохой. Стокгольмский синдром в варианте для безмозглых зажравшихся тинейджеров. Короче говоря, он тыкается мордашкой в мои бедра, обнимает руками ноги покрепче и снова начинает реветь, сводя на нет все мои усилия с носовым платком.