Золотце

Вот же незадача. Вообще-то, у меня по плану еще вторая серия была задумана. Сначала заставить его поотжиматься голышом, чтобы не филонить и каждый раз яйцами касаться пола, а если не коснулся, то получаешь сверху по попе, потом поприседать, а потом еще добавить ремешка напоследок. Но второй раз так его обламывать жалко, да еще при том, как трогательно он ко мне льнет, как будто верит, что я его спасу от злой Светки с ремнем … Зря это я с платочком затеяла, надо было сразу обламывать, а теперь жалко. Я кладу руку сверху на его затылок и провожу ладонью по волосам, а второй рукой слегка тяну его к себе за плечо. Он быстро просекает что к чему, проворно приподнимается с колен, забрасывает ноги на диван и пристроив морду у меня на груди, начинает тихонько плакать, иногда слегка подвывая. Я не мешаю ему устраиваться, одной рукой обнимаю за дрожащие плечики, а другой в это время поглаживаю попку, которая сперва напрягается под моей рукой так, что с боков появляются трогательные ложбинки, как на щеках, но сразу расслабляется и снова принимает форму шара — так, наверное, меньше болит. Кожа на попе горячая на ощупь, как я и ожидала, и отчетливо рельефная, чего глазом заметно не было. Я думала, ремешок мой слабоват для того, чтобы от него прям вздутые следы оставались, а оказывается, ничего так орудие. Это потому, что он узкий, давление, значит, большое оказывает. Я осторожно вожу рукой туда-сюда, ощупывая пальцами припухшие зарубки, а он замер, скорчившись в моих объятиях, подтянув коленки к подбородку, как будто маленький ребеночек на ручки забрался, и лежит так, неподвижно, боится, видать, шевелиться, чтобы попку свою не беспокоить. Только время от времени вспомнит про свои злоключения, всхлипнет, вздрогнет всем туловищем и опять замрет, и дышит так прерывисто и с присвистом, щекочет мне плечо. Так мы сидим молча какое-то время, каждый погружен в свои переживания. Моя рука, которая лежит на его спине, чувствует, как он понемногу успокаивается, начинает дышать медленнее и глубже, без рывков и спазмов. Не плачет больше, только шмыгает носом, зарытым в маечку где-то у меня на груди. Ну вот, теперь майку стирать надо. Успокоившись еще немного, он осторожно поднимает голову, стараясь не пошевелиться остальными частями тела, которые я так ласково поглаживаю, и наставляет на меня свои телячьи глазенки, блестящие маленькими слезинками, задержавшимися в ресницах. — Свет, теперь все нормально будет? — спрашивает он глупость с беспокойством и невыразимой надеждой в голосе. — Ты … меня простила? Вот же, блин … Нашел о чем беспокоиться — простила ли я его. Похоже, он слишком свыкся с мыслью, что я заменяю ему его мамочку. — Чего мне тебя прощать? — спрашиваю я индиффирентно, не прекращая водить рукой по шероховатой поверхности. — Ты мне ничего плохого не сделал. Мальчик выглядит удивленным: — А … почему тогда … ? — вопрошает он, расширяя глаза. — Потому что ты дурень, — усмехаюсь я, и добавляю мудро: — Это все для твоего же блага. Кто-то же должен тебя жить научить, если родители не смогли. В жизни-то, все по-серьезному будет, там, если накосячишь, жопой побитой не отделаешься, врубаешься? Услышав про родителей, он оживляется: — Свет, ты им не проболтаешься? Ну это … ты же меня наказала уже, — и добавляет, оправдываясь (опять он со своей мужественностью): — Я не того боюсь, что накажут, что они мне сделают … такого … Просто расстраивать не хочу. И еще … Он замолкает, и я заканчиваю за него: — А еще стыдно, что не оправдал, да? Боишься, что Ленка про тебя плохо думать будет, гордиться не станет и все такое, да? — Да, — соглашается он тихо, — типа того, — ну правильно, когда сидишь с набитой попкой, это здорово располагает к откровенности. В другой раз, хрен бы он кому признался в том, что ему без мамочкиного одобрения жизнь не мила. Не обязательно мамочкино, конечно, но чье-то чужое — его же хрен добьешься, а от мамы добиваться не надо, оно и так есть, главное не профукать его вот так, по глупости. — Не скажешь ей? — уточняет он, очень уж хочется уверенности. Но здесь его ждет очередной облом. Эх, тяжело живется на свете бестолковым оболтусам! — Ну, я-то могла бы и не говорить, — начинаю я медленно, — мне это не нужно … Но … — я делаю паузу, чтобы до него дошло, что сейчас снова будет облом. Он испуганно заглядывает мне в лицо. — Как ты это себе представляешь, Ром? — вздохнув, продолжаю я. — Про вас же там в школу сообщили уже, полицейский протокол составили. Ты думаешь, ты просто в понедельник проснешься и в школу потопаешь, как ни в чем не бывало, и никто ничего не узнает? Ну, ты что, совсем дурачок, что ли? На Ромку жалко смотреть. Он стремительно бледнеет, начинает дрожать и дышать мелко и с перерывами. Похоже, сейчас опять реветь станет. Наверное, даже скоро, судя по трясущемуся подбородку. — Свет … — выдавливает он, стуча зубами, — Свет … ты же … Ну, ты же сказала … — кажется, медленно, но верно, до него начинает доходить, что он только что получил по жопе «за просто так». — Дурень ты, Ромка! — повторяю я в третий раз. — Ничего такого я тебе не говорила, и не могла говорить, потому что это чушь, а я умная и чушь никогда не говорю. Ты сам себе придумал это, потому что очень хотел поверить в такое чудесное избавление, придумал и поверил. Ты и по жизни так делаешь все время. Придумаешь себе глупость и веришь ей, и начинаешь жить так, как будто это правда, потому что это тебе легко, а все что кругом на самом деле делается не замечаешь, чтобы твой волшебный мир не разрушился. Страна розовых пони, понимаешь? Ромка только озадаченно качает головой, ни черта он не понимает, конечно, и реветь пока передумал … думает, раз я с ним разговариваю так спокойно, то значит не все еще потеряно, сейчас я какой-нибудь выход предложу. Придумал и поверил, снова. Надежда умирает последней. Дура. — Ну вот смотри, — снова принимаюсь объяснять я, пытаясь придумать пример попроще и посвежее. — Вот ты вбил себе в башку, что все крутые пацаны должны регулярно надираться до блевотины при первой возможности, а то девочки на них внимания не обратят, и вот — результат, — я легонько хлопаю ладошкой по его попе, чтобы он понял про какой результат я говорю. — Думаешь, девочкам красная задница сильно симпатична? — тут я привираю, конечно, некоторым девочкам, именно она-то очень даже и симпатична, но нашему золотку эта информация, пока, ни к чему … Он вздрагивает и делает движение, чтобы отстраниться от меня, но осознает, что время стесняться уже давным давно прошло и остается лежать как лежал. — И пьяные остолопы девочкам тоже нафик не нужны, — продолжаю я воспитательный процесс. — Девочкам нужны бриллианты и ламбургини или, на худой конец, рыцари, романтика и море цветов, — врубаешься теперь? Он кивает неуверенно: — Понимаю, что ты хочешь сказать, но почему тогда у нас … — Почему у вас девочки ходят в кино с пьяными остолопами, а не с прекрасными рыцарями? — перебиваю я. — Да потому, что вы все там — пьяные остолопы. С кем же им еще в кино ходить?! — и резко меняю тему, пока он меня не подловил, потому что не все тут так просто, конечно, а в глубокие глубины лезть сейчас не стоит, хватит с него глубин на один день, а то его слабые мозги вообще перегреются и зависнут: — Кто бухло принес-то? — Ну … это … я … как бы, — отвечает золотце, запинаясь после каждого слова. — «Как бы»? — повторяю я. — А на самом деле? В другое время, пришлось бы повозиться, чтобы добиться от него нормального ответа, но здесь опять вступает в силу фактор голой жопы. В смысле, когда лежишь с ней голой, на коленках у человека, перед которым собираешься повыпендриваться, то желание выпендриваться быстро иссякает. Это открытие надо взять на вооружение нашим доблестным борцам за безопасность. Злых террористов совсем не надо подвергать страшным пыткам, достаточно просто слегка выпороть, а потом немного пожалеть. — Все договорились, — угрюмо отвечает он. — Каждый понемногу привез, а потом вместе слили все, что было. — Ага, а потом, когда попались, то тебя тоже «слили» побыстрому, да? Как самого виноватого? — Я сам «слился», — возражает он, и я слышу в этом самую настоящую гордость. — Чего всем страдать, когда можно одному? — Ну, ты герой, прям! — я говорю почти искренне. Смехуечки смехуечками, но, при том, как наше золотце боится мамочкиного гнева, такое самопожертвование для него — крутой подвиг, как для нормального под танк броситься. — И что теперь? Будешь страдать за идею? — Не знаю, — вздыхает он грустно. — Что будет-то за это? — похоже, он, наконец, свыкся с мыслью, что что-то, все-таки, будет, и всемогущая Светлана Анатольевна его отмазать не сможет. Ну что же, прогресс — на лице. — Да ничего особенного, — отмахиваюсь я беспечно. — Че ты распереживался-то, я не знаю? Ну в школу позвонят, директриса ваша Ленку вызовет на беседу, поругает там … туда-сюда … Полиция не станет такой фигней заниматься. В школе получишь отстранение от занятий на недельку, отдохнешь и вернешься обратно героем дня. Ничто так не повышает популярность пьяного оболтуса, как отстранение от занятий, можешь мне поверить. Не забудь только слухи распустить, чтобы все знали, что ты на себя чужую вину принял. Все девчонки твои будут, только выбирай. — А … личное дело? — уточняет он робко. В смысле, останется ли след от его художеств в школьном личном деле, которое потом в колледже почитают преподы, схватятся за головы и выпрут потенциального студента в Макдональдс гамбургеры переворачивать. Ну, про это я многое могла бы порассказать, но я ведь уже решила, что нам не до деталей. И вообще, закругляться пора. Я легонько подталкиваю его в бок, чтобы спихнуть с себя его туловище и поднимаюсь на ноги, оставив его, голенького, валяться на диване. Отряхнувшись и одернув маечку, я оглядываю ее на предмет соплей, но нахожу, что могло бы быть и хуже. Да и не так уж это важно, мне же только в машину забраться, а там уже некому на меня глазеть. Дома переоденусь. Я достаю из кармана слегка помятый косячок и сую в рот. Надо же мне успокоиться после такого переживания. — Я думаю … — начинаю я таинственным голосом и делаю паузу, чтобы подкурить. — Я думаю, что никакого личного дела вообще не существует, понял? Это страшилка такая, типа Бугимена, чтобы дети слушались и не нарушали безобразия. По крайней мере, никто никогда своего личного дела не видел, и я никогда не слышала, чтобы у кого-то проблемы были, именно из-за личного дела, а не оттого, что он сам балбес, — выпустив в воздух большое облако пахучего дыма, я замолкаю и смотрю на Ромку — какой эффект произвело мое сообщение? А он уже и думать, похоже, забыл про личное дело — услышал, что ему хотелось — и тут же забыл. У тинейджеров вообще крошечный «объем внимания» (в смысле, количество внимания, которое они могут непрерывно уделять одному и тому же предмету), а уж наше золотце в этом плане любого другого тина за пояс заткнет. — Свет, дай попробовать, а? — просит он, зачарованно глазея на мой косяк. Я слегка офигеваю и, качая головой от изумления, направляюсь к выходу, махнув ему на прощание рукой. Ну, и где же он, интересно знать, воспитательный эффект?